Дыры - 15⁠⁠

Аннотация: Школьница Люся Игнатова страдает легкой формой вуайеризма. Часто она проводит время у окна, разглядывая в бинокль соседний дом. Напряженные отношения с родителями и подростковая ломка характера способствуют усугублению ее пристрастия. Когда она оказывается застигнутой за своим занятием, и реальный мир вторгается в ее жизнь, становится очевидным, что реальность бывает намного жестче и тревожнее, нежели фантазии и тайное наблюдение за соседями.

Часть 1. Класс 10: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14

19 августа, 2004г (позже).

— Леш, я беременна…

Теперь и у него аппетит пропал. Суп обречен остаться не съеденным. Зато он смотрел в свой суп, наверное, минут сорок, словно там ему вмиг начали мерещиться живые зародыши. Фраза повисела в воздухе какое-то время, потом удивленно растворилась, от нее не осталось и следа, ее даже, можно сказать, забыли, а Лешка все рассматривал свой суп. Великолепно, девочка! Так и надо — сразу наповал, без предупредительного выстрела. Но мне действительно было не до сантиментов.

Молчание висело камнем. Он переваривал известие, примерял его к себе, как в ателье по пошиву отцов и матерей, может, мысленно называл себя папой и прислушивался, что он чувствует при этом. Вру самой себе! Не называл он себя отцом, даже в мыслях. Я тоже молчала. Нужно было дать ему время, чтобы он привык.

— Это точно?— глухо выдавил он, продолжая изучать суп.

— Точно. Я купила тест сегодня. Я беременна.

Он, наконец, с усилием оторвал взгляд от супа, но на меня все равно не взглянул. Зачем-то съел кусочек ветчины, пожевал его с таким видом, словно ел картон. Потом спросил:

— И что теперь?

Суп ему, что ли, на голову вылить, подумала я. Это он меня спрашивает! Человек, который сделал мне ребенка. Не спорю, он и удовольствия мне доставил море и еще маленькую фляжку. Несколько раз он ласкал меня орально, и я кончала, как бешеная. Причем ответных услуг он так и не допросился. Во мне все перемешалось, и я вдруг с ужасом осознала, что ситуация напоминает мне Виталика. Только это была уже углубленная, усовершенствованная ситуация. Я вспомнила саму себя, как замерла в ванной с дикими глазами животного, когда на меня свалилось это озарение, и сменила гнев на милость. У меня было время переварить. У Лешки его не было, и я не находила готовности его ему предоставлять. А потому постаралась быть снисходительной.

— Может, лучше так,— предложила я.— Что каждый из нас намерен делать в отдельности? Начнем с тебя.

— С меня?— Он вытаращился.

— Ну, если ты, конечно, собираешься что-то делать.— Я вновь начала психовать. Нет, ну опять все ложится на мои хрупкие плечи! Я что, разжевывать ему это должна? Или я слишком нахраписта? Или я ошибалась в своем понимании мужчины, и все они по природе своей — цветочки, и их нужно обхаживать и лелеять, и только в таком случае от них можно чего-то добиться?

— А что я могу сделать?— Лешка тоже начал злиться.

— Ну, например, жениться на мне!— заявила я с достоинством. Ха-ха. Не собиралась я за него замуж. Глядя на него, как он сгорбился над своим остывающим супом, потерянный и хлипкий, подсознательно я приняла решение: уж лучше никакого мужа, если даже мой Алексей оказался слабак. Нет, не ждала я от него луны с неба. Или что он рассмеется, взгромоздится на стол, щелкнет пальцами и — оп-ля! — ребенка нет, и я — девственница. Я девушка здравомыслящая, и прекрасно понимаю, что большая ответственность лежит на мне. Именно за мной принятие решения, за мной последнее слово. Мстила ли я ему? Возможно. Наверняка мстила. Он со мной развлекся, а расхлебывать — мне одной.

Лешка прищурился и взглянул на меня враждебно.

— Никогда не думал, что ты шантажистка,— заявил он.

Мне захотелось и плакать, и смеяться одновременно. Это было, мать твою, смешно: он обвиняет меня в шантаже, в то же время его фраза и есть чистой воды шантаж, попытка защититься и спрятаться. Еще ничьи слова не доставляли мне столько боли. Я сильная, да, мне и Катька постоянно твердит: Люсь, ты такая сильная! Я ненавидела сейчас Алексея всей душой, но мне было страшно, просто страшно! Несмотря на мои напористость, здравомыслие и гордость.

— Это ведь и твой ребенок,— унизительно захныкала я.

