ТРЕК 12: Песня без условий⁠⁠

Локация: поместье Синклера, Вермонт.

Календарь: декабрь, 1956.

Транспорт: Packard Patrician Sedan 1956

Из Нью-Йорка мы выехали поздно — на полтора месяца позже, чем советовало похоронное бюро.

После Копы нас должен был найти Поделл. Вместо него объявился бруклинский воротила по фамилии Шнабель — с сигарой, контрактом и просьбой играть «как в Вегасе». Кто ему сосватал Ленни, он не сказал, но акцент этой рекомендации я узнал бы даже в телеграмме.

Шесть вечеров в неделю мы разносили его заведение на Истерн-Паркуэй, а после полуночи уходили дворами — Тедди знал в Бруклине лазейки, о которых не догадывался даже город, — и джемовали до утра в подвальных клубах, где никто не спрашивал имён. Шнабель платил день в день и чего-то боялся. Точно не нас.

Я ждал, что за фокус с пальмами в камине за нами всё-таки придут. Не пришли. Похоже, той осенью у шёлковых джунглей были заботы поважнее одного пианиста.

Дождь перешёл в мокрый снег, фонари размазывались по лобовому, а Ленни только глубже затягивался сигаретой. Он курил и косился в зеркало заднего вида, проверяя: Нью-Йорк действительно остался позади или просто прикрылся темнотой.

Курт спал, поставив трость между коленей. После Детройта он стал спокойнее, но не мягче. С Куртом это вообще были разные вещи. Никки сидел у окна и что-то беззвучно перебирал пальцами. Тедди молчал и смотрел в пелену за окном.

В последнее время мы все стали молчать чаще.

Неприятная привычка.

Обычно она означала, что каждый наконец нашёл, о чём думать.

Погода совсем испортилась. Мир за лобовым стеклом сузился до размеров капота, и дворники капитулировали первыми. Они лениво размазывали по нему ледяную кашу со скрипучим намёком: смотреть в наше будущее всё равно не стоит. Пару раз я чуть не свернул не туда, но Никки ориентировался в этих местах так же хорошо, как я в своих карманах, и мы наконец вывалились из бурана к поместью Синклера.

Если бы Рождество решило открыть банк, оно выглядело бы примерно так.

Белый дом на холме. Длинная подъездная аллея. Фонари в снегу. Чёрные деревья, аккуратно расставленные вокруг газонов. Все они явно оказались здесь после собеседования.

Packard остановился у крыльца.

Дверь открыл Дживс — в тёмном костюме и белых перчатках. На этом фасаде даже погода выглядела служебной обязанностью.

— Господа, — сказал он. — Мистер Синклер просил передать, что ужин будет подан позже.

Мы вошли в холл.

Там было тепло, сухо и дорого. На стенах висели портреты предков, судя по виду, ещё при жизни запретивших своим потомкам улыбаться. Тем нелепее среди них смотрелась рамка с фотографией, на которой пятеро лыбились в объектив, как будто выиграли Ирландскую лотерею. Один из них показался знакомым.

— Господа, прошу за мной.

Дживс провёл нас не в столовую, а в большую музыкальную гостиную.

Я уже начал привыкать к тому, что у Синклера любая комната рано или поздно оказывалась музыкальной. Или ловушкой. Чаще — и тем и другим. Но здесь не было публики, сцены и условий на конверте. Это было хуже.

За этот год я усвоил — если Синклер оставляет нас в комнате с инструментами, значит, где-то рядом лежит неприятность с хорошей печатью. А тут не было даже внятного повода для паники.

В центре комнаты стояли наши инструменты.

Мой саксофон на стойке, барабаны Тедди, контрабас Курта, рояль для Ленни.

И у камина — Gibson L-5.

Не новая. Лучше. Из тех гитар, на которых время не оставляет царапины, а подписывает рекомендации.

Никки остановился первым.

Он смотрел на неё так, как другие люди смотрят на старые письма, которые не решаются вскрыть. На пюпитре лежала записка.

«Без условий. Без публики. Без меня.

Сыграйте то, что осталось вашим.

Мистер Синклер.».

