Серия «И это всё о нём»

- То было в те поры, когда Кощей еще был невинен... - начал сказывать сказку кот Баюн. Зачин этот в тридесятом весьма распространен. Сами понимаете, начинать сказку "В тридесятом царстве, в тридевятом государстве..." в данных обстоятельствах глупо и неразумно. Но в этот раз я была зла на лукоморского сказителя: он сожрал последний профитроль с шоколадным заварным кремом, которые так славно пекут в одном ресторане на Загородном проспекте (о котором я вам как-нибудь расскажу поподробнее, но не сейчас) и тем самым оставил меня без сладкого. И, будучи злой, я язвительно приподняла правую бровь и спросила елейным голосом:
- И когда ж это было?
Кот буркнул что-то непонятное.
- Нет, ты не увиливай. Ты прямо отвечай, когда Кощей был невинен?
Кот пожал плечами и бодро отрапортовал:
- Во младенчестве!
Я хмыкнула. Что-то мне подсказывало, что уже в те пухлощекие и льняно-кудрявые времена будущий царь тридесятого был не так прост. Но подозрений своих я коту не высказала, а просто заметила:
- Сомневаюсь я...
Кот принял оскорбленный вид и взмяукнул:
- Во мняу?
- В том, что Кощей когда-то был младенцем. По-моему мнению, он так сразу и появился на свет плешивый и с иглой в яйце.
- И это после всего, что я тебе рассказывал? - возмущенно взревел кот.
- Да ты соврешь, недорого возьмешь.
Кот нырнул в портал, и я думала, что уж его больше и не увижу. Как бы не так! Через два часа он появился со шкатулкой, которая была украшена личным вензелем бессмертного старика.
- Смотри! - сурово сказал кот и поднял крышку. И что же я увидела? Отпечаток крохотной младенческой ножки, оставленный в глине, закаленный впоследствии в огне. Тщательно завернутый в лоскут хорошо выделанной кожи белокурый локон нежных, явно детских волос. И два молочных зубика, переложенных шелковой ватой и лежащих в скорлупке грецкого ореха.
Доказательства были впечатляющими. Спросила ли я кота, кто сохранил все эти сокровища, и откуда они взялись у него? А что толку? Я ведь когда-то уже пыталась узнать хоть что-то о родителях Кощея и получила невразумительный ответ, отсылающий ко временам допотопным. Да и вообще, я сильно сомневаюсь, что все вышеуказанные предметы не были отосланы к Кощею на сохранение какой-либо из Василис, ибо принадлежали ее первенцу.
Но наглый кот был убежден, что победил в споре, и разуверить его в этом нет никакой возможности.

Сны Кощею снились обычно ветвистые, наполненные разномастными персонажами, словно древнеиндийский эпос, и такие же красочные. Но в этот раз пригрелся властелин тридесятого в мягком кресле рядом с печкой, и сон ему приснился домашний, уютный. А именно: снится ему, будто пришел к нему кот Баюн, но не обычный Баюн - громадный, раздувшийся от сознания собственной значимости и нагловато-льстивый, а такой, каким он был когда-то - дворовый мелкий котишка, ласковый и доверчивый. И лежит он на коленях у бессмертного старика, а тот перебирает его нежную шерстку и приговаривает: "Котунь-пунь-пунь. Котунь-пунь-пунь".
В общем такой это был приятный и завлекательный сон, что Кощей, проснувшись, не сразу понял, что все ему только приснилось и водил еще некоторое время сухой рукой по атласному малиновому халату в поисках милой животинки, и даже не найдя ее, все равно сомневался. Всю ночь сомневался, а по утру решил-таки развеять сомнения и пошел спорой походкой к Лукоморью.
- Ты ко мне вчера вечером заходил? - спросил он деловито Баюна.
- Никак нет, вашество!
- Ну, на всякий случай... Голову мне на колени не клал? - голос Кощея был суров и требователен.
- Да как можно? Чтобы, то ись, я? Да как бы я посмел? - глаза Баюна светились преданностью и кристальной честностью.
- Ну, смотри у меня! - и Кощей повернул обратно, ко дворцу.
На сердце у него отлегло и он только думал, как все-таки странно устроен этот волшебный мир, в котором явь от сна отличить, ну, практически невозможно. И уже отойдя довольно далеко от зеленого дуба, он услышал, как Баюн весело распевает на мотив финской полечки: "Котунь-пунь-пунь, котунь-пунь-пунь", и внутри у него что-то неприятно сжалось.

