Это случилось ранней весной 1990 года. Тогда мне дали визитку ателье индивидуального пошива «Цучигумо». Мне было двадцать лет, и я работал биржевым брокером на Уолл-стрит. Мне требовался новый костюм для одной встречи, которая, если бы прошла успешно, могла обеспечить мне безбедную жизнь. Поэтому я понимал, что костюм должен быть сшит на заказ, но большинство ателье были мне совершенно не по карману. Пока мой друг Питер не протянул мне ту визитку.
«Высококачественные шёлковые костюмы на заказ по доступным ценам. Готовность в тот же день, что и примерка. Клиенты без предварительной записи приветствуются», — было написано на ней.
Питер предупредил меня, что единственное условие при заказе костюма в этом месте - никогда не спрашивать, откуда они берут шёлк. В тот момент это показалось мне настолько нелепым требованием, что я только рассмеялся.
Я и представить не мог, что меня ждёт.
Сказать, что здание «Цучигумо» было странным, - значит сильно преуменьшить. Для начала, само здание было до неприличия чистым. При обычных обстоятельствах это не вызвало бы тревоги, но оно находилось прямо посреди неблагополучного района Нью-Йорка, со всех сторон окружённое заколоченными и постепенно разрушающимися домами. И всё же это здание выглядело совершенно нетронутым, почти новым.
Кроме того, казалось, что все обходят его стороной. Никто никогда не шёл по той же стороне улицы, где находилось здание, а прохожие почти пробегали мимо, словно оно было живым и только и ждало момента, чтобы застать их врасплох и поглотить целиком.
Наконец мне удалось остановить местную пожилую женщину, чтобы спросить, точно ли я пришел к ателье. Она яростно начала креститься и отказалась что-либо говорить.
Решив, что всё это лишь местные суеверия, и понимая, что на кону стоит слишком многое, чтобы обращать на них внимание, я, вопреки здравому смыслу, решил войти.
Когда я переступил порог, из глубины дверного проёма за стойкой раздался звон колокольчика. Казалось, колокольчик был соединён с разными точками по всему магазину сотнями тонких шёлковых нитей, в том числе с дверной ручкой входной двери.
Внутри все окна были занавешены плотными шторами, и главный зал освещали лишь тусклые лампы. Вдоль стен, выкрашенных в бордовый, почти круговыми узорами стояли чучела животных, покрытые пеленой пыли и паутины.
Сразу после звона колокольчика появился господин Цучигумо и представился. Дверной проём, из которого он вышел, вёл вниз, а вместо двери там висел тонкий кусок ткани. Это был тот самый проём, откуда доносился звон.
На спине господина Цучигумо был настолько огромный горб, что он почти не мог стоять прямо и передвигался практически ползком. Казалось, он использовал шёлковые нити как ориентир, пока шёл. У него также были очень густые усы - их волосы были толще, чем у парика, который он носил, - поэтому разглядеть его рот во время разговора было невозможно. При этом каждое движение его челюсти сопровождалось отчётливым щёлканьем.
После неловкой паузы, наполненной молчанием, я представился, рассказал, как узнал об этом месте, и попросил снять с меня мерки для костюма. Господин Цучигумо, похоже, пришёл от этого в настоящий восторг. Казалось, он едва ли не пускал слюни от предвкушения, пока вёл меня в примерочную.
Процесс снятия мерок больше напоминал подготовку к изготовлению гроба, чем пошив костюма. И дело было не только в стрекотании и щелканье господина Цучигумо, сопровождавших каждое измерение. Из-за его недуга мне пришлось лечь на пол, чтобы он мог снять мерки.
Пол был холодным и казался скользким на ощупь. Меловые линии на моей одежде заставляли меня чувствовать себя схемой разделки на мясницком столе.
«Всё это того стоит», - снова и снова твердил я себе мысленно. Но чем дольше продолжалась примерка, тем сильнее становилась навязчивая мысль о том, почему нельзя спрашивать про шёлк. В конце концов я больше не выдержал.
Господин Цучигумо на мгновение застыл, а затем сообщил, что закончил. После этого он отвернулся от меня и велел не выходить из примерочной. Я молча, неохотно кивнул и наблюдал, как господин Цучигумо засеменил прочь.
Иногда я задаюсь вопросом, почему решил пойти за ним вниз по лестнице. Почему просто не остался ждать в примерочной. Но по сей день я никогда не забуду то, что увидел из-за этого решения.
Я последовал за ним в бездну тускло освещённой лестницы. Спуск продолжался всё глубже и глубже - гораздо дальше того места, где, как можно было бы предположить, должен находиться подвал.
Передо мной простиралось огромное пространство из старо трухлявого дерева, рыхлой земли и камня. Казалось, ему не было конца, пока я наконец не увидел, где оно заканчивается.
Оно заканчивалось пещерой. Пещерой, пол которой был усеян сотнями костей. И именно там моим глазам открылся новый кошмар.
Я наблюдал, как господин Цучигумо, стоявший ко мне спиной, снял пиджак, рубашку и брюки, открыв то, что я прежде принимал за его «горб». Это оказалось огромным паукообразным брюшком.
Затем я увидел, как его руки разделились надвое. Верхний слой кожи с лёгкостью разошёлся, словно расстёгивалась молния на куртке, обнажая глубокий чёрный экзоскелет. Его кисти и ступни соскользнули, будто старые перчатки и ботинки. Вскоре после этого он начал обматывать манекен толстой белой шёлковой нитью, выходившей из его брюшка, бормоча мои мерки, пока ползал по груди и спине манекена.
Я начал осторожно подниматься обратно по лестнице, но тут под моей ногой с громким ХРУСТОМ сломалась старая кость.
Господин Цучигумо замер и начал смотреть в мою сторону. Его парик свалился, открыв четыре новые пары глаз на лбу. Усы разошлись, превратившись в пару покрытых волосками жвал. При каждом их движении раздавался щёлкающий звук.
На мгновение мы оба застыли на месте. Затем господин Цучигумо издал из-за своих жвал ужасный ВИЗГ и бросился преследовать меня вверх по лестнице.
С каждым шагом я слышал, как он приближается. Тяжёлые подушечки его ног гулко ударяли по деревянным ступеням, и звук эхом разносился вверх. Я бежал, пока не почувствовал, как сердце подступает к горлу. Наконец я больше не выдержал и остановился, чтобы оглянуться.
Когда я повернулся, господин Цучигумо находился в десяти футах от меня. А вся лестница позади него - от самого верха до самого низа — была покрыта сотнями тысяч пауков.
От выброса адреналина мой разум словно отключился, и я побежал ещё быстрее. Позади меня нарастал гул насекомых, заполнявших лестницу.
Я никогда не забуду, как за главной дверью пронеслась настоящая волна пауков, когда я захлопнул её. Миллионы лапок глухо стучали по дереву и стеклу.
Тридцать шесть лет я думал, что кошмар закончился. Я полагал, что, возможно, он был привязан к этому зданию, как призрак, и навсегда остался во тьме.
Сегодня у моего порога появилась чёрная коробка, внутри которой лежал шёлковый костюм.
