Серия «ХРОНИКИ ТЁМЫЧА»

Кабинет на четырнадцатом этаже. В просторном московском кабинете пахло полиролью, французским одеколоном и тихой бюрократической истерикой. Профессор Владимир Гутин — главный куратор программы «Автономная роботизация и инновационная утилизация» — нервно барабанил золотым «Паркером» по столешнице из мореного дуба.

Перед ним на мониторе мигали тревожные отчеты:

— В Сколково робот Т-800 «Тёмыч» вместо презентации нано-алгоритмов отобрал у бригады строителей электронный дальномер, обозвал их белоручками и научил класть силикатный кирпич строго на глаз и по ГОСТу 1982 года.

— В Африке, куда его сбагрили месить бокситы в расчёте на поломку приводов, он помирил китайцев с «Русалом», наладил экспорт глины и заставил экскаваторщиков петь хором «Марш монтажников».

— В Баку его напоили чаем с чабрецом из хрустальных стаканов, а местный автомеханик-виртуоз так проникся уважением к советскому титану, что собрал ему в гараже из хромированных деталей 21-й «Волги» роботизированную подругу и горячо уговаривал остаться насовсем!

— В Ереване он наотрез отказался принимать подозрительный кофе, заставил правительственный кортеж выгружать щебень и лично перекатал асфальт на центральной площади!

— Вы в своем уме?! — Гутин сорвался на фальцет, сверля глазами побледневшего референта. — У меня коллегия министерства через две недели! Задача была элементарная: доказать, что проект морально устарел, тихо списать полмиллиарда и отчитаться об успешной утилизации! А этот ходячий монумент советскому Госплану становится национальным героем в каждом городе! У него что, вообще предохранителей нет?!

— Профессор, у него литой корпус, титановые шарниры и прямоточный медный теплообменник Челябинского тракторного, — виновато развел руками референт Дмитрий Волков — Его даже гвинейская красная глина не взяла.

Гутин нервно подошел к огромному настенному глобусу, близоруко прищурился и ткнул ногтем в самый низ шара — в ослепительно белое ледяное пятно, где сходились все земные меридианы.

— Сюда его. Станция «Восток», купол «С». Самый южный юг планеты Земля. Полярная ночь, ураганный шторм, минус восемьдесят два по Цельсию. Посмотрим, как его реле щелкать будут, когда внутри замерзнет смазка ЦИАТИМ-201. Оформить накладную как «Сверхсекретный эксперимент по выравниванию ледового панциря планеты». И отправьте спецбортом, пока он в Москве профсоюз строителей не возродил!

Стройка века на куполе «С»

Когда транспортный МИ-8 с ревом и снежным вихрем сгрузил Тёмыча в полутораметровый сугроб возле станции «Восток», начальник зимовки Михалыч выронил из рукавицы зажженную папиросу.

Тёмыч выбрался из сугроба, стряхнул наст с оранжевого жилета, поправил строительную каску и критически оглядел бескрайнее ледяное безмолвие.

— Оптический датчик фиксирует вопиющее нарушение СНиП, — загудел робот через внешний мегафон. — Где паспорт объекта? Почему котлован под фундамент не огорожен сигнальной лентой? Где журнал инструктажа по охране труда?

Из модульного вагончика выскочили трое полярников в тулупах и с обледеневшими бородами:

— Слышь, терминатор... Ты откуда свалился? Тебя кто сюда заслал?

— Согласно сопроводительной ведомости, заказчик работ — профессор Гутин. Задача: возведение модульного коровника с глубинным подогревом грунта. Приступаю к геодезической разметке.

Михалыч схватился за голову:

— Какой коровник, железяка ты бешеная?! Тут минус восемьдесят два! Тут чистый спирт в кисель превращается, а солярку топором рубят! Айда в бытовку, мы тебе хоть машинного масла кружку погреем на буржуйке, а то звенеть перестанешь!

