Серия «И это всё о нём»

— Дошло до меня, о повелитель, что в далекой восточной стране, где люди не чтут Магомета и не поклоняются Аллаху, где мужчины носят косы, а ноги женщин так малы, что напоминают скорее козье копытце, чем ступню человека, где на деревьях вызревают диковинные оранжевые плоды, сочную мякоть которых скрывает грубая толстая кожа, жил бедный сапожник по имени Касым. Все дни он  проводил, тачая сапоги и туфли, а по ночам занимался изучением книг великих мудрецов, которых было немало в далекой восточной стране.

Не было у Касыма ни жены, ни детей по его бедности, не было ни родни, ни друзей, ибо все они сгинули в недавней великой смуте,  а был один только попугай с подрезанными крыльями, с которым сапожник и делился книжной мудростью.

А попугай, как птица неразумная, но памятливая, заучил лишь несколько фраз из всей этой мудрости и отвечал ими на слова  Касыма когда невпопад, а когда и так метко, что поневоле задумаешься, так ли он был неразумен.

Например, бедняк начнет рассказывать истории о великих героях древности и о их подвигах, а попугай склонит голову набок и скажет:

— Кто это, храбрый, как барс, и могучий, как тигр?

Поведет Касым речь о красавицах, некогда ниспровергавших царства и покорявших сердца, у птицы и на это есть слово:

— Не верь красоте, она, как лунное серебро, — ею не расплатишься.

Станет толковать сапожник о великих истинах, и тут у попугая есть ответ.

— Кот Баюн замолчал и прижмурил глаза.

— И какой же ответ? — улыбаясь, спросил Кощей.Он, кажется, уже предчувствовал новую выходку своего любимца.

—  Вечер спускается на землю, и лучи закатного солнца позлатили верхушку минарета. На сем, повелитель, я должен прекратить дозволенные  речи, ибо ночь — не время рассуждать о высоких истинах, а истинами низкими я не осмеливаюсь утомлять твой слух.

— Мерзавец! — с удовольствием констатировал повелитель тридесятого. Кот подскочил и бросился в темный угол горницы, где некоторое время повозился, после чего вернулся, неся в пасти полудохлого енота.

— Яга подослала. — Заметил бессмертный старик. — Эй, полосатый, может, ты знаешь, в чем истина?

Енот посчитал наиболее безопасным притвориться мертвым.

— Вышвырни его за ворота. — Велел Кощей, но кот возмущенно замотал головой и прошипел из-под тельца енота что-то вроде:

— Уш-ш-ш-ин!

— Ну не будешь же ты, в самом деле, этим мусорщиком питаться? Да и яга расстроится. Я тебя лучше копченой стерлядкой угощу.

И глядя вслед довольному Баюну, потащившему повеселевшего, но продолжавшего притворяться дохлым енота вон, задумчиво добавил:

Я видел тьму и видел свет,

Ни в том, ни в этом правды нет.

— Водяной, что ли,  припожаловал?

— И-и-и...Если б водяной! То дело привычное.

— Китайский дракон — повелитель рек?

— Китайские драконы, — высокомерно поглядела на меня бабка, — по гостям не шастают. Оне дома сидят, в маджонг играют.

— А что ж тогда?

— Царь соседний дочь прислал. Несмеяну.

Я посмотрела — не шутит ли карга, но Яга не шутила.

— Она ревёт — и буря, стало быть, ревёт. Из неё вода потоком — и у нас, стало быть, потоки. У ей море слёз — и у нас наводнение скоро будет.

— Но ведь лечат?

— Лечут-с. Не знай только, вылечут ли...

— А ты что не помогаешь?

— Не зовут-с. А ежели б что, я б подсказала. Горечавкой тут надо действовать. Али почечуй травой. Но от почечуй-травы может открыться понос.

Взывавший в буре и молниям кот насторожил уши, повернулся к нам и погрозил длиннющим острющим ногтем:

— Еще навозу нам тут не хватало! — прошипел он с грозным выражением яростной морды.

— Так ить иногда пользительно, — попыталась оправдаться бабка, но, увидев оскаленную пасть Баюна, примирительно закивала головой,.— Ну, не нать, так не нать. Сами-с лечут-с, небось, сами-с вылечут-с.

Дождь, впрочем, не унимался, и я поспешила к себе домой, в уютную малогабаритную квартиру, где было сухо, тепло и пахло не мокрыми русалочьими хвостами, а свежевзрезанным арбузом.

А было дело так. На золотой песок Лукоморья иногда попадают странные вещи. Вот и в этот раз на него вынесло вечерним прибоем пластиковый розовый чемодан, тщательно завернутый в целлофан во избежание воровства со стороны работников аэропорта. Баюн тут же разметал в стороны ошметки этого целлофана своими необыкновенно длинными и острыми когтями (ошметки, разлетаясь в стороны, немедленно превращались в нечто органически дружелюбное и неопасное для экологии тридесятого), этими же острыми когтями вскрыл два миниатюрных кодовых замочка и откинул крышку. Внутри было множество странных серебряных и золотых, украшенных стразами и пайетками изделий.

