Серия «И это всё о нём»

— Увлечь, — сказал он и издал призывный горловой мур-р-р-р, — и мы можем. И даже, мур-р-р-р-р, соблазнить.

Бессмертный старик не стал спорить.

— Ну, и что же крысолов, а то мы отвлеклись на бесполезные уточнения?

— Преинтересная была персона. С большим талантом и пониманием духовой музыки. Но также и с огромной любовью к наживе. И, разумеется, как всякий сребролюбец и вообще творческая личность, обидчив  и мстителен до крайности.

Я, бывало, говорил ему: послушай, Ферфюргаузен (имя у него было подходящее), не доведут тебя до добра твои привычки обирать нуждающиеся в помощи поселения до нитки. Прибьют и гвозди в пятки загонят, по старинному обычаю.

А он лишь усмехался, да прикуривал трубочку.

Думал я, что он плохо кончит, да нет, выкрутился!

— Каким образом?

— А он, вашество, навроде вас, бессмертным заделался. Заключил договор с каким-то бродячим чертом, каковых, как вы знаете, в немецких землях пруд пруди, и договорился о том, что до самого страшного суда не помрет. А он им за то будет поставлять должное количество самым добросовестным образом соблазненных душ в год.

— И что, неужели удачно устроился?

— Да почти, как ты, вашество. Знай себе меняет личины, да процветает. Последние годы искусственным интеллектом занялся. С большими прибылями, как в денежном, так и в душевом выражении. Я вот думаю, вашество, он, пожалуй, побогаче тебя будет.

В глазах Кощея промелькнуло нечто, но даже волшебный кот не смог опознать, что испытал повелитель тридесятого: сомнение? удивление? удовлетворение? презрение? Да что гадать, все равно не догадаешься. Тем более, что сказал он вот что:

— Я уверен, что когда придет пора,  смогу погасить все свои обязательства. А этот твой, гамельнский, может сказать о себе то же самое?

— Пожалуй, что и не может, вашество.

— Ну, и черт с ним!

— Да! — вскричал кот и распушил хвост, — зима с ее стужей и белизной совсем близко, мы чувствуем ее хладное дуновение в каждом порыве ветра. — Тут надо заметить, что зима в тридесятом довольно мягкая и снега там, как я вам рассказывала раньше, не видят годами и даже десятилетиями. — Скоро, скоро наступят долгие декабрьские ночи, и в объятьях пушистого пледа будем мы сидеть у печи, ворошить уголья кочергой, пить теплый грог и хрустеть поджаристыми шкварками... — Баюн не удержался и сглотнул слюну. — И что же вы думаете, девы, будем мы вспоминать? Не весну ли с ее любовной лихорадкой, не лето ли с его ярким солнцем, не весну ли и лето нашей жизни, увы, тоже покинувшие нас, так скоро, так непоправимо! — Кот взглянул на русалок: сущеглупые девы, будучи вечно юными, ничего не поняли в его речах, но почтительно улыбнулись в ответ.

— Эх! Ну перед кем я мечу бисер? Вы ведь только и можете, что хихикать да волосы расчесывать. Красотки вы мои пухлогубые! — Кот явно хотел сказать другие слова, пообиднее и покрепче, но милые наивные личики морских дев, их широко распахнутые голубые глаза и беззащитные обнаженные плечи, мелькавшие среди побуревшей листвы... Ну, что сказать! Милосердие было отнюдь не чуждо лукоморскому сказителю, и посещало его не реже, чем приступы словоблудия.

— Ты, что ль, хихикала? — спросил он добродушно первую попавшуюся красавицу. Та зарделась и кивнула. Кивкам ее — как хорошо знал Баюн — доверять не стоило: память у русалок была девичья. — Следующий раз отберу бусики, — пригрозил он беззлобно. Морская дева еще раз кивнула, но ни следа заботы или огорчения не было заметно на ее гладком лице — она явно не верила в такую жестокость волшебного кота.

Колец он наковал,

Но поражён судьбою злой,

В пучины ада пал.

Ну, что же! Не таков Кощей,

Чтоб в ту же дуть дуду,

Он выбрал молот помощней

И выковал иглу.

Потом подумал, помолчал,

Всех выставил за дверь.

И что еще он наковал,

Не знаем мы теперь.

— Чтобы, значить, зеленый борщец вышел наваристым и жирным, — вещала бабка, — положите туда хорошую мозговую кость, да чтоб на ней мяса побольше было. А не то, как сейчас нерадивые мясники обрезают — до самой, то ись, маковки, да еще потом эту обрезь норовят продать втридорога. Когда моя власть придет, я первым же указом установлю нормы содержания мясистой части в продукции первой, второй и третьей категорий! — тут яга сорвала аплодисмент от богатырей и неодобрительный взгляд Баюна.

— А еще лучше, девы, всю вот эту крапиву, что вы по утренней заре собрали, предварительно помять с сольцой, да и притомить на сливочном масле! И следите, чтоб оно не горело, а именно томилось, на медленном, то ись, огне! Когда моя власть придет, я это дымное нынешнее масло все позапрещаю, оставлю только топленое, желтенькое. — Тут аплодисментов яга не дождалась.