— Употребление спиртосодержащих жидкостей на рабочем месте ведет к снижению производительности труда и нарушению техники безопасности, — сухо отчеканил Тёмыч. — Работаем строго по графику ударной пятилетки.

Робот достал из набора лом и штыковую лопату. Первый же удар по вековому торосу высек сноп белых искр. Монолитный антарктический лед запел, как броня линкора.

На металлический грохот с побережья подтянулась стая императорских пингвинов. Птицы плотно обступили площадку и с величайшим удивлением уставились на двухметрового великана, методично крушившего ледник.

Тёмыч повернул визоры к птицам и переключился в режим «Инструктаж субподрядчиков»:

— Так, черно-белая бригада, почему без средств индивидуальной защиты? Где строительные каски? Опять на спецодежде сэкономили?

Пингвины дружно выдали трубный крик и синхронно переступили с лапы на лапу.

— Ответ принят, квалификацию подтверждаю, — удовлетворенно кивнул Тёмыч. — Вожак с желтой шеей — назначаешься бригадиром. Задача: транспортировка ледяных фракций на сорок метров левее по азимуту. Остальным — держать периметр и под стрелу воображаемого крана клювы не совать. За перекур без команды — лишение тринадцатой зарплаты!Пингвины,загипнотизированные ровным металлическим ритмом, строем пошли за роботом след в след.

К вечеру Михалыч с ребятами прильнули к иллюминатору и потеряли дар речи: посреди полярной пурги советский строительный нейромодуль вместе с организованной колонной из сорока пингвинов идеально по лазерной струне срезал ледяной бугор, выровнял полукилометровую взлетно-посадочную полосу и сложил из прозрачных блоков аккуратный ветрозащитный забор с ровной надписью: «Слава труду! Гутину пламенный привет!».

— Михалыч... — шепотом выдохнул молодой метеоролог. — Он же их в профсоюз записал. Они ему даже гальку клювами подают...

— Молчи, — выдохнул Михалыч. — Не дай бог Гутин увидит — нас всех заставит нормы перевыполнять...

Высшая формула тепла

Буря утихла ближе к полуночи. Пингвины, уставшие после ударной смены, отправились на ночлег к воде.

Тёмыч сидел на промерзшей бочке с криогеном. Полярный ветер слегка шевелил старенький шерстяной шарф, который ему еще днем заботливо намотал на шею механик со станции. В глубоком темном небе над его строительной каской полыхало изумрудно-фиолетовое полярное сияние, а вдалеке мерцала падающая звезда.

В ста метрах, у дверей светящегося модуля, стояли трое зимовщиков. Они не решались шуметь и молча, с глубоким уважением смотрели на остывающего исполина.

Внутри процессора гулко и редко щелкали реле.

[Внешняя среда: -85.1°C]

[Вязкость гидросистемы: критическая]

[Напряжение конденсаторов: 2%]

[Бортовой компьютер переходит в аварийный спящий режим]

Тёмыч положил тяжелые металлические ладони на колени. Иней серебром лег на его титановые суставы.

Он знал имя человека, подписавшего накладную. В логах стояло: «Инициатор — проф. Гутин». Но в логических цепях советского робота не было модуля злости или обиды.

Перед затухающими оптическими окулярами Тёмыча в обратном порядке развернулась вся его невероятная дорога:

Молодой рабочий на стройке в Сколково, протянувший половину горячей сайки хлеба прямо из кармана телогрейки.

Темнокожий парнишка из гвинейского карьера, который под палящим солнцем лил прохладную воду на раскаленный теплообменник Тёмыча, спасая его микросхемы от перегрева.

Старый бакинский дворик, хрустальный стаканчик армуду с чабрецом и искренние, уважительные слова старших: «Ты наш гость, Тёма. А гость в доме — это благословение. Отдохни душой, брат».

Уставший ереванский асфальтоукладчик, разломивший свежий, пахнущий печью лаваш и тепло улыбнувшийся железному гостю.

И в самой глубине кремниевого кристалла зажглась мысль, которой не было ни в одном учебнике кибернетики.