Однажды ночью Кощею не спалось. Он встал, прошелся по спальне, подошел к окну, которое всегда держал открытым по ночам. И открытым, естественно, в одно из самых пустынных мест на земле. Иногда в брусничную осеннюю тундру, иногда в глухую буреломную тайгу, иногда попросту - в огромный безбрежный океан, иногда с подвывертом - во вьюжную арктическую ночь... Впрочем, я отвлеклась.
Итак, Кощей подошел к окну, некоторое время смотрел на звезды, потом отошел, вздохнул, потянулся, зажег пару свечек в старинном шандале, рассеянно пролистнул несколько деловых бумаг, которыми занимался вечером, и которые оставил на бюро (в кабинете Кощея, конечно, стоял роскошный стол карельской березы, а в спальне - небольшое бюро в стиле ампир, в многочисленных потайных ящичках которого он, по словам кота Баюна, хранил особо выдающиеся послания из обширной любовной переписки, которой когда-то увлекался). Впрочем, я опять отвлеклась.
Деловые бумаги не заинтересовали бессмертного старика. Взяв в руки шандал, он создал портал прямо в александрийскую библиотеку и шагнул на двадцать три века назад, надеясь отыскать в недрах драгоценного вместилища знаний что-нибудь старомодное и легковесное.
И такое нашлось! Вскоре правитель тридесятого погрузился в увлекательнейшее чтение, которое сопровождалось преинтересными картинами, которые услужливо вылавливало в его многотысячелетней памяти воображение.
- Аркесилай и Леит, Пенелей, Профоенор и Клоний, - шептал на древнем языке Кощей и видел их, как живых, этих давно переселившихся в Аид мужей древности, со всеми их шрамами, надрубленными ушами, рыхлой от оспы кожей, буйными, пропитанными многодневным потом кудрями, а также щитами, мечами, луками, копьями, доспехами, амулетами, и прочими предметами, какие сейчас уже не найдешь даже в Британском музее.
Очнулся Кощей уже под утро. Медленно стряхнул с себя шум давнего моря, запах бронзы и прибрежных сосен, гортанные голоса гребцов, выкрикивавших давно позабытую (ибо не запечатленную Гомером ввиду явной незначительности) ритмичную песню, под которую так славно было вздымать и опускать весла...
Свечи (магические свечи, способные гореть часами, почти не тая) заметно оплыли и заляпали ночное платье Кощея, его шлепанцы, а заодно и мозаичную плитку на полу.
Властитель тридесятого вздохнул, сотворил сложный портал и нырнул в него, заботливо унося свечи и опасный огонь с собой - он вовсе не хотел стать причиной события, которое еще не произошло по эту сторону прохода, и которое уже почти позабыто по ту сторону.
В тридесятом по-прежнему была ночь. Кощей загасил свечи, нырнул под лебяжью перину и почти сразу же заснул. Снился ему Пенелей и еще кто-то с огромным прыщом на мускулистом, но жирном плече, они метали кости, прыщавому все время не везло, и Пенелей хохотал, обнажая кривые желтые зубы.

