Трек 02: Техасский бак и бешеное буги⁠⁠

Локация: Трасса сквозь техасские прерии → Окраина Остина, Техас. Танцевальный зал The Iron Horseshoe.

Календарь: Конец февраля, 1956.

Авто: Hudson Hornet sedan 1953

Пересесть из вальяжного Buick Roadmaster в матово-чёрный Hudson Hornet — всё равно что спуститься с капитанского мостика океанской яхты прямиком в оркестровую яму.

Кузов Step-down делал машину низкой, жёсткой и злой, сажал нас к самой дороге. Hornet держал её так, будто хотел ударить плечом. Мотор не пел — он сжимал зубы в ритме, который Тедди назвал бы слишком нервным для танцев. Внутри мы сидели плотно, как патроны в обойме. Никки занял переднее сиденье. Не из любви к комфорту — просто его колени давно считались отдельными пассажирами.

Мистер Синклер, в очередном приступе педагогического садизма, отключил в машине радио и наглухо заварил крышку бензобака. По мнению старика, лучшие песни рождались тогда, когда людям становилось немного неуютно.

Он явно никогда не сидел впятером в Hornet посреди техасской равнины, наблюдая, как стрелка бензина медленно ползёт к нулю. Иначе его взгляды на искусство стали бы заметно гуманнее.

Мы ехали почти без разговоров. Я держал скорость ровно, насколько это вообще возможно, когда под тобой Hudson, а в баке чужая арифметика.

Никки считал мили по карте и иногда коротко бросал:

— Медленнее.

Или:

— Так держи.

Я слушался. В таких вопросах Никки спорил редко, но обычно оказывался прав. Что раздражало сильнее всего.

Ленни на заднем сиденье страдал без радио. Через час он начал напевать сам. Через два часа мы попросили его остановиться. Через три — Тедди пригрозил выбросить его из машины на ближайшем повороте. Сказал это так спокойно, что Ленни на всякий случай замолчал.

К десятому часу пути стрелка датчика бензина прижалась к нулю.

Тишина в салоне натянулась.

Первым не выдержал Никки.

Он начал настукивать пальцами по перчаточному ящику — сухой, быстрый рисунок, похожий на стук копыт по высохшей глине.

Курт подхватил щелчками. Тедди достал палочки и стал отбивать по колену. Через несколько минут внутри Hornet уже звучал ритм новой песни. Очень скоро ему предстояло пройти проверку техасским танцполом.

На последних каплях бензина Hornet дотянул до окраины Остина и замер у дверей Iron Horseshoe.

По расчётам Никки мы приехали вовремя.

По расчётам бензобака — уже минут десять как шли пешком.

Огромный деревянный ангар пропах жареным мясом, дешёвым пивом и конским потом. Вокруг стояли фермерские пикапы. Внутри нас ждали работяги, студенты из Остина и реднеки в засаленных фетровых шляпах. Смотрели они на нас так, будто мы приехали продавать энциклопедии. Или коммунизм.

У входа сидел явный поклонник Хэнка Уильямса — в стетсоне, с платком на шее и мутными глазами, в которых до краёв плескалась не самая лучшая продукция местных винокурен.

Он прищурился, ткнул пальцем в Ленни и выдал:

— Т-ты... верни мне мой пиджак!

Ленни оглядел себя с головы до ног и задумчиво поправил лацкан.

— Сэр, если это ваш пиджак, то у нас с вами очень разный размер талии.

Потом повернулся ко мне и пробормотал:

— Сойдёт за «здравствуйте».

На сцене ждал матёрый бык, готовый растоптать любого на этом родео — тяжёлое дубовое пианино с молоточками, обитыми металлическими кнопками. Ленни коснулся клавиш. Инструмент издал резкий, звенящий звук — помесь фортепиано, банджо и кухонной драки.

Ленни обернулся ко мне. В его глазах читалось: «Я не буду играть на этой стиральной доске».

— И не надо, Ленни, — тихо сказал я, расстёгивая ворот рубашки и беря саксофон. — Выдай им такое буги, чтобы у них шпоры поотваливались.

Мы не стали тратить время на вступления. Публика не выглядела заинтересованной в разговорах. После десяти часов сидения в позе сложенного перочинного ножика мы рванули с места, как лошади, которым наконец открыли стойло.

В зале было около двухсот человек. Я посчитал по столам, потому что так было проще. Танцпол был размером с половину баскетбольной площадки, засыпан опилками и совершенно пуст. К третьему номеру на него вышла пара — крупный парень в клетчатой рубахе и девушка на голову ниже. Они протанцевали полторы вещи, потом остановились посреди зала, о чём-то поговорили и вернулись за стол. Не обиженно. Просто перестали понимать, куда ставить ногу.

Потом вышли ещё трое. Продержались один номер.

Я перестал считать пары. Начал считать пустые кружки.

Официантка обходила зал по кругу, и круг занимал у неё примерно четыре минуты. В первый сет она сделала девять кругов. Ни разу не остановилась послушать. Один раз прошла прямо перед сценой, наклонилась к ближайшему столику, приняла заказ и ушла. Мы в этот момент играли то, за что в Новом Орлеане нас держали шесть недель.

Часы висели над барной стойкой, между рекламой Lone Star и головой оленя, у которого кто-то отломал один рог. Время шло гораздо медленнее наших темпов.

Люди пили, разговаривали, слушали вполуха. Тот самый парень в стетсоне уже спал у двери. Судя по выражению лица, во сне ему нравилось больше.

Во втором сете мы поменяли программу. Убрали часть джазовых вещей, добавили то, что обычно заставляло людей двигаться. Я не буду писать, что. Это уже не имело значения.

Потому что дальше я стал смотреть на лица.