— Мне это не нравится, — сказал Ленни.

— Тебе многое не нравится, — сказал я.

Курт подошёл к своему контрабасу, проверил струны и сел на край стула. Трость поставил рядом. Тедди провёл пальцем по ободу малого барабана. Ленни открыл крышку рояля, но не сел. Никки всё ещё смотрел на Gibson.

— Ну? — спросил Ленни. — Она тебя укусит?

Обычно Никки вплетался туда, где уже кто-то играл. Подстраивался, спорил. Резал лишнее.

Иногда спасал нас от Ленни, иногда Ленни — от нас. Но первым он начинал редко. Почти никогда. Поэтому, когда он взял первую ноту, мы все почему-то замолчали ещё сильнее.

Фраза была короткая — четыре ноты вверх, одна вниз.

Я уже слышал эту фразу.

Сначала — ещё на первой стоянке, когда Никки сидел на капоте и перебирал струны так тихо, что я решил: он просто разминает пальцы. Потом она всплывала то в стуке колёс, то в прибое, то в чикагской надземке. Видимо, Никки весь год таскал её с собой, как другие таскают запасные носки. Только пользы от неё оказалось больше.

Он сыграл фразу снова, чуть иначе. Теперь она не висела в воздухе, она ждала.

Ленни сел за рояль. Не полез вперёд, не начал украшать. Просто положил под неё мягкий аккорд.

Тедди вошёл щётками. Тихо. Так, чтобы не испугать мелодию.

Курт дал одну низкую ноту, короткую и ровную. Пол вернулся на место.

Я поднял саксофон.

И вдруг понял, что не надо придумывать ничего умного. Я начал после второй фразы. Не соло. Ответом.

Никки даже не поднял головы, но я заметил, как угол его рта едва двинулся. Для Никки это было почти овацией.

Мы играли не блюз, не свинг, не рок-н-ролл.

Не ту новую грязную штуку, которую Ленни вытаскивал из Hammond в Калифорнии.

Скорее, всё сразу и ничего из этого.

Тема Никки шла просто. Почти слишком просто. Но чем дольше мы играли, тем больше в ней проступала дорога: техасская жара, отклик Каньона, мокрый пирс у Алькатраса, чикагская надземка, детройтский гул, нью-йоркский дождь.

Не воспоминания. Просто всё, что прилипло к нам по дороге и не отвалилось даже после нормального ужина.

Ленни наконец не пытался победить песню. Он слушал её. Иногда подталкивал, иногда отходил в сторону. Никки вёл тему, и Ленни позволял ему вести. Это было настолько непривычно, что я чуть не сбился.

Тедди держал темп.

После Чикаго я иначе слышал его барабаны. Раньше мне казалось, что он просто надёжный. Теперь я понимал: надёжность — это не когда человеку нечего скрывать. Это когда у него есть что скрывать, а он всё равно попадает в долю.

Курт играл сидя. Вебер был бы горд. Но недолго.

Потом заметил бы, что Курт всё равно переносит вес на больную ногу, и начал бы ругаться по-немецки. Но сейчас бас стоял крепко, и мы стояли вместе с ним.

Никки наконец поднял голову.

Посмотрел на нас. Не проверяя, не споря — просто убедился, что мы здесь.

Потом сыграл последний оборот.

Четыре ноты вверх.

Одна вниз.

И оставил место.

Мы вошли все вместе.

И никто никому не мешал.

Последний аккорд держался в комнате дольше, чем должен был.

Потом камин щёлкнул поленом.

И где-то за ширмой тихо остановилась магнитофонная бобина.

Ленни повернул голову.

— Нет.

Из-за ширмы вышел Синклер. Домашний пиджак, бокал в руке и абсолютная уверенность хозяина, который не просто подслушивал у двери, а заранее купил эту дверь, коридор и право на возмущение.

— Разумеется, да, — сказал он.

Я опустил саксофон.

— Вы записывали?

— Разумеется.

— А если бы мы сыграли плохо?

Синклер посмотрел на магнитофон.

— Тогда запись была бы короче.

На секунду я хотел возмутиться. Потом понял, что поздно. Если запись что-то и украла, то только звук. Остальное осталось при нас.