Когда на кота Баюна нападает творческий кризис, он занимается наукой. Берется за дело он рьяно, перебаламучивает все Лукоморье, затребует у Кощея какие-то невиданные инвестиции, ругается, плюется, таскает русалок за косы с дуба (поскольку их пение мешает чистоте эксперимента), заводит глаза к небу и заламывает лапы, беспрестанно щелкает невесть откуда добытыми физическими приборами, чертит на песке бесконечные формулы и каждый день бегает в крупнейшие университеты мира на (как он это называет) консультации к коллегам.
Кончается все, само собой, пшиком. Единственный раз кот выпустил монографию под громким названием "Типы мелкодисперсной пыли, образуемой походным шагом тридцати трех богатырей, и их зависимость от сейсмической активности тихоокеанского вулканического пояса". Но, поскольку написана монография была на древнешумерском языке, никто, кроме Кощея, прочесть ее не смог.
Бессмертный старец, естественно, прочел (прочел вдумчиво, оставляя на полях непонятные пометки, приклеивая липкие закладки и даже, кажется, сделав подробные выписки с восьмой, тридцать девятой и пятьдесят пятой страниц монографии), но научный отзыв, как ни просил его неугомонный Баюн, делать не стал. И звания, как ни надеялся лукоморский песнопевец, или хотя бы кафедры в местном учебном заведении не пожаловал.
Кажется, именно с тех пор научная деятельность кота стала еще больше носить характер беспорядочной и бестолковой суеты, хотя до того никто бы не мог поверить, что такое возможно.
Самое же интересное в этих исследованиях - то, что сказитель ни разу не делал их в области, казалось бы, знакомой ему вдоль и поперек - на безбрежной ниве народного фольклора. Оно и понятно: когда тебя одолевает творческий кризис, лучше бежать от обычных занятий как можно дальше и предаться чему-то, что отстоит от вольного вдохновения, муз и Пегаса на максимально долгую дистанцию.

- "Тридцать три богатыря", ООО, охранные услуги, кнопка сигнализации, личные телохранители. 100% гарантия качества от Кощея Бессмертного, - прочитал с выражением повелитель тридесятого и посмотрел на кота Баюна с укоризной.
-Напечатано во всех газетах и журналах тридесятого царства, тридевятого царства, а также захудалого королевства. Ограблено два государя, пяток герцогов и несчетное количество народа помельче, - продолжил бессмертный старик, не сводя укоризненного взгляда со сказителя. Тот, однако, виноватого вида не имел, а, напротив, был почтителен, но уверен в своей правоте.
- Не мое! - как бы говорил его честный взгляд, и Кощей на этот раз склонялся к тому, чтобы ему поверить (всем известно - не каждому честному взгляду кота можно доверять).
- Придется пойти туда, не знаю куда, и найти то, не знаю что. - резюмировал маг, и кот пригорюнился: идти в указанном направлении ему не хотелось, а тем более вступать в переговоры с этим самым Незнаючем - существом пренеприятным, но славным во всем сказочным мире своей выдающейся способностью вынюхивать и выискивать самые тайные тайны.
- А ты не жмись, не жмись, все-таки твоя репутация пострадала тоже. - И Кощей  протянул к коту длинные белые пальцы, словно для поцелуя. Баюн, напротив, целовать руку не стал, а вместо этого ловко стянул с мизинца властелина тридесятого крупный платиновый перстень, украшенный великолепным изумрудом: кот знал, что Незнаючто, несмотря на то, что было черт знает чем и непонятно, обладало ли какими-либо желаниями и страстями, свойственными человеческому роду, все-таки питало определенную слабость к драгоценностям.
И пока лукоморский сказитель прятал перстень в своей густой шерсти, в которой половина волосков была шелковой, а половина - серебряной (и не просите - я не перестану повторять эту отличительную характеристику волшебного кота), увязывал, ворча, в узелок питание, пару пергаментных свитков, перо, чернильницу, щетку и еще пару-тройку вещей, которых я не приметила, Кощей следил за ним внимательным отеческим взглядом.

С тех пор прошло некоторое время, достаточное для того, чтобы фальшивые "Тридцать три богатыря" вынесли еще пару дюжин кладовых и сокровищниц, а тридесятое завалили претензиями, исками и описями пропавшего имущества, так что почта была вынуждена увеличить штат на треть. Ввечеру некоего дня властелин тридесятого принимал доклад усталого кота Баюна, сидя на парчовой подушечке у корней зеленого дуба.
Когда надо, кот умел быть кратким.
- Не наши. - Доложил он Кощею и вручил ларец розового дерева, набитый доказательствами и уликами. - Вообще непонятно, как они сумели так задурить головы народу. Во-первых, их не тридцать три, а всего лишь семь. Во-вторых, никакие они не богатыри, а скорее карлики. В-третьих, атаманша у них - девчонка лет восемнадцати на вид. Говорят, прехорошенькая бестия. Похоже, без гипноза не обошлось.
- Без гипноза, говоришь? - Кощей поскреб лысину. - Семь гномов, говоришь, и Белоснежка?
Кот с изумлением посмотрел на великого старика, почувствовал, как где-то в глубине его усталого сознания зашевелились строки баллады о гениальной дедукции и невероятной прозорливости сами знаете кого, и принялся торопливо искать пергаменты, чернила и перья в своем потертом узелке.