Они не были злыми. В этом и была вся штука. За крайним столиком мужик лет сорока рассказывал жене длинную историю, и по тому, как он размахивал руками, было ясно, что история хорошая. Он ни разу не сбился под нашу музыку. Мы ему не мешали. За соседним столом играли в карты. Ещё дальше кто-то смеялся, и смеялся ровно на том месте, где Ленни закончил пассаж, которым он год пугал музыкантов от Тампы до Мобила.

Я поймал себя на том, что играю громче. Потом заметил, что и Ленни тоже. Потом понял, что мы оба делаем это уже минут двадцать и что это не помогает.

Техасцы не сердились. Не свистели. Не бросали бутылки. В каком-то смысле это было даже хуже. Они просто не считали нужным тратить на нас эмоции.К концу второго сета несколько столиков опустело. Не демонстративно — люди просто допили пиво и ушли. Остальные продолжали болтать.

Мы были фоном. Бесплатным радио, которое никто не просил включать.

Последний номер мы отыграли на автомате. Опилки на танцполе так и лежали ровным слоем. Только несколько сбитых пятен напоминали, что кто-то всё-таки попробовал.

Когда всё было сыграно, в зале не было ни аплодисментов, ни свиста. Только гул разговоров и звон кружек. Мужик за крайним столиком дорассказал свою историю, и жена наконец засмеялась. Техасцы даже не заметили, что мы закончили.

Владелец Iron Horseshoe подошёл к сцене.

Крупный техасец лет пятидесяти, явно отличавший хорошую музыку от красивой.

Он посмотрел на нас. Потом на зал, где люди продолжали болтать, не обращая на нас никакого внимания. Потом снова на нас.

— Вы хорошие музыканты, — сказал он без всякой насмешки. Просто констатировал факт. — Играть умеете.

Он посмотрел на пустой танцпол.

— Танцевать под вас не хочется.

Он достал из кармана смятого старика Эйба и положил на крышку пианино.

— Пять долларов. На бензин хватит.

Развернулся и ушёл.

Такого унижения я не помню со времён тарелки, брошенной к ногам Паркера.

Мы стояли и смотрели на эти пять мятых долларов.

По доллару на нос.

Синклер платил нам надеждами. Техас расплатился мелочью на бензин. За эти деньги в Новом Орлеане можно было купить хороший ужин. Или пять очень плохих музыкантов.

Пять долларов.

Я подумал, что если сложить их правильно, можно сделать бумажный самолётик и улететь отсюда к чёрту.

Дживса не было.

Никто не приехал.

Где-то Синклер, наверное, ставил галочку: Техас — провал.

Четыре часа утра.

Парковка Iron Horseshoe.

Hornet стоял под единственным фонарём на пустой парковке. Его матово-чёрный капот остыл, но выглядел всё так же недружелюбно. На крыле лежала записка, прижатая гаечным ключом. Крышка бензобака больше не была заварена. Кто-то аккуратно срезал сварной шов, оставив на металле свежие грубые отметины.

Синклер, значит, всё-таки смотрел.

И, что было ещё хуже, делал выводы.

Я развернул записку.

«Трасса 66. Drive-In на 114-й.

Второго шанса не будет.

Мр. С.».

Ленни зло бросил ключ на капот.

— Мы играли отлично. Это у них нет вкуса.

— Мы играли для себя, — сказал я.

— А для кого ещё?!

— Для тех, кто пришёл нас слушать.

Ленни повернулся ко мне:

— Ты хочешь, чтобы я играл кантри?

— Я хочу, чтобы ты слышал, что происходит в зале.

— Господи, Фрэнк, мы что, теперь будем подлизываться к каждому ковбою?!

Никки, молчавший всё это время, вдруг сказал:

— Ну тогда давай вернёмся во Флориду. И будем играть для пьяных рыбаков до конца жизни.

Ленни замолчал.

Это было неприятно. Не потому, что Никки сказал что-то грубое. А потому, что сказал правду.

Ленни орал про вкус. Я орал про зал. Курт стоял рядом с машиной и смотрел на открытую крышку бензобака так, будто это была единственная разумная вещь за весь вечер.

Тедди закурил и опёрся на Hornet.

— Парни, у нас есть пять долларов и открытый бак. Может, завяжем с болтовнёй?

Я ещё раз посмотрел на строку про второй шанс. Когда мы подписывались на тур, ходили слухи, что до нас Синклер уже возил какую-то группу по стране. Чем всё закончилось, никто толком не знал. Одни говорили: разругались. Другие — что Синклер выгнал их посреди маршрута и оставил машину на стоянке в Аризоне. Самое странное было в том, что никто не помнил название группы.

Курт молча открыл капот, проверил уровень масла и закрыл капот.

— Едем, — сказал он. — Разберёмся по дороге.

Ленни замолк на полуслове.

Тедди потушил сигарету.

Никки занял переднее сиденье.

Мы заправились на ближайшей станции ровно на пять долларов. Заправщик посмотрел на наши лица, на Hornet, на обожжённую крышку бака и решил, что чаевых сегодня лучше не ждать.

Hornet завёлся с третьей попытки, чихнул выхлопом и медленно выкатился на пустую техасскую трассу.

Впереди была Route 66, заброшенный кинотеатр на 114-й миле и призрачный шанс исправить то, что мы только что провалили.

Стрелка датчика бензина поднялась чуть выше нуля. Не настолько, чтобы это называлось надеждой. Но достаточно, чтобы продолжать делать глупости.

Курт вёл машину невозмутимо. Будто пустой бак, остинская пощёчина и два штата дороги впереди были чужими проблемами.

Мы ехали в темноту, не зная, доедем ли до рассвета.