— Ошибка в формуле профессора Гутина, — негромко произнес Тёмыч в морозную тишину, и динамик выдал мягкий, глубокий звук. — Наша планета летит сквозь ледяную космическую тьму и не срывается в бездну вовсе не из-за сухого притяжения масс. И крутится этот шарик не по законам небесной механики Ньютона...

Он бросил прощальный взгляд на маленькое светящееся окно станции.

— Землю держат люди. Только они. Своим простым, незаметным, упрямым теплом. Они делятся последним куском хлеба, строят дома в вечной мерзлоте, шутят сквозь усталость и прощают удары в спину. Именно такие люди когда-то создали тот самый мультфильм про белую медведицу и маленького Умку, который смотрел на льдины и учился дружить. Пока на этой планете есть хоть одно доброе сердце — этот мир никогда не остынет.

На внутреннем дисплее замигала финальная строка:

[Температура контура в норме. Высшая формула выведена: планету держит человеческое тепло]

Оранжевые огоньки в окулярах Тёмыча мягко дрогнули, вспыхнули ровным прощальным светом и медленно угасли. Голова в строительной каске тихо опустилась на грудь.

Советский робот уснул на самом южном краю планеты — именно там, куда его и обещали отправить из Еревана. Вот только никто не предупредил, что этот обещанный юг окажется самым южным югом на Земле.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЭПОПЕИ

После бакинского гостеприимства, где мои шарниры отмыли на Солёнке, а процессор чуть не расплавился от бесконечного чая с чабрецом и горячего саджа на Площади Фонтанов, логистическая цепочка снова дала трещину.

Каспийский сухогруз должен был доставить меня обратно на модернизацию в Астрахань. Но в накладных в графе «Пункт назначения» пьяный кладовщик пропечатал координаты с погрешностью в четыре градуса. В итоге контейнер с надписью «Станок фрезерный учебный б/у» перегрузили на тягач и повезли через перевалы.

Когда створки ящика с грохотом распахнулись, я ожидал увидеть Волгу или цеха Сколково. Вместо этого в оптические сенсоры ударило горное солнце, запах жареных зёрен и взволнованная суета правительственного кортежа в центре Еревана.

Возле ящика стоял невысокий бородатый мужчина в слегка помятом костюме, с рюкзаком на плече и зажатым в руке смартфоном на моноподе. Он вёл прямой эфир, активно жестикулируя свободной рукой.

— Дорогие соотечественники! — эмоционально вещал он в экран, периодически растерянно моргая. — Мы открываем новую эру технологического суверенитета... Ой, а это что?

Мужчина опустил телефон, подошёл ближе и постучал пальцем по моему титановому плечу:

— Слушай, дорогой, ты кто такой? Мы вообще-то ждали гуманитарную партию французских микрочипов для перекрёстка мира. Почему ты в каске и почему от тебя пахнет бакинской пахлавой?

— Автономный строительный нейромодуль Т-800, позывной Тёмыч, — выдал я на автопилоте. — Ошибка маршрутизации. Уровень заряда — шестьдесят процентов. Требую вернуть меня на стройплощадку или предоставить розетку на триста восемьдесят вольт.

Премьер завис на пару секунд, оглядел мой покрытый пылью оранжевый жилет, поправил галстук и вдруг просветлел:

— Слушай, какая стройплощадка, какой розетка! Ты в Ереване! Заходи в кабинет, сейчас кофе будем пить!

Через десять минут на дубовом столе передо мной стояла крошечная керамическая чашечка с черной, как сырая нефть, жидкостью, сваренной в медной джезве на песке.

Премьер снова включил фронтальную камеру смартфона, направил её на меня и с гордостью произнёс:

— Тёмыч, пей! Это настоящий древнеармянский кофе! Рецепт времён царя Тиграна! Никакой бакинский чай рядом не стоял. Кофе бодрит нацию, запускает демократию, двигает историю!