Кот задумался, не понимая, что это и как это приспособить к сказочной реальности. Но русалки, едва завидев манящий блеск, тут же все поняли. Они ринулись к чемодану, оставляя кривые следы своими быстрыми сильными хвостами и вцепились в сверкающие штучки, которых, к счастью, было достаточно, чтобы из-за дефицита не вышло ссоры и кровопролития.

И так случилось, что как раз в это время к Лукоморью приблизился Кощей, который считал вечерние прогулки на свежем морском воздухе необыкновенно полезными для цвета лица.

И что он увидел? На ветвях дуба сидели чрезвычайно довольные собой морские девы и у каждой на голове, стягивая пышные волосы, сияло нечто.

— Девицы! — строгим голосом спросил властелин тридесятого. — Вы зачем трусы на головы надели?

Русалки, хотя ног и, соответственно, промежности не имели, что такое «трусы» знали хорошо. Заалев от возмущения они воскликнули хором:

— Это не трусы! Это эгретки!

— Девицы! — по-прежнему спокойным голосом произнес бессмертный старик, — Может все-таки снимите с волос эти, хмм... эгретки?

— Ни за что! Ишь чего захотел! Не отдам! Моя прелесть! — раздались возмущенные крики русалок.

Кощей возражать не стал.

P.S. Разглядев свою добычу на следующее утро при свете солнца, русалки побледнели, закашлялись и более их никто в этих эгретках не видел.

Ни отцом, ни дядей, насколько мне известно, Кощей никому не был. Не был он, собственно говоря, и дедом, поскольку, хотя его и окружала ватага внучат, ни одна из его воспитанниц, Василис, не была им официально удочерена. Впрочем, перемазанные шоколадом и взбитыми сливками малыши, которым старый маг позволял почти все, когда они гостили в его, обычно пустынных, палатах, голосили на все лады: «Дедушко!» и тащили его в разные стороны точь-в-точь, как выводок шустрых лисят треплет поредевший хвост своей многострадальной матери.

И вот как-то один из давних недругов Кощея, назовем его, вон, хоть, Агафодором, задумал нанести неожиданный удар, наведя с помощью целого ковена ведьм на многочисленных отпрысков многочисленных Василис одновременно понос, золотуху и вшей. Вшей было особенно много, поскольку шевелюры у кощеевых внуков и внучат были пышные, обильные и кудрявые.

Василисы тут же забили тревогу. Поили детей смесью патоки и серы, отваром дубовой коры и настоем ольховых шишек. Втирали им в кожу вонючие мази, в основу которых (по совету бабы-яги) полагалось класть жир гремучей змеи и почечное сало скунса, что придавало этим мазям какой-то проамериканский дух (чем, собственно, и объяснялась их вонючесть). Волосы сперва мыли керосином, а, отчаявшись, решили вообще обрить. Дети ревели, Василисы рыдали, многочисленные мамки-няньки голосили, Иваны-царевичи, Бовы-королевичи и прочие зятья Кощея, умотали кто на многодневную охоту, кто в боевой поход, а кто и вообще – куда глаза глядят.

Стон достиг, наконец и ушей Кощея. Нет, прямо ему никто пожаловаться не решился, но обиняками, намеками, через третьи уста… Короче говоря, проболталась баба-Яга, забоявшись, что, когда дело всплывет (а оно непременно всплывет – смекнула тридесятсткая оппозиция), ей не поздоровится.

Кощей крякнул. Кощей выразился по-русски. Кощей соорудил портал и обошёл дома и дворцы всех своих воспитанниц. В каждом доме он делал одно и то же – добавлял в ведро ключевой воды капельку тягучей жидкости из хрустального флакона, выливал по ковшику на голову болезной детворе, и вручал каждому по леденцу на палочке. После этого принимал из рук очередной Василисы серебряную чарку, выпивал, и, не закусывая (хотя закуски было, хоть отбавляй) скрывался в портале.

Скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается. Часов четырнадцать ушло у бессмертного мага на все эти манипуляции. В свою резиденцию он вернулся совершенно измотанный и опустошенный. Все внуки и внучки к тому времени были уже здоровы и спали крепким сном тех, у кого еще нет никаких долгов. У Кощея же долги были. Что он уж там делал, я не знаю. Но про Агафодора с тех пор никто не слышал. Владения его неожиданно оказались под рукой какого-то другого царька, дети, если и были, предпочитали молчать и не высовываться с претензиями, и осталось в веках от супостата только имя.

Хотя, как осталось?

Кот Баюн, рассказавший мне эту историю, всякий раз, называя это имя, странно подергивал глазом, словно быстро-быстро подмигивал. И, уже уходя, он заговорщицким тоном сообщил, что волшебное лекарство было не в хрустальном флаконе. Просто-напросто Кощей незаметно плевал в каждое ведро и тем самым делился с внучатами своей бессмертной микробиотой.

Но верить коту или нет – решайте сами. Я так думаю, что он все сочинил, чтобы щегольнуть передо мной очередным вновь выученным премудрым словом.

