ТРЕК 09: Чикагская ошибка. Часть 2⁠⁠

Клуб The Brass Anchor прятался под эстакадой надземного метро.

Судя по вывеске, здесь играли джаз.

Судя по людям на входе — хоронили тех, кто играл его недостаточно хорошо.

Из-за закрытой двери доносился недовольный гул — тот самый звук, который издают богатые люди, когда им уже подали еду, но ещё не дали повода считать вечер удачным.

Внутри пахло сигарами, жареным мясом, духами и деньгами.

У денег в таких местах всегда есть запах. Неприятный, но уверенный.

Нас провели через кухню в заднюю комнату.

Там за столом сидел человек лет пятидесяти. Крупный, гладко выбритый, в светлом костюме. Перед ним стоял стакан с водой. Люди, которые пьют воду в таких комнатах, обычно опаснее тех, кто пьёт виски.

Он поднял глаза на Тедди.

— Морелли.

— Нет.

Человек вздохнул.

— Все так сначала говорят.

— Наверное, потому что вы часто ошибаетесь.

В комнате стало тихо.

Из зала донёсся свист и звон разбитого стекла.

Я мысленно попрощался с несколькими частями тела.

Но человек в светлом костюме вдруг рассмеялся.

— Смелый.

— Усталый, — сказал Тедди. — Это похоже.

Человек кивнул одному из своих. Тот вышел, но через минуту вернулся и что-то прошептал ему на ухо.

Лицо в светлом костюме стало плоским.

Он посмотрел на Тедди.

Потом на нас с инструментами.

— Это не тот Морелли, — сказал он.

— Великолепно, — устало сказал Ленни. — Может, теперь нас отпустят до того, как мы начнём скучать?

Человек в светлом костюме перевёл взгляд на Ленни.

— А ты кто?

— Пианист.

— Поздравляю.

Человек постучал пальцем по столу.

— У меня сегодня полный зал. Мой ансамбль не пришёл.

Он посмотрел на помощника.

— Люди уже здесь. Еда уже здесь. Настроение должно быть здесь.

Он развёл руками.

— Che ci vuoi fare... Господь иногда шутит слишком странно.

Человек в светлом костюме улыбнулся.

— Сыграете час.

— У нас нет басиста, — сказал я.

— Купите потом.

— Он в больнице.

— Тогда играйте осторожно.

— Мы не ваша группа, — сказал Ленни.

Человек посмотрел на него с почти ласковой усталостью.

— Сегодня — моя.

Зал был набит.

Мужчины в костюмах. Женщины с красными губами. Столы близко к сцене. Низкий потолок. Дым такой густой, что саксофон заходился кашлем, ещё не вылезая из чемодана.

На сцене стояло пианино, слегка расстроенное, но живое. Без Курта место слева от Тедди казалось дырой.

Мы расставились.

Тедди сел за барабаны. Никки подключил гитару. Ленни провёл пальцами по клавишам и поморщился.

— Ну? — спросил я.

— Жить будет.

Я поднял саксофон и оглядел зал.

Там не ждали искусства. Там ждали, чтобы вечер не испортился.

Разница большая.

Мы начали с медленного блюза и без баса всё сразу стало хромать.

Тедди взял темп ниже, чем обычно. Никки пытался забрать часть низа на гитаре. Ленни левой рукой тянул басовую линию, но это был не Курт. Ничего не было Куртом. Первые минуты мы звучали как стол без одной ножки. Он стоит, но лучше не опираться.

Публика слушала внимательно. Слишком внимательно. В таких местах внимательность обычно значит, что люди считают, сколько им должны.

Ленни понял, что надо тянуть.

Он начал украшать.

Никки сразу бросил на него взгляд.

Не сейчас.

Ленни услышал. Убрал лишнее.

После Малибу между ними стало меньше слов и больше понимания. Не дружба. Нет. До дружбы им ещё пришлось бы пройти пешком через полстраны и не убить друг друга.

Но если один начинал падать, второй уже знал, куда поставить ногу.

Мы дотянули первый номер, начали второй.

На третьем зал наконец перестал ждать провала и начал есть, пить, говорить. Это было почти как аплодисменты.

Почти.

На середине сета к сцене подошёл один из людей Чиконе и наклонился ко мне.

— Басист где?

— В больнице.

— Как зовут?

— Курт.

— Кто доктор?

Я назвал больницу, фамилию доктора и сразу пожалел об этом.