Тут намедни кот Баюн, узнавший новое красивое слово, заявился ко мне похвастаться. Скорчив скорбную морду (не забывая, однако, отправлять в пасть кусочки слабосоленой семги вперемешку с тарталетками с икрой) кот грустно проурчал:
- Я в экзистенциальном тупике.
Поначалу мне показалось, что я перепила шампанского на Новый Год и мне все это чудится. Но кот, тщательно прожевав что-то, повторил раздельно:
- Я. В экзистенциальном. Тупике.
Надо было как-то реагировать, и я сказала:
— Это случается. Когда люди (или коты) достигают определенных вершин, им кажется, что больше некуда стремиться и ничего они уже не достигнут.
— Это не кажется, - кот смахнул лапой невидимую горючую слезу. - Ведь не станешь же ты отрицать, в самом деле, что фольклору пришел конец?
- Стану! - я лихорадочно соображала, как бы возразить лукоморскому сказителю. - Просто фольклор сменил формы.
Кот скептически поднял бровь.
- Ну, вот раньше были былины, потом стали сказки, потом частушки, потом анекдоты...
- А сейчас что?
- А сейчас мемы! - и я раскрыла перед котом обширное поле русского интернета. Там он и залипает до сих пор, оккупировав мой ноутбук, а заодно и мой холодильник. Пока глаза Баюна поглощают многочисленных Наташ, Олегов, медиков, упоротых лисов, "ведьмаку заплатите чеканной монетой", и вот это вот все, в его пасти с той же скоростью исчезают сыры, колбасы, сырники и блинчики, свиные котлеты, холодец, остатки оливье, и даже мандарины.
Поскольку путь в тридесятое мне все еще заказан (в связи с карантином) я обращаюсь здесь к его бессмертному правителю:
- Проведите, наконец, интернет, к дубу, чтобы наглый мерзавец оставил в покое мой компьютер, мою кухню и мой дом! Пожалуйста...

В Питере мороз. С одной стороны, приятно: наконец-то появилось солнце. К тому же сухо и неветрено, так что погода хороша. С другой стороны, у меня с самого детства именно в такую погоду странно ноют все кости. Особенно противно ощущение, как будто дали по носу, от чего иногда даже трудно вдохнуть. А еще мне кажется, что я трещу при каждом движении, как сухостой.
Я бы сказала, что чувствую себя Кощеем, если б не знала, как удивительно гибок во всех суставах и сочленениях чертов бессмертный маг!..
Вот сейчас святки, и кот Баюн, конечно же, позволяет сущеглупым русалкам гадать на его шерсти. Для этого водяные девы тайком (то есть они думают, что тайком - объяснил мне добродушно Баюн) прокрадываются к нему и срезают небольшой пучок шерсти (желательно, с хвоста, но тут как повезет), потом считают сколько шерстинок серебряных, сколько шелковых. Если больше серебряных — значит в грядущем году выйдешь замуж. А если больше шелковых - будешь много плакать. Считают русалки медленно, шевелят пухлыми губами, загибают розовенькие пальчики, рисуют метки на стволе дуба, все равно сбиваются, толкают друг друга локтями и, наконец, роняют зря потерянную волшебным котом шерсть на песок.
Зачем им это нужно - ума не приложу. Все равно всем известно, что лукоморские чаровницы уж какую сотню лет сидят в девках и конца этому сиденью не видно.
А когда святки подойдут к концу, то есть перед самым Крещеньем, кот Баюн скорчит привычно унылую морду и пойдет к властелину тридесятого выбивать компенсацию за попорченную шкуру. Иногда (не очень часто, но достаточно, чтобы сказитель не терял надежду) это удается. И тогда пушистый наглец выходит из дворца гордой пружинистой походкой, беспечно помахивая в воздухе красным бархатным мешочком, полным полновесных дукатов.