Никки сидел с Gibson на колене и выглядел так, будто его только что застали за чем-то неприличным. Например, за выражением чувств.

— Ты весь год это таскал? — спросил я.

— Что?

— Вот это.

Он провёл пальцем по струне.

— Наверное.

— Великолепно. Другие люди таскают запасные носки. Ты таскал мелодию.

— Носки тоже были, — сказал Никки.

Дживс появился в дверях бесшумно, как плохая новость с хорошим воспитанием.

— Мистер Тедди, для вас звонок. Бруклин.

Когда Дживс сказал «Бруклин», Тедди сначала замер. Лицо у него не изменилось, но щётки он положил на барабан очень аккуратно. Слишком аккуратно. Потом поднялся. Никки тоже на секунду посмотрел в сторону коридора — быстро, почти незаметно. У человека с двумя детьми телефон никогда не бывает просто предметом мебели.

Тедди вышел в коридор, через минуту донёсся голос:

— Привет, малышка.

Пауза.

— Нет, я не в тюрьме.

Ещё пауза.

— Да, я тоже считаю, что это хорошая новость.

Трубка с сухим щелчком легла на рычаг. Звякнули колокольчики. Тедди вернулся через несколько минут. Глаза у него были сухие. Но чтобы прикурить сигарету, времени ему понадобилось больше обычного.

Синклер стоял у стола, не сводя с нас глаз. В его осанке и холёном виде сквозила уверенность, но взгляд выдавал сбой в каких-то его внутренних расчётах.

— Пари вы проиграли в Тахо, — сказал он.

— Мы помним, — сказал Ленни. — У меня до сих пор запястье чувствует себя беднее.

— После Тахо я был уверен, что вы разъедетесь, — сказал Синклер. — Потом был Чикаго. Потом Детройт. Потом Нью-Йорк.

— У вас очень дорогой способ вести дневник, — сказал я.

Синклер едва улыбнулся.

— Я ставил на то, что первым уйдёт Ленни.

— Обидно, но разумно, — сказал Ленни.

— Потом на Тедди.

Тедди пожал плечами.

— Тоже разумно.

— Потом на вас, Фрэнк.

— Наконец-то в этой комнате прозвучала настоящая клевета.

— Потом я перестал ставить.

Курт поднял глаза.

— Поздно.

— Именно, — сказал Синклер.

Вот это мне понравилось больше любых объяснений.

Синклер тоже ошибся.

Редкая вещь. Почти как бесплатный коньяк.

Дживс внёс поднос с кофе, коньяком и большим плотным конвертом. Я сразу напрягся. После такого количества конвертов у человека появляется условный рефлекс. Видишь хорошую бумагу — ищешь ближайший выход.

— Успокойтесь, Фрэнк, — сказал Синклер. — Там нет нового задания.

— Именно это сказал бы человек с новым заданием.

— Справедливо.

Он передал конверт Ленни.

Ленни даже не взял.

— Если там опять моё имя без остальных, я брошу его в камин не читая.

— Не в этот раз, — сказал Синклер.

Ленни вскрыл пакет. Внутри лежали договор, студийный график, банковское подтверждение и аккуратно напечатанный титульный лист.

Ленни прочитал. Потом прочитал ещё раз и протянул мне. В графе «Артист» стояло не его имя. Не моё. Не чьё-то одно.

San Pete Specialists.

— Смотри-ка, — сказал Ленни. — Кто-то наконец купил калькулятор.

Я перелистнул страницы. Студия. Три дня записи. Никаких имён крупным шрифтом.

Даже Синклер, похоже, был способен учиться. Или очень хорошо делал вид, что способен.

А в моей голове щёлкал совсем другой счётчик. Мы с Ленни считали разное. Мои цифры были домашними: аренда домика во Флориде, взнос за холодильник, и обещание, которое я дал перед отъездом: «Потерпи год, детка, — и мы вернёмся парнями из телевизора».