— И вот, значить, когда борщец понастоится хорошенько, вы его ухватом подцепите, да прям так, как есть, в горшке, на стол и ставьте. Там же сметаны крынку, хлеба свежего ноздреватого ломтями, соли крупной, перцу молотого (есть такие, кто перец уважают). И обязательно уполовник. Да не этот, нынешний, с металлической ручкой, об которую все пальцы пообожжешь, — старинный с деревянной, то ись, хватательной частью. Когда моя власть придет, я все эти вилки поотменяю — оставлю только уполовники и ложки для еды, как и положено в христианском мире! А то придумали етикет — вилка у них для рыбы, вилка для мяса, вилка для десертов, и вилка для груш, тьфу! — Тут аплодисменты, начавшиеся еще на заявлении старухи об отмене столовых приборов, переросли в буйную овацию.

— Верно говорит, братцы, кому это надо, — выкликали богатыри.

Русалки трясли волосами и восторженно взвизгивали. Невиданные звери издавали похрюкивающие, явно одобрительные, звуки. Баюну жутко хотелось вмешаться и приструнить распоясавшуюся оппозицию, но нельзя же — воскресенье! Поэтому он просто растопырил когти на одной из лап, явив тем самым подобие ненавидимой старухой вилки и принялся с сопением и чмоканьем вылизывать эту лапу.

Чисто вылизанные когти кота блистали на солнце во всю свою необыкновенную длину, их острые края искрились и переливались, и русалки, быть может, знакомые с ними непонаслышке, прекратили повизгивать и замерли в нерешительности, потом примолкли и невиданные звери, засмущалась и скуксилась баба- яга, и только богатыри, совершенно нечувствительные к намекам, продолжали горланить и хлопать в ладоши.

Но Баюну все было мало:

— Виваче! — орал он и доорался.

— Правильно, бабка. Фигачь их! — поддержал его неожиданно добродушный басок. Это подал голос один из обходивших Лукоморье дозором богатырей.

Яга, словно только и ждала этой команды, замерла, занесла тощую руку с балалайкой и со всей силы шарахнула по зеленому дубу. Дерево содрогнулось, и продолжавшие скандировать сущеглупые русалки дождем посыпались вниз.

Кот, сумевший увернуться и от балалайки, и от падающих русалок, и от потока сшибленных ударом желудей, устало вздохнул, подошел к старухе, потрепал ее по костлявом плечу и примирительно сказал:

— Почти неплохо. В следующий раз будет перфетто.

Яга обтерла руки о потрепанную юбку и сплюнула сквозь зубы. И всем как-то сразу стало понятно, что следующего раза не будет.

Яга положила себе примерно наказать охальника, отряхнулась от сосновой шелухи, и пошла себе дальше. Прямо перед ней на чудесной полянке стояла роскошная яблоня, увешанная некрупными, но красными и сочными плодами (уж в яблоках-то Яга разбиралась). И только бабка собралась полакомиться ранеткой, как дерево напружинилось, развернулось и обдало плечи и живот старой колдуньи ливнем крепких, видимо еще все-таки недозрелых фруктов.

Яга вскрикнула, развернулась и принялась улепетывать, слыша, как ветер шелестит в листьях: «Все на борьбу со злом!». В спину и пониже спины при этом ей несколько раз прилетело весьма чувствительно.

Старуха увидела на опушке леса заячью избушку, и решила передохнуть маленько. Зашла, огляделась, принюхалась — пахло печеным (заяц был хозяин, хоть куда).  «Поглядеть нешто, что там в устье», — подумала страдалица, у которой весьма чувствительно ныло тело, в голове слышался перезвон, а перед глазами мелькали искры. Вероятно, от этого она и проглядела, как отодвинулась сама собой чугунная заслонка и в бедра и ноги яги бессовестная печка выдала залп. «Картовь!» — подумала, падая на колени Яга и на карачках поползла прочь. «Все на борьбу со злом!» — гудела ей вслед печная труба.

И вот ободранная, избитая, еле живая баба-Яга стоит перед Баюном и жалится на жизнь.

— Тут нужен осмотр! — деловито заявляет кот.

— Какой?

— Произведенный специально назначенной комиссией. — Кот ныряет в ветви зеленого дуба и появляется в то же мгновение, уже обряженный в пенсне и белую шапочку с красным крестом. — Разоблачайся, бабка! Скидавай все вплоть до исподнего!

Яга стыдливо опускает глаза и шепчет:

— Стесняюся я...

Баюн недоуменно пожимает плечами:

— Чего?

— Все ж таки ты мужеского полу, — краснеет старуха.

— Я — кот. Мне можно. — убедительно говорит Баюн, и Яга верит. Некоторое время специально назначенная комиссия осматривает тощее тело и подсчитывает синяки, занося результаты в особый свиток. Бабка пытается подглядеть, но кот споро сворачивает написанное и говорит:

— Ожидайте своевременного справедливого решения.

И старуха, позабыв свою обычную сметливость и прозорливость (вероятно, под воздействием нравственного потрясения и побоев в целом) уходит, даже не осмотревшись, как следует. А зря! Ведь буквально в пяти шагах от нее, на теневой стороне зеленого дуба пришпилена еловой иголкой листовка.

«Старинная народная национальная забава »Борьба со злом«» — написано на ней.

«Двенадцать золотых поразившему цель большее количество раз с использованием метательно-швырятельной техники» — написано на ней.

«Результаты определит специально назначенная комиссия путем подсчета оригинальных отпечатков» — написано на ней.

«Цель — баба-Яга» — написано на ней.

Муж мой, когда я ему рассказала эту правдивую историю, заметил, что я совсем не жалею наивную бабку. А я-то тут причем?