Серия «И это всё о нём»

— А печень потом не прихватит? — не то с отеческой заботой, не то со злорадством осведомился Кощей.

Кот сделал вид, что раздумывает, с минуту сосредоточенно изучал кремовую глянцевую поверхность сливок, а потом осушил кружку одним махом и энергично заявил:

— Нет, Вашество! Печень прихватывает только у аскетов.

Бессмертный старик усмехнулся и, решив про себя не спускать на этот раз дерзость наглому песнопевцу, настоятельно порекомендовал тому объяснить своё утверждение, приведя доказательства.

— А и приведу! — сытого кота было уже не остановить. — Аскет, как таковой, мало ест, мало спит, пьет одну воду и с дамским полом не общается. А все это потворствует застою различных соков в организме, а, следовательно, накоплению желчи, как в переносном смысле, так и в прямом. Печень же, как известно, прежде всего страдает от обилия токсинов, перерабатывать кои и есть её наиглавнейшее назначение.

— Впрочем, некоторые ученые считают, что нельзя пренебрегать и ее кроветворной функцией. Но, замечу я, и в этой функции печень аскета не преуспеет, так как вырабатывать кровь тоже надо из питательных веществ, а именно их-то у оного субъекта наблюдается решительный недостаток!

— Таким образом, видим мы, что во всех своих функциях несчастный орган бывает ущемлён, от чего страдает, истощается и начинает беспокоить своего носителя — уже упоминаемого ранее аскета. —  Тут кот остановился отдышаться и бессознательно стал шарить вокруг себя лапами, явно ища чего-нибудь подзакусить.

— Вон, еще сырники в миске, да под салфеткой с дюжину расстегаев осталось, — помог Баюну бессмертный старик. Видно было, что Кощей совершенно уже простил мерзавца.

Кот скосил глаза, но сырников и расстегаев трогать не стал, а закончил свою речь таковыми словами:

— Кроме того, состоя на службе Вашества, я обязан заботится о состоянии всего принадлежащего Вашеству имущества, в том числе не забывая о себе. А посему регулярно прохожу полный медицинский осмотр и при необходимости принимаю очистительные средства.

— Да уж, клистир тебе иногда не помешает, — тихо сказал властелин тридесятого, и слова эти указали Баюну на то, что, хотя он и прощён, но дерзость его еще долго не будет забыта. Но кот тут же легкомысленно решил, что уж с этим-то справится.

Лукоморский сказитель вообще был уверен, что для него нет невыполнимого.

Между тем, проиходила какая-то заминка. Баюн уже третий раз подносил хлеб-соль с подобающими случаю словами под самый нос главе дипломатов —  сухопарому субъекту в очках, с редкими волосами и аристократическим носом. Тот поджимал губы, морщился и делал шаг назад.

Кот, не снимая с морды доброжелательной открытой улыбки, поклонился в четвертый раз, и, подпуская в свою речь гипнотического тумана, произнес сокральную фразу:

— Отведайте и вы, гости дорогие, нашего хлеба-соли!

Посол пошатнулся и, как в бреду, отломил небольшой кусочек от пышного каравая, макнул в солонку и положил в рот. Русалки, баба-яга, богатыри, неведомые звери, — в общем, весь лукоморский народ — напряженно ждали.

Ждать пришлось  недолго. Сначала раздался тонкий свист, потом оглушительный гром, а потом посол подпрыгнул на три метра от земли, а окрестности наполнились весьма неприятным запахом. Иноземца, меж тем, несло на реактивной тяге к границе тридесятого, под одобрительный свист богатырей, добродушно гнавших за ним и всю его свиту.

— Ишь, как его корежит, демона, — сказала довольная баба-яга, а русалки, зажимавшие носы, но не уходившие, согласно кивнули.

Баюн между тем задумчиво отщипнул от каравая, пожевал, проглотил, облизнул лапу, сунул ее в солонку, снова облизнул, пожал плечами и попытался оправдать посла:

— Может у него того, целиакия?

Вредная старуха радостно кивнула и добавила, неожиданно верно выговаривая мудрёные иноземные слова:

— Агась. Целиакия и гипертония.