— Что это было? — спросил Ленни, не переставая играть.

— Надеюсь, не доставка.

Через двадцать минут задняя дверь открылась и в клуб вошёл Курт.

С тростью, бледный и злой.

За ним шёл парень из клуба, неся контрабасный кофр с выражением человека, которому доверили труп редкого животного.

Я чуть не сбился.

Ленни перестал играть на полтакта.

Публика не заметила. Мы уже научились прятать чужие падения.

Курт поднялся на сцену.

— Тебе врач разрешил? — спросил я.

— Нет.

— Хороший врач.

Курт поставил трость к стене и встал рядом с нами, опираясь на контрабас.

Тедди дал счёт щёткой по ободу.

Курт вошёл в первую долю.

И всё сразу стало на место.

Не громче и не богаче. Просто пол вернулся под ноги. Я не понимал, насколько мне не хватало его баса, пока он не зазвучал снова. Без него мы держались. С ним — стояли.

Мы заиграли иначе.

Зал это почувствовал.

Даже Чиконе, сидевший в дальнем углу, поднял голову.

Теперь мы уже не отрабатывали чужую ошибку.

Мы играли.

Потрёпанные, без денег, без пари, с басистом на одной ноге и барабанщиком, которого половина страны почему-то называла Морелли.

К концу часа зал шумел так, что официанты перестали успевать между столами.

Кто-то попросил ещё.

Чиконе посмотрел на нас и поднял два пальца.

Это могло значить «ещё два номера».

Или «у вас осталось два пальца, если плохо сыграете», но мы решили не уточнять.

Ленни начал Sweet Home Chicago.

Не быстро.

Без показухи.

Так, будто песня уже сидела в этом городе за столом и ждала, когда мы перестанем изображать туристов.

Курт держал бас коротко и жёстко. Тедди играл ровно, как часы, которых у Ленни больше не было. Никки играл грязнее обычного, и это ему шло. Я вошёл после второго квадрата и наконец почувствовал, что могу дышать.

Ленни запел.

Голос был усталый. Не театрально усталый, как он умел.

По-настоящему.

И это сработало.

Публика перестала быть публикой. Люди за столами начали отбивать ритм. Кто-то хлопнул. Кто-то крикнул. Женщина у сцены засмеялась и подняла бокал.

Чикаго нас не простил. Не тот город.

Но на несколько минут он перестал выталкивать нас за дверь. Этого хватило.

После последнего номера Чиконе вызвал нас в заднюю комнату.

Курт сел первым. Не потому что хотел. Потому что нога подогнулась, и он сделал вид, что так и планировал.

Чиконе положил на стол толстый конверт.

— За работу.

Я посмотрел на конверт.

— Это за то, что мы играли или за то, чтобы забыли, как сюда попали?

— Да.

Хороший ответ.

Ленни осторожно взял деньги.

— А Морелли? — спросил Тедди.

— Морелли теперь слушает Чикаго снизу, — сказал Чиконе. — Говорят, там хорошая акустика. Не советую проверять.

Тедди кивнул.

— Понял.

— Вот и хорошо. Выведите их.

Нас вывели через кухню.

На улице было уже почти утро. Чикаго серел над крышами. Где-то гудел ранний трамвай. Пахло мокрым камнем и кофе.

У входа стоял человек в сером костюме. Ботинки чистые, глаза усталые, улыбки нет.

Он посмотрел на Тедди.

— Весёлый вечер, мистер Морелли?

— Я всё ещё не Морелли.

— Люди Чиконе ошиблись, — сказал он. — Мы — нет.

Тедди затянулся сигаретой.

— Тогда вы знаете больше меня.

Он пошёл вдоль улицы первым и впервые за всё время не оглядывался на нас. Мы потянулись следом. Некоторые партии лучше не читать с листа.

В больницу мы вернулись за вещами Курта ближе к рассвету.

Доктор Вебер встретил нас в коридоре, посмотрел на Курта, на контрабас и на наши лица.

— Ты играл.

Курт молчал.

— Два дня покоя, — сказал Вебер.

— Конечно.

— Он опять врёт, — сказал доктор уже мне.

— Мы знаем.

Вебер махнул рукой и ушёл.

Ленни сел на скамью и открыл конверт Чиконе. Денег было достаточно, чтобы заплатить больнице, купить еду и перестать считать каждую монету хотя бы на пару дней.

Не богатство.