— Мой!— Он тут же осмелел. Голос обрел силу. Еще один горький урок жизни: если хочешь, чтобы твой мужчина был сильным, ты должна унижаться перед ним. Вот и весь ответ на мои вопросы по поводу «Миши», его мадам, и подобных им миллионов дубликатов. Бесконечные поиски сильного партнера обречены на провал: их уже нет, они все заняты. И ты берешь себе за образец любого встречного и делаешь так, чтобы он был на голову выше. Мир и идиллия! — у тебя теперь сильный мужчина. Ну а если для этого пришлось, образно говоря, отсечь себе волосы — так ведь просто так ничего не дается, еще Архимед говаривал: уполовинешь в одном — прибудет в другом.— Мой ребенок, и я не собираюсь снимать с себя ответственность!

Я робко и с надеждой на него взглянула, ожидая продолжения и таких же громких, впечатляющих действий. Но продолжения как-то не предвиделось, судя по тому, что он вновь начал высматривать в супе невидимых рыбешек.

Мне вновь захотелось и плакать, и смеяться.

— А что ты собираешься делать?— спросил он, так и не ответив на мой аналогичный вопрос. Я пожала плечами. Я не знала. В глубине души я оставалась растерянной девчонкой. И мне было страшно. Жутко и одиноко. Я боялась матери, боялась сплетен, боялась ярлыка, боялась родов в конце концов. Дико, но я боялась и школы теперь. А еще я боялась своего ребенка. Он пугал меня, этот крошечный человечек, как не пугал никто в жизни, и я не знаю до сих пор, что было больше в этом страхе — страха от него или же за него.

— Я пока не решила,— промямлила я.

— Что от меня требуется?

Я взглянула на него, и в моих глазах в последний раз проснулась нежность. Он ждал от меня какой-нибудь команды. Он сидел, уже не сломленный, а собранный, независимый и сильный, но я так остро чувствовала всю эту призрачность. Для меня это стало мишурой, и мне на секунду стало его жаль.

— Ты будешь со мной?— проскулила я.

Он серьезно кивнул.

— Звони, если что. Что-нибудь потребуется, — звони.

Нежность как ветром сдуло. Ну а на что я еще могла рассчитывать, откровенно говоря? Я заставила себя подняться из-за стола. Хотелось для пущей хохмы закусить ветчинкой, но боялась, что сблюю.

— Все понятно с тобой, «Сережа»,— проговорила я.

Он опять на меня уставился. Не знаю, что он почувствовал. Я — только злорадство, больше ничего. Мне удалось ему отомстить. Но, как всегда происходит в моей жизни, моя месть бумерангом вернулась обратно.

— Ты даже имена путаешь, Люсь.— Голос Алексея был чужим и злым.— Ты уверена вообще, что это мой ребенок?

Я пронзительно расхохоталась ему в лицо и выскочила из квартиры.

Мама Лешки взяла меня на абордаж тем же вечером. Я многое могу понять и простить. Но то, что он нажаловался мамочке… В тот же день… После того, что между нами было! Двадцать два года парню. Даже Виталик не стал бы этого делать. Бог ты мой, как же мне не хватало моего Синицына!

Позвонила она мне на мобильник, а сама для этой цели воспользовалась трубкой Алексея. Услышав знакомую мелодию, я ринулась к телефону, в надежде услышать родной голос, полный чувств и раскаяния, уверяющий меня, что он вел себя недостойно, но теперь осознал, просит прощения и обещает любить меня до гробовой доски… Вместо этого в трубке раздался сухой и одновременно исполненный скорби женский голос, словно они там меня обсудили и общими усилиями придали земле.

— Здравствуйте, это Люся?

— Да, это Люся.

— Это звонит мама Алексея Смирнова.

— Здрасьте…

Голос у нее был четким, поставленным и продуманным; в нем не присутствовало ни одной посторонней эмоции. И во время нашего короткого разговора она ни разу не отошла от этой линии, придерживалась выбранной тональности, и меня это бесило до умопомрачения.

— Мне тут Алексей рассказал, какую вы с ним кашу заварили. Я очень сожалею, Люся.

— Я — нет,— грубо оборвала я. В малой степени это было правдой. Бурный всплеск чувств весной, последующий роман с Алексеем будет жить во мне много лет, согревать мне душу воспоминаниями. Просто сейчас я расплачиваюсь за то, что оказалась не готовой к полному счастью.

Короткая пауза в трубке.

— Что ты собираешься делать?— спросила она.

— Я уже все сказала Алексею. Спросите у него.

— Он говорит, что ты сама не знаешь.

И тут наябедничал! Я молчала. Так и есть, я не знаю. Я должна знать, пусть мне нет и семнадцати, но я должна. И все-таки я не знала. Не было у меня опыта беременности, чтобы знать.