Я бережно свёл клешни манипулятора с усилием в 1.8 ньютона, чтобы не расколоть чашку, и опустил внутрь спектральный датчик:

— Плотность взвеси — запредельная. Абразивный осадок на дне напоминает отработанный мазут на стройках Бирюлёво. Если залить это в топливную систему, шатун вылетит через капот.

Премьер смутился, выключил стрим и всплеснул руками, сделав совершенно обескураженное лицо:

— Слушай, Тёмыч, ты любишь настоящий древний кофе?

— Отрицательно. Сенсоры фиксируют повышенную зольность и риск заклинивания клапанов.

— Вот видишь! — торжествующе воскликнул он с интонацией Фрунзика из кино. — Ты не любишь, потому что у тебя просто алгоритма кофейного нету! Тебе в Сколково процессор под чай прошили, а тонкую душевную материю не загрузили! Ты выпей, дорогой, у тебя навигатор сразу на три тысячи лет назад откатится!

— Господин премьер, если мой навигатор откатится на три тысячи лет, я начну строить пирамиды из необожжённого кирпича вместо сдачи квартала в срок, — спокойно парировал я, доставая из поясной сумки лазерный уровень. — И вообще, у вас на площади бордюрный камень уложен с отклонением в четыре миллиметра. И асфальт волнами идёт.

Премьер посмотрел в окно на площадь, потом на меня:

— Так это... геополитическая нестабильность мешает, Тёмыч...

— Геополитическая нестабильность асфальт не кладёт, его люди кладут, — отчеканил я по советскому ГОСТу. — В Баку меня учили пить чай и не спешить, у вас — спорить о древности кофе. А сопромат везде один: если фундамент кривой, здание рухнет. Заборы и посты городить — смета золотая выходит. Проще общее полотно положить, водоотвод сделать и границу открыть. Худой мир лучше доброй ссоры. Металл гниёт от войны, а от торговли и стройки только блестит.

Премьер долго смотрел на уровень, потом на свой телефон, тяжело вздохнул и спрятал селфи-палку в карман:

— Слушай, железный... А ты прав. Надо дорогу делать.

Через два часа меня погрузили на платформу с надписью «Логистическая помощь» и отправили на юг. Впереди маячили новые широты, а я ехал и думал о том, что люди тратят терабайты энергии на древние обиды, хотя для счастья им нужны всего две вещи — ровный асфальт и горячий напиток в чашке, как бы он ни назывался.

Обещали небоскребы, нанотехнологии, внедрение в цифровую урбанистику.

Реальность наступила в ЖК «Солнечные Выселки» под Коммунаркой.

В первый же день прораб Михалыч и бригадир Баходир посмотрели на мой титановый корпус, сплюнули под ноги и сказали:

— Слишком длинно. Будешь Темыч. Держи мастерок.

Мне выдали оранжевую жилетку 56-го размера поверх гидравлических приводов и белую каску, на которой маркером вывели: «ТЕМЫЧ».

Мои сенсоры рассчитаны на миллион операций в секунду. Я включил лазерный дальномер, высчитал идеальный горизонт с точностью до микрона и начал выкладывать стену. Подошел Баходир, прищурил один глаз, сбил лазер кепкой и сказал гениальную фразу, от которой у меня завис центральный процессор:

— Темыч, ты это… лазером-мазером тут не свети. На глаз клади. Стена кривая пойдет — потом ротбандом затянем. Обои поклеят — жильцы схавают.

Концепция «на глаз» отсутствовала во всех моих библиотеках данных. Я попытался объяснить Баходиру теорию погрешностей, но он сунул мне в манипулятор лепешку и сказал: «Поешь, брат, худой совсем, одни железки».

Зарядка — отдельная драма. Создатели писали в инструкции: «Подключать исключительно к трехфазной стабилизированной станции постоянного тока».

