Серия «И это всё о нём»

Какое-то длинное получилось вступление. Ну, да ничего, зато об остальном расскажу коротенько. Никаких крещенских морозов в царстве кощеевом не бывает. Так — плюс восемь, иногда плюс пятнадцать. Ясно, ветрено, влажно и купаться, конечно, не хочется. Но традиции соблюдать надо!

Первыми решаются тридцать три богатыря. Они скидывают кольчуги в блестящую груду и в одних портах врезаются в пенную волну. Молодецки посвистывают, покрикивают «Эге-ге-гей», но через пять минут решают, что всё, шабаш, и уходят греться в специально поставленную Кощеем палатку. Там подают горячий сбитень, пирожки и особую бражку, настоянную на клюкве и хрене.

Потом в прибрежную волну ныряют русалки. Они бы и рады порезвиться подольше, всё-таки море — их родная стихия, но отчего-то считают зазорным показывать, что всё еще привязаны к соленой воде родственными узами. Нет, всё-таки они дуры!

Последним к кромке прилива подходит кот Баюн. Он трогает осторожно лапкой мокрый песок и, когда накатывает волна, позволяет ей обдать снопом брызг свою роскошную наполовину серебряную, наполовину шёлковую шерсть. Затем говорит:

— Хороша водица!

И неспешно удаляется, подрагивая боками и напевая что-то из исландских скальдов, так тихо, что слышно только «Золото морей» и «Даритель запястий», а больше ничего.

— Тридцать три богатыря не умеют общаться с прекрасным полом. Прут, как солдафоны, с сальными шуточками или, напротив, краснеют до ушей и мямлят что-то невнятное. Ну, не дано! Это четыре!

Был загнут палец указательный.

— А Кощей не умеет... — тут лукоморский сказитель с сомнением посмотрел на свою лапу, словно бы только что осознав, что большими пальцами коты не оборудованы. — Кончились! — бодро отрапортовал он русалкам.

— Так ведь ещё есть! — прошелестела одна из зеленоглазых красавиц.

— Что?

— Лапа! Их же у тебя четыре!

— Лапа есть! А недостатков у Кощея нет! — отчётливо, и даже отчасти аффектированно воскликнул Баюн. Потом добавил тише. — Ну, не умеют думать — что с них возьмёшь!

— Придумаешь тоже! Да и на кого меняться? У Самого, ты же знаешь, рабов нет: все служат не за страх, а за совесть. — Тут кот остановился, раздумывая, не стоит ли повторить эту превосходную фразу погромче. Решил, что и так расслышат, и продолжил. — Нет, совсем другое было. Вот, возьмем русалок. Слабый пол, дуры пухлогубые, ну и так далее. И возьмем богатырей. Молодцы,  как на подбор. И почему бы им не поменяться. Тем более, кое-что общее у них есть.

— В чешуе, как жар горя? — перебила я в нетерпении.

— Вот именно! В общем, в сатурналии эти русалки возвращались в море и обходили тридесятое дозором. А богатыри, знамо дело, вскарабкивались на дуб и принимались расчесывать бороды. Баба-яга, опять же, в ступе не летала, а, взгромоздив эту ступу на плечи, расхаживала по окрестностям.

— А ты?

— Меня тогда ж еще не было! Был другой Баюн, свирепый и могучий, но совсем безъязыкий, бедолага. Только и мог, что ворчать да мурчать. Он тоже что-то делал. Может, лаял, я не уточнял. В общем, были сатурналии хоть куда. Но все поломалось. Начала, естественно, яга. «Что это я, — говорит, — должна ступу на плечах, как дура, таскать? В ней, может, весу пять пудов!» Потом богатыри обиделись. «Не к лицу, мол, нам, витязям прекрасным, с расчёсками валандаться!». А уж когда зелёный дуб накренился под их тяжестью и чуть не рухнул, пришлось менять обычаи.

— То есть, всё к лучшему?

— А то! Совершенство, конечно, не достижимо, но мы движемся к нему неуклонно. — Звучно произнёс Баюн и приосанился. — А это что у тебя? Щучьи котлеты? Постное блюдо, конечно, но сгодится. Давай сюда!