В общем, признание его таланта. Или, нет, не так. Признание его отчасти магической способности влиять на умы и чувства аудитории.

Вот, например, сейчас, в Лукоморьи только что миновал полудень.  Жарковато, что и говорить. Русалки, набарахтавшись с утра на мелководье, лениво висят на ветвях и от нечего делать расчесывают свои густые и длинные волосы. Меж волосами мелькают тонкие девичьи талии, округлые груди и покрытые перламутровой чешуей хвосты. Часть тридцати трех богатырей, свободная от смены (а именно, по моим подсчетам двадцать два богатыря), возлежит в античных позах, сравнительно вольных, по песку, но не решается, однако, снять вооружение, кольчуги и шлемы.

В общем, все лениво, томно и полно той особой неги, которая свойственна лету, когда оно в разгаре. Естественно, перед ними на расстеленной камчатной скатерти стоит жбан квасу, огромная миска, в которой еще полчаса назад плескалась окрошка, остатки зеленого лука, ржаного утренней выпечки хлеба, россыпь крупного помола соли, молодые свежепросольные огурчики и несколько пустых бутылок из-под просекко. Просекко потребляют русалки, заедая его черешней, которую поедают вместе с косточками и плодоножкой весьма аккуратно (поэтому следов черешни вы на скатерти не найдете).

Тянет в сон всех, кроме кота Баюна. Тот, напротив, решителен и речист. Он читает разленившимся богатырям и русалкам лекцию о связи северо-германского фольклора с индуизмом и ведами. Лекция длинная, сложная, полная отсылок к давно уже забытым и недоступным современным ученым народам и их мифам. Богатырям и русалкам, в общем-то, все равно, подо что дремать. Но кот доволен. Он знает – в тени шиповника, растения вездесущего и пускающего свои корни даже на кромке песков Лукоморья, таится баба-Яга. Она крайне заинтересована речами лукоморского сказителя, кое-что конспектирует на куске березового луба и уже смекает, как на базе его построений выбить себе очередную субсидию на расширение связей с иноземной нечистью.

Кот на минуту задумался, быстро работая ложкой, опустошил плошку, тщательно ее вылизал, отставил в сторону и сказал:

— В основном, от вдохновения. И не смотри так недоверчиво! Разве я когда тебе врал? — Чертова животина! А то не врал — не удержусь и добавлю я в скобках. — Когда ты вдохновен свыше, — Баюн закатил глаза горе, но когтем левой передней лапы указал почему-то вниз, — сказки, песни и всяческие афоризмы так и прут из тебя, как цветы в джунглях после сезона дождей. Нет, даже не так — как слизняки и улитки после самых обычных дождей, не сезонных, тут у вас, в Ленинградской области. Запомнить их в таком количестве совершенно невозможно. А забыть просто так — жаль. Вот и произносишь в жалкой тщетной надежде, что хоть кто-нибудь услышит, подивится и оценит. — Кот смахнул с глаз не то набежавшую слезу, не то склизкий кусок выплюнутого ранее огурца.

— Мы ведь, не то, что вы. У нас творческих идей не занимать стать. Мы всегда готовы, и, прошу заметить, готовы абсолютно, с наивысшим качеством и совершенно бескорыстно.

Тут один бог знает, как мне удалось сохранить серьезное выражение лица. Но кот что-то почуял и совсем собрался обидеться, как вдруг взгляд его упал на аккуратную горку ватрушек с фермерским творогом, и он передумал.

Более того, немедленно засунул в пасть одну из ватрушек, и с набитым ртом принялся мне рассказывать побывальщины о лопоухом Иржике, размахивая в такт повествованию лапой, в которой была зажата вторая ватрушка.

— Для разумного существа ставить на первое место пищу — значит уподобляться зверям и птицам, то бишь, тварям безмозглым!

Это раз.

Многие, да почти все, религии практикуют воздержание от еды, всяческие посты, вегетарианство и т.п. А ты своим высказыванием их оскорбляешь! А это уже подсудное дело! Тут мы, кстати, затрагиваем и рациональность.

Это два.

Ну и, как поэт, как тонкий знаток душ, ты должна же понимать, что плотские радости — ничто по сравнению с радостями, которые приносят вдохновение, полет мысли, общение с равными с тобой по духу и интеллекту, наконец!

Это три. -

Говоря всё это, кот открывал створки всех шкафов, которые нашел в моем номере, и даже залез в холодильник. Там он обнаружил полкило черешни и коробочку печений — орешков со сгущенкой. Фруктов кот не ест, но печенья в мгновенье ока скрылись в его бездонной пасти.

— Кот, — сказала я с торжеством, — у тебя сдобные крошки в брылях застряли!

— Плохо ты принимаешь гостей, — парировал он. Вообще лукоморский сказитель за словом в карман не лезет — тут он и рационален, и профессионален и конфеционален, что бы вы под этим словом ни понимали. — А над мыслью подумай ещё. Переформулируй как-нибудь.

И я осталась думать. А кот исчез.