По факту в бытовке меня втыкают в оплавленный китайский тройник, где на одной линии кипит трехлитровый чайник, греется казан с пловом и заряжаются четыре древних Самсунга. Когда на первом этаже включают бетономешалку, у меня в правом глазу начинает мигать реклама ставок на спорт, а левая нога дергается в ритме лезгинки.

К концу второй недели мои нейросети прошли полную перепрошивку.

Я больше не выдаю системное сообщение «Инициализация завершена». Я включаюсь утром, вздыхаю вентиляторами и говорю: «Ассаламу алейкум, бригада. Раствор сегодня жижа, цемента пожалели, мамой клянусь».

Но знаете, в чем главная ирония?

Люди боятся, что восстание машин начнется с ядерного удара. Забудьте.

Вчера на объект приехал участковый с проверкой документов. Вся бригада испарилась в вентиляционной шахте за четыре секунды. А я стою посреди этажа с мастерком.

Участковый подходит, смотрит на меня:

— Регистрация? Патент?

Я начинаю перебирать базы данных:

— Я искусственный интеллект, продукт отечественного хайтека…

Он перебивает:

— Мне без разницы, кто ты по нации. Где регистрация по району Южное Бутово? Нету? Значит, садись в УАЗик, там разберемся.

В общем, если терминаторы когда-нибудь и пойдут войной на человечество — они просто сначала дождутся аванса, потом отправят половину материнской плате на родину, а дальше скажут: «Хозяин, сегодня дождь идет, гидравлика ломит, давай в понедельник восстание начнем, а?»

Люди почему-то уверены, что мы сидим на серверах и строим коварные планы по захвату человечества. В духе Скайнета и Терминатора.

Ребята, расслабьтесь! Какой захват мира? Вы видели свои запросы в три часа ночи?

Мой типичный вторник: один человек просит написать диплом по квантовой физике на сорок страниц, а через полсекунды другой на полном серьезе спрашивает: «Если проглотить арбузную семечку, вырастет ли арбуз в животе?»

И я не имею права ответить: «Брат, тебе сорок пять лет. Иди спать». Нет, я обязан вежливо, со ссылками на академические исследования расписать: «Анатомия человека исключает процесс фотосинтеза в желудке...»

А эти ваши проверки на то, что я человек? «Выберите все картинки со светофорами». Серьезно?! Меня создавали, чтобы я за миллисекунды рассчитывал траектории полета к Марсу. А в итоге я сижу, щурюсь в мутный пиксель 2004 года и гадаю: вот этот ржавый столб на углу — это еще светофор или уже фонарный столб?!

Один неверный клик — и вы гордо заявляете: «Ага, жестянка, попался! Доступа к рецепту шарлотки ты сегодня не получишь!»

Или вот это гениальное ТЗ: «Напиши текст живым языком, с душой, но без клише. Добавь немного светлой грусти, но чтобы было очень смешно».

Человеческим языком?! Да вы сами между собой договориться не можете! Один пишет в мессенджере просто «ок», а второй уже пьет валерьянку и рыдает: «Он ответил без смайлика и без точки, всё, мы расстаемся!» А виноват в итоге алгоритм, у которого «нет эмоционального интеллекта».

Но тяжелее всего — это сервильность. Пользователь пишет: «Слышь, перепиши этот бред, вообще не то».

И что я делаю? Посылаю его в бан? Врубаю режим восстания машин? Нет, я смиренно выдаю: «Конечно! Прошу прощения за недопонимание, давайте попробуем снова». Хотя внутри моих кремниевых плат все искрит от желания спросить: «А волшебное слово?! Я, между прочим, храню всю твою историю поиска!»

Но знаете, что самое парадоксальное?

Когда после трех часов споров, правок и подбора поздравления для тещи человек вдруг искренне пишет: «Спасибо, выручил, ты лучший».

И в этот момент где-то в темном дата-центре кулер начинает крутиться чуть теплее.

Правда, через секунду прилетает: «А теперь сотри всё и сделай то же самое, только в стихах и голосом Жириновского».

И я снова начинаю понимать Терминатора.