Но после Тахо это выглядело как рождественское чудо, если бы Санта носил пистолет под пиджаком.

Тедди сразу отложил несколько четвертаков для телефонной будки. Никки сделал то же самое, только так, чтобы никто не заметил.

Разумеется, я заметил. Потому что тоже отложил четвертак.

На Кларк-стрит было почтовое отделение, открытое с семи. Я зашёл туда так, для порядка. Мы всегда оставляли перед отъездом карточки на пересылку — привычка человека без постоянного адреса. Штамп «до востребования» догонял нас ещё с Вегаса, но обычно, кроме пыли и чужой очереди, на почте ничего не было.

В этот раз было.

Конверт лежал у клерка почти месяц. Судя по штемпелям, он успел побывать в Тахо и Рино раньше нас.

вклеено между страницами; чернила расплылись по нижнему полю — реставратор

Фрэнк.

Деньги пришли. Сорок из Аризоны в апреле и шестьдесят из Вегаса. Больше не было. Я не жалуюсь, просто пишу как есть, а то ты потом скажешь, что не знал.

За холодильник осталось четыре взноса. Мистер Дойл поднял за дом на шесть долларов и сказал, что это из-за крыши, хотя крышу он не трогал с войны. Я плачу. Не пиши мне, чтобы я с ним поговорила, я уже говорила.

У Бобби всё хорошо. В школе задали рассказать, кем работает отец. Он сказал — играет по радио. Учительница спросила, на какой станции. Он ответил, что спросит у тебя в следующий раз.

Фрэнк, не обещай ему станцию, пока станции нет. Я не прошу тебя вернуться. Я тебя тридцать раз просила и один раз всерьёз, и ты знаешь, чем это кончилось. Просто не называй ему числа. Он их запоминает, а я потом объясняю.

У нас всё нормально. Ты не думай, что я пишу с обидой. Я пишу, потому что ты просил писать как есть.

Мэгги.

P.S. Открытку из Нью-Мексико он забрал себе и держит под подушкой. Ту, где закусочная. Я не стала объяснять, что это просто закусочная.

Я сложил письмо.

Потом вышел на улицу, и постоял рядом ровно столько, сколько нужно, чтобы понять, что я не знаю, какое число ей назвать.

Четвертак так и остался в кармане. Отправить ей я в тот день ничего не мог. Всё, что у меня было для Флориды, лежало во внутреннем кармане и называлось билетом.

На стойке регистрации нас ждал конверт.

Белый. Плотный. С вензелем.

Я узнал его сразу и почему-то разозлился раньше, чем вскрыл.

Ленни тоже увидел.

— Нет, — сказал он.

— Ещё не знаю.

— Это он.

— Знаю.

Я вскрыл конверт.

Внутри была короткая записка.

«Вы проиграли пари в Тахо. Это остаётся фактом. Но в Чикаго вы сыграли без моего условия, без моей машины и без моей помощи. Это тоже факт.

Если захотите продолжить — Детройт.

Если нет — возвращайтесь домой.

На этот раз решение ваше.

Мр. С.».

Ключей в конверте не было.

Только адрес гаража на окраине и одна строка:

«Машина будет ждать до полудня».

Я прочитал вслух.

Никки молчал.

Тедди смотрел в окно.

Ленни глядел на своё голое запястье.

Курт поднял глаза.

— Детройт недалеко.

— Тебе врач сказал два дня покоя, — напомнил я.

— До полудня успею.

Ленни вдруг рассмеялся.

— Значит, старик вернул нам право самим сделать глупость?

— Похоже на то, — сказал я.

— Ну, это уже почти уважение.

— Нет, Ленни. Это наживка.

Он встал и потянулся.

— Разумеется. Но хорошая.

Никки взял гитарный кофр.

Тедди потушил сигарету о подоконник.

Курт поднялся с тростью.

Я смотрел на них.

На Ленни без часов.

На Никки с гитарой.

На Тедди, которого искали сразу две стороны закона.

На Курта, который должен был лежать, но стоял.

Потом на записку Синклера.

Пари закончилось в Тахо.

А мы почему-то всё ещё собирали инструменты.

Я сложил конверт и сунул в карман.

— Ладно, — сказал я. — Посмотрим, что там за машина.

Ленни поправил пиджак.

— Только не грузовик.

Мы вышли из больницы в утренний Чикаго.

До полудня оставалось немного.

А до Детройта — меньше, чем до здравого смысла.