— Хочу сказать тебе кое-что, Люся. Не знаю, правда, насколько далеко у вас зашли отношения с моим сыном. Пусть это будет чисто женский разговор. Хоть ты не до конца мама, но надеюсь, мы поймем друг друга. Ведь ты уже девушка взрослая.

Интересно, это комплимент или издевка, насчет того, что я взрослая? Теперь понятно, в кого Лешка такой мастер разводить медовые речи. Вот и эта тоже пытается подсластить пилюлю. Но если она и насмехалась, я-то точно не чувствовала себя восторженной Алисой. Она ждала с моей стороны какой-нибудь реакции, но не дождалась.

— Алексей учится в институте, ты знаешь,— сказала она.— Мы с его отцом вложили много денег в его обучение. У него планы на будущее. Может, это звучит жестоко, но ему совершенно не нужна сейчас женитьба.

Понятно теперь, по какому поводу трясучка. Видимо, моя реплика здорово перепугала моего Лешку-«Сережку». Продолжая держать трубку у уха, я приблизилась к окну, взяла бинокль и направила его на окна своего бывшего кавалера. Свет в квартире горел, но ни Алексея, ни его матери я не видела. Зная расположение комнат, я заключила, что разговор ведется из кухни. По-видимому, Лешенька созрел доесть свой суп.

— У тебя ведь у самой школа на носу,— продолжала внушать мне эта цаца.— Для тебя сейчас брак — это лишнее. Может быть, мы…

— Послушайте,— перебила я,— уж не знаю, как вас звать-величать.

— Тамара Владимировна.

— Так вот, Тамара Владимировна. Я прекрасно понимаю, что вы пытаетесь мне сказать. Ваша лекция учитывает позиции всех. Вашу позицию, позицию Алексея, мою тоже. И все это довольно-таки душевно до слез, вот только вы не учли еще одно мнение, мнение моего ребенка. Или у вас в привычке решать за всех, даже вопрос жизни и смерти?

— Не стоит, Люся…

— Чего? Громких выражений? Для вас и вашего сына, возможно, все это риторика. Но это существо во мне, а вы, видимо, просто забыли, что значит быть матерью.

— Кажется, я поспешила назвать тебя взрослой,— скорбно заметила Тамара Владимировна.

— Это ваши проблемы. Моя проблема — это мой ребенок. И ни вы, ни кто-либо другой не приговорите его к смерти. Если суждено, то это сделаю только я. У вашего сына был шанс стать мужчиной, он им не воспользовался. Можете передать ему, чтобы спокойно дохлебывал суп.

— В смысле?— Единственный раз в ее голосе прорезалось нечто похожее на злость.— Ты просто взвинчена, я понимаю…

— Даже если меня взвинтить еще больше, я не собираюсь доставлять проблем ни вам, ни вашему Леше. Вы зря звоните. У меня своих хлопот полно, чтобы еще думать, как бы вам осложнить жизнь. Мне от вас ничего не нужно.

Короткая пауза. А потом осторожный, но веский вопрос:

— А как насчет твоих родителей?

В носу защипало, хоть падай и реви! У меня трагедия, мне плохо, а они только и думают, как бы я или мои родители не запятнали честь их фамилии. Он и в этом оказался треплом, мой Леша. Наговорил мамочке, какие косные у меня предки, и, видимо, та сделала вывод, что основная опасность может исходить от них.

— Мои родители — это мои родители,— невнятно ответила я и тут же отключилась, чтобы не разреветься в трубку.

Потом я блокировала Лешкин номер. Наверное, они все же пытались мне дозвониться, поскольку периодически на табло мобильника высвечивались незнакомые номера, но я их игнорировала. Я поняла, что Тамара Владимировна из тех женщин, которым все будет мало, они успокоятся, только лишь полностью контролируя ситуацию. Она бы и на аборт повела меня за ручку, лишь бы убедиться, что я не собираюсь тайком родить, чтобы потом подать в суд, сопоставив ДНК ребенка и отца. Вскоре прекратились и эти звонки.

Вот так я осталась одна. Винить мне некого, кроме себя самой. К Лешке не испытываю ничего, даже презрения. Он просто оказался слишком мал для взрослой жизни, и не его вина, что родители не подготовили его к этому, не научили быть мужчиной. Конец лета. Через три недели — школа, одиннадцатый класс. Мать в последнее время все чаще злобствует: такое ощущение, что она что-то подозревает. Бинокль вызывает отвращение.

И это, я думаю, тоже расплата.

P.S. Все-таки пойду послезавтра на встречу с одноклассниками. И гори оно все синим пламенем.

Продолжение следует...