— У кого? — насторожился лукоморский сказитель.

— Ну, у НЕГО! — Кот лихорадочно искал отмазку. — У Александра Сергеевича. — завершила полушёпотом русалка.

Баюн облегченно улыбнулся, но тут же принял суровый вид и бойко отрапортовал:

— У Пушкина не всё в порядке с орфографией. Понятно, девицы?

Русалки ничего не поняли, но на всякий случай кивнули.

— Неа! — сказала одна из них, — Что я дура? — дура, конечно, но это в скобках. — Вся обцарапаюсь, пока развешивать буду. — Остальные так мотылять бошками принялись, что даже запутались в ветвях зелёного (ну, это летом) дуба. — Вишь, не приспособлены мы для этого! — кот согласился, опять позвал богатырей.

Богатыри — парни удалые, сильные и ловкие, но совсем без чувства прекрасного. Развешали шары как попало, никакой гармонии и цветового колорита не соблюдая.

— Уродство! — пищит русалка (вот разговорчивая какая), и голубенькими глазками хлопает — ну как на такую обижаться!

Пришлось Баюну и тут согласиться.

— Уродство, это точно! Но почему? Потому что гирлянды нет! — покопался в корнях, достал гирлянду китайского производства, богатыри намотали кое-как, а лукоморский сказитель стоит в задумчивости с вилкой в руках — воткнуть-то некуда! Не провели в Лукоморье электричества!

Вид, конечно, потешный: кот с грустной физиономией, щерсть, наполовину шёлковая, наполовину серебряная, взлохмачена, хвост устало повис, в лапах провод, рядом уродская ёлка.

— Ёлочка, гори! — раздался невесть откуда насмешливый голос Кощея, и ёлка вспыхнула. То есть сначала вспыхнули огни на гирлянде, потом завоняло горелым пластиком, а потом разноцветным пламенем охватило и несчастное рождественское древо.

Чуть было на дуб не перекинулось! Хорошо, опять тридцать три богатыря подсобили, потушили.

Сидит кот над грудой пепла и размышляет: не то ему поморскую погребальную спеть, не то джингл беллз. Никак не решит. Русалки опять же — дуры пухлогубые — сажу водой развели и ну себе брови наводить! Ну, что с них возьмёшь, уж такие уродились!

«А если фондю? Прямо на столах мерцают жаровни, на них начищенные котлы с душистыми сырами, которые медленно распускаются в тягучую субстанцию, французские багеты (ломать неприменно руками), сахарное печенье, ломтики фруктов... Отдельно шоколадное фондю — для детей и лакомок...» Нет, не поймут! Мало того — не наедятся и ославят скупой хозяйкой. И плевать им, что стоимость хорошего сыра и шоколада куда выше стоимости икры и осетрины (естественно, в сказочном царстве). Нельзя...

Ну, что ж, значит всё, как обычно. Экономка достает пухлую тетрадь и вписывает туда дичину, птицу битую, колбасы, окороки, патоку и специи (для пряников), и вдруг вспоминают: «А как же батюшка? А ежели Сам пожалует Кощей, свет Бессмертный, а у нас одно мясное?»

Снова здорово! Это значит морковь сладких сортов, сельдерей, помидоры непременно, лук-порей для особого супа, орешки ассорти, яблоки (лучше антоновские), рыбу нежирную речную («Я ему рыбник с лещиком запеку» — встревает дородная стряпуха).

Эх, сколько денег! А ежели не придет? Василис-то у него целых тридцать четыре... Правда, в основном прекрасные, премудрая — она одна. Придется потратиться.

Экономка, меж тем, споро все подсчитывает, добавляет десять прОцентов на «если что забыли» и оглашает итог.

У Василисы Премудрой тут же начинает раскалываться голова и она пишет расписку и машет рукой, и устало говорит: «К казначею, к казначею!», и собирается уже отдохнуть, но у порога уже толпятся сапожники, портные и куафёры, потому что костюм и образ к новогоднему пиру тоже ещё не согласован.