Русалки засмеялись.

Он уже раздобыл лопату, заступ и грабли. Он уже принялся ворошить тонкий слой почвы, под которым лежали обширные золотые пески Лукоморья. Он уже договорился с бабой-ягой и прикупил мешочек семян, в которых, по уверению старухи, были и лук, и редька, и морковь, и свекла, и капуста, и петрушка, и немного бархатцев для красоты.

— Потому, девы, — привычно бурчал под нос Баюн, — в огородничестве самое главное — красота. — Русалки захихикали, стыдливо прикрывая колышущиеся млечно-белые груди. — Да, да, красота, а не борщ главное в огородничестве! Не пареная репа, не тыквенное пюре, не луковая тюря, не богомерзкое минестроне! Буйство красок, форм и размеров, торжество природы — вот, что влечет меня заняться этим древним благородным занятием!

Мудрецы мира сеяли и пахали! Императоры бросали царства и уходили выращивать капусту! Волоокие поселянки пели первые песни, собирая ягоды с малиновых кустов и так зародились первые сказания! —

Тут кот понял, что свернул не туда, откашлялся, отплевался и сурово замолчал. Молчал он ровно три минуты, задумчиво созерцая только что засеянные гряды.

— Что, не выклевываются? — Ну, конечно, баба-яга! Вон она стоит, опершись на клюку, вредная старуха, и усмехается, показывая единственный железный клык.

— Ты хоть знашь, сколь ждать надо? Не день, не неделю, почитай, цельный месяц, пока покажутся! А там еще поглядим, кто вылезет. Быват, мокрица. Мокрица она споро растет, мягонькая такая, козы ее щипать любят. Набегут, значить, козы, выщиплють весь твой огород — мокрица там, али полезная какая петрушка, рассуждать не станут. Копытами все перероють, бока тебе рогами намнуть,насерють и уйдуть.

— Как уйдут? — возмутился растерянно Баюн.

— А что им еще делать? Так бы они, можить, и остались пустобрехство твое послухать. Ну, да ведь ты теперь по этим делам не мастер. Ты таперича у нас огородник.

Очень обидно стало Баюну, схватил он грабли, да и разровнял весь свой огород. А лопатой хотел яге по хребтине отвесить, но догадливая ведьма уже смылась.

В общем, не вышел из кота крестьянин. Впрочем, как и предсказывала вредная старуха, через месяц на его огороде выклюнулась мокрица. Кот сам мараться не стал — велел русалкам повыдергать зеленую дрянь, чтобы всяким, значит, не повадно было.

— А ежели в лоб кому прилетит? — не выдержав, встряла баба-яга.

— И прилетало! Искры вокруг, ежели вдруг пук соломы рядом случится, то и пожары бывали. Но их гасили. Зато пострадавшему тут же назначали пенсион и женили.

Русалки при слове «женили» принялись многозначительно улыбаться и переглядываться.

— Да не на вас, дуры, женили! На девушках о двух ногах! Сапожёк-то откуда-то снять надо было! Прости господи... — вздыхал Баюн, а русалки грустнели, но не надолго. Потому что сразу после грустных новостей шли рассказы о бывалошнем годовом вознаграждении и подарках. О скатном жемчуге, полновесных монистах, богатых кокошниках (каждый в полпуда весом), лазоревых сарафанах и душегреях на собольем меху.

Тут вранье волшебного кота передалось бабе-яге и вредная старуха принялась споро сказывать, что в те поры еще народ был уважительный и народной медицине приверженный, потому никакого похмелья или там крученья в животах не знал, а ходили все гладкие, румяные и довольные.

— Шимпанского, правда, не пили. — Тут русалки опять погрустнели и даже, кажется, решили про себя, что давешние времена совсем не так хороши, как их представляют в своих байках кот Баюн и баба-яга.

Русалки покачали головками.

— Может, я дева? или младенец?!

Русалки поёжились — младенцев они не любили.

— Или я осёл?

— Уж это точно нет, братко, — решил подключиться один из тридцати трех богатырей, заметивший, что морские девы подозрительно часто заморгали наивными голубыми глазками.