Год вышел. Бруклинские деньги лежали в кармане, и на первое время их бы даже хватило. Но такие деньги я привозил и раньше — с любой свадьбы, с любого пирса. Банковское подтверждение уверяло, что лучшая студия страны оплачена на три дня вперёд. Про нас там не было ни слова.

Подарок, который не потянул бы иной лейбл.

И который нельзя положить на обеденный стол.

Дживс не ушёл.

Это было плохим знаком. Когда Дживс оставался в комнате после вручения конверта, обычно выяснялось, что у беды есть приложение.

Он деликатно кашлянул.

— Мистер Синклер просил также передать это.

На подносе лежали карточка и ключ. Я узнал его ещё до того, как прочитал карточку. Некоторые круги замыкаются тихо. С лёгким щелчком металла о поднос.

Я посмотрел на Синклера.

— Мы же проиграли пари.

— Несколько раз, — сказал он.

— Тогда машины нам не положены.

— Совершенно верно.

Ленни взял карточку и прочитал вслух:

«Условия пари в части передачи автомобилей не вступили в силу.

Исключение: Chevrolet Nomad Station Wagon.

С чего-то вам всё равно придётся начинать.

Мистер Синклер.».

— Даже когда он дарит машину, звучит так, будто нас выселяют, — сказал Ленни.

— Это не подарок, — сказал Синклер.

— Конечно нет.

— Это исключение.

— Так гораздо теплее.

Он подошёл к аппарату, снял бобину и поставил её на стол. На белой наклейке ничего не было написано.

Никки посмотрел на бобину.

— А песня?

— Если захотите, — сказал Синклер. — Начнёте с неё.

— Она без названия.

— Многие хорошие вещи начинаются без названия.

Ленни поднял бокал.

— За безымянные хорошие вещи.

— И за плохие решения, которые довели нас до тёплого дома с бесплатным коньяком, — добавил я.

— Коньяк не бесплатный, — сказал Синклер.

— Я так и знал.

Мы выпили.

Позже Дживс всё-таки подал ужин.

Стейки. Картофель. Хлеб, который выглядел дороже некоторых гостиниц, где мы ночевали.

Ленни сметал всё со стола — пытался возместить ущерб начиная с Детройта. Курт сидел у камина и держал трость под рукой, но казался почти довольным. Тедди разламывал хлеб и время от времени смотрел на телефон в коридоре. Никки почти ничего не говорил. Зато, когда Дживс принёс кофр для гитары, Никки сам закрыл замки. Очень медленно. Словно запирал не инструмент, а нечто, что наконец перестало от него убегать.

В тишине после щелчка замков Дживс вдруг посмотрел на Никки — прямо, в упор, без тени привычной отстраненности. Пауза на два счёта. И он сделал полшага назад, снова превращаясь в безучастную тень.

Синклер тоже заметил.

Конечно, заметил.

Он вообще был из тех людей, которые замечают всё, кроме момента, когда пора перестать вмешиваться.

Но сегодня он промолчал.

Перед сном я вышел на крыльцо. Снег перестал.

Аллея белела в темноте. Packard стоял у фонтана, покрытый коркой льда. Где-то в доме тикали часы, но здесь их не было слышно.

Никки вышел следом, без пальто.

— Замёрзнешь, — сказал я.

Он пожал плечами.

Мы постояли молча. С Никки это не считалось неловкостью. Это считалось разговором, если никто не испортил его словами.

— Хорошая была штука, — сказал я наконец.

— Какая?

— Та, которую ты играл.

Он посмотрел на снег.

— Я не знал, что она есть.

— А что тогда играл весь год?

Никки чуть улыбнулся.

— Дорогу, наверное.

Вот и весь ответ. Дверь за нами открылась.

Ленни высунул голову.

— Если вы двое сейчас начнёте сочинять грустную балладу на морозе, я требую авторские.

— Иди спать, — сказал я.

— Не могу. В доме слишком тихо. Боюсь, услышу собственные мысли.

— Тогда точно иди спать.

Мы вернулись в дом.

За окном трещал мороз. В камине трещали поленья. На столе лежала бобина с песней без названия и договор, где нас впервые посчитали правильно. Это было почти уютно.

Поэтому я, разумеется, не доверял этому ни секунды.