Кот разинул пасть и собрался уже поразить слушателей каким-то неожиданным, но остроумным выводом, но не успел.

— Я думаю, ты волхв, — перебил речи Баюнатот единственный в Лукоморье, кто мог это сделать безнаказанно.

— И все ждут от тебя подарков, — продолжил Кощей, указывая узкой холеной рукой на огромный кофр, который несли за ним слуги.

Русалки не сдержались и зааплодировали.

— Да, - продолжил властелин тридесятого, — и бусики там тоже есть.

Баюну, который был котом гораздо больше, чем хотел признать, ужасно захотелось залезть в кофр целиком и пошебуршать там тем, чем можно шебуршать, а также сожрать то, что можно сожрать, и позвенеть тем, чем можно позвенеть. Но он сдержался, хотя и сделал несколько шагов по направлению к дарам.

— Выходит, вашество, что волхв-то всё таки ты, — сказал он при этом голосом, одновременно льстивым и независимым.

— Ну, — вздохнул Кощей, — от меня тоже все чего-то ждут. И получают. Иногда.

Кот сорвал с кофра крышку и нырнул внутрь.

Это не последняя сказка о Лукоморье и его обитателях, но новая будет уже в новом году. Поздравляю всех своих читателей - и случайных, и подписчиков, с Новым Годом. Мир такой большой, и каждому найдется там место по душе. Здоровья, довольства и душевного равновесия в наступающем году!

Кот немедленно очнулся от грёз и сурово поглядел на бабу-ягу, мол, зачем припожаловала. (Первым заговаривать с оппозицией тридесятого он считал несоответствующим, как своей высокой придворной должности, так и своему высочайшему рангу в мире поэтическом). Яга, впрочем, не обижалась. Она давно уже выучилась читать мысли лукоморского сказителя по подрагиванию хвоста, усов и ушей.

— Я так просто, — старуха изобразила на лице искательную улыбку, — узнать, чего слышно?

— Об чём? — кот, конечно, прекрасно знал о чём.

— Ну, там, это... Бюджет на будущий год утвердили?

Кот повел плечами.

- Агась. А не знашь, сколь рублевиков выделили на общественнополезные цели? Там, на народную медицину, поддержание фольклорного элементу, капвложения в объекты деревянного зодчества?

Кот фыркнул. Никто бы из нас не понял ничего по этому фырку. Скорее всего, вы бы решили, что он просто слишком громко выдохнул. Но сметливая старуха отчего-то оживилась и обрадовалась.

— Это хорошее дело, — уже более уверенным голосом сказала она. — Оченно для государства нужное! Поддерживающее уверенность в завтрашнем дне!

Кот, который сам отчасти был фольклорным элементом, был с ней совершенно согласен.

Возможно, сложные европейские языки, с их умляутами, прононсами, непонятным «к» и мягким «л», с дифтонгами, артиклями, плюсквамперфектом, тильдами и прочей ересью, вошли в диссонанс с нутром кота... Хотя это странно — более интернациональное животное, чем Баюн, понимающий властелина тридесятого примерно на двухстах языках, и отвечающий ему на тех же языках всегда к месту, вежливо, но беспристрастно (если что, это не я придумала, как вы понимаете) представить сложно.

В общем, много что возможно. Но я предполагаю, что в преддверьи Рождества и рождественских наградных предприимчивое животное заранее готовит почву для удвоения, а, ежели возможно, то и утроения причитающихся ему сумм.

Вот именно поэтому он лежит сейчас под дубом, верноподданически бредя и закатывая глаза, принимаясь то петь «Веселися, храбрый росс», то цитировать философа Розанова, то вскакивая и пускаясь плясать камаринского, то падая без сил. Пухлогубые русалки суетятся вокруг, обматывая кота полотном, смоченном в уксусе, и норовя залить ему в пасть отвары, безвозмездно предоставленные бабой-ягой. Кот отбивается, довольно успешно сохраняя при этом вид слабый и беспомощный, и ожидает, что с минууты на минуту объявится гонец из дворца с лекарством и ласковым письмом.

Пока не дождался.