yarivl

Официально идея была в упрощении правил письма. Чтоб детей было проще учить грамматике. Причём прорабатывать вопрос начали ещё в середине XIX века. Это не большевики придумали, реформа назрела. но имеются и некоторые но.

Да, к XX веку имелись буквы, которые дают один и тот же звук, это понятно. Ъ просто не читался в конце слова, то есть можно и без него. А дальше интереснее. Некоторые окончания писали не так, как читались. Их привели к принципу: “пишется как слышится”.

Но к чему же придумали это чередование з и с в приставках? С этим правилом школьники часто путаются, хотя реформа должна была как раз упростить им жизнь. И ответ тут как с окончаниями: “пишется, как слышится”. Хотя, если школьники путаются, тут, наверное, не совсем и “слышится”? Почему-то хочется писать не  “беспринципный”, а “безпринципный”. Может там звук скорее между з и с, чем с? Ну это вопрос к лингвистам. Очевидно только, что когда ребёнок знает про приставку без, слышит её в слове, он так её и пишет. А чередование согласных на письме – это уже отдельная информация, которую приходится отдельно усваивать.

Потом ещё находятся чудики, которые слово “бес” находят в “беспринципном” или “бесстрашном”. Как будто ради этой ерунды странное правило и придумывалось.

Вроде бы в СССР 70-х была идея углубить реформу и отказаться ещё и от мягкого знака в конце слов, но не стали. Видимо, эпоха была уже не революционная, запала не хватило.

Кстати, сказать в русском языке реформа тогда может и назрела, но есть языки где этого самого “пишется, как слышится” не хватает поболее чем у нас в 1917. Ну скажем в английском или французском, где смотришь на текст и вообще непонятно откуда из этих букв взялись эти звуки. Не пора ли упростить? Если что, мы готовы поделиться опытом.

Старая орфография сегодня

Повторюсь, в современной России в дореформенной орфографии кое-что печатают и названия кое-какие пишут. Потому что это красиво и ещё потому что так можно подчеркнуть антикоммунистические антисоветские взгляды. Есть энтузиасты, которые так блоги ведут и в личной переписке изъясняются.

В художественной литературе это могло бы быть хорошим способом стилизации, интеллектуальной игры. Но тут много упирается в возможности издательств и готовность самих беллетристов писать по-дореформенному.

Кстати, для издательств старая орфография могла бы быть интересной ещё и потому что текст становится длиннее. Часть слов длиннее на ъ. А издательства, как мы знаем, любят утолщать книги. Толстая книга смотрится дороже. Их излюбленные приёмы: глава с новой страницы, увеличение кегля, толстая бумага. Можно бы сюда и старую грамматику добавить.

Это я, конечно, расфантазировался (Или “раз”?), пока что людей, владеющих старым написание мало. Они есть, “Чёрной сотне” хватает, но надо больше, чтобы и издательства покрупнее освоили технологию.

И вообще хотелось бы, чтобы классику XIX века издавали так, как она писалась, в той орфографии. Школьников ерами можно бы не пугать, а вот для взрослых извольте печатать по-старому.

Создание “Петербургских трущоб”

Дворянин родом из Киевской губернии, учится сначала в Петербургской гимназии, затем поступает в университет на историко-филологический факультет. Высшее образование в те времена – не норма, как сейчас, это был путь в науку или куда-то в верхние чины. Курс Крестовского состоял из 9 человек. А курсом старше учился 1 студент. Крестовский уже тогда публикуется в журналах как поэт, учёбой интересуется мало и в итоге её забрасывает.

Это конец 50-х, начало 60-х годов, Всеволоду Владимировичу 20 лет, он знакомится с Помяловским и Достоевским. В этот период он задумывает и пишет самый известный свой роман – “Петербургские трущобы”. Многие герои романа – преступники и маргиналы, и Крестовский, чтобы достоверно их описать ходит по злачным местам Петербурга. В основном, он посещает заведения т.н. Вяземской лавры (доходные дома князя Вяземского).

Как будто бы Крестовскому в сборе материалов помогают власти, в частности, полицейские чиновники. Стенографист Крестовского Маркузе называет пристава К.К.Галатова, в других источниках упоминается сам И.Д. Путилин, служивший в те времена квартальным надзирателем в районе тех самых злачных мест. Говорят, что они переодеваются вместе. Путилин для расследований, Крестовский для изучения нравов.

Источники, которые я видел все после 1895 года написаны, то есть после смерти Крестовского и после смерти Путилина. Следовательно возможны некоторые искажения.

Все эти переодевания, как по мне, больше напоминают штамп из детективной литературы. Нет, можно переодеться, можно изобразить воровской жаргон. Но поможет ли это в расследовании преступления? Какие резоны Путилину этим заниматься? Операции по внедрению агентов в ряды мафии в те годы были бы странным решением. Полицейских и жандармов мало. Путилин, тогда был просто квартальным надзирателем. Иногда пишут, что это вроде участкового, но, я так понимаю, это скорее как районное ОВД, только один человек. То есть банально: он внедрился в банду, район остался без присмотра.

Для Крестовского такое занятие ещё страннее, он – не должностное лицо. В такой ситуации логично переодеться в что-то победнее просто, чтобы не ограбили и не убили. Тут не до работы под прикрытием.

Начинающий литератор посещал грязные трактиры, а иногда, вероятно, и публичные дома (в романе много о проститутках), в компании друзей. Всё было при поддержке, после консультаций и т.д. с представителями властей. Возможно с Путилиным. Возможно, Путилин показывал молодому литератору, как работает со своим контингентом (допросы там или ещё что).

В общем, чтобы погрузить читателя в мир трущоб, надо было погрузиться туда самому или в компании друзей.

Кстати, несколько раз Крестовского сопровождал писатель Лесков (в воспоминаниях его сына есть такие истории). Всеволод Владимирович имел репутацию знатока трущоб в литературных кругах. Тогда в 60-х он был молод весел, любил петь романсы и развлекал друзей и знакомых изображая полукриминальный говор трущобных жителей.

Тогда прогрессивная общественность его ещё любила. Пусть и дразнили иногда молодого литератора Клубничкиным за стихи с уклоном в эротику и истории из жизни проституток.

Тем не менее в 1864 году выходит первый том “Петербургских трущоб”, Крестовский становится известным писателем. Второй том (завершается в 1866) позволяет жить литературным трудом, пусть и довольно скромно. Тот же Маркузе вспоминал, что Крестовский во время работы над вторым томом жил с женой и дочкой очень скромно (дочь, кстати, выросла писательницей).

“Кровавый пуф”: расхождение в польском вопросе, армия

Сейчас расскажу почему Крестовского невзлюбили и недолюбливают по сей день. Всё случается с после “Трущоб”, в тех же 60-х.

В России происходят отмена крепостного права (1861) и польское восстание (1863-1864 гг). События эти даже иногда считают взаимосвязанными. Восстают скорее шляхта и священство, крестьяне же часто помогают русским властям. А по итогам восстания польские крестьяне получают отмену крепостничества на более выгодных условиях чем в остальной России. В награду то есть.

Тут происходит страшное. Прогрессивный до той поры Крестовский не сочувствует полякам. Герцен сочувствует, а этому видите ли не нравится. Кровь они видите ли пролили русскую. Он пишет антинигилистическую и антипольскую дилогию “Кровавый пуф”. Собственно, работа над романами идёт параллельно с написанием “Трущоб”. И начинается она с того, что Крестовского привлекают в официальную комиссию, которая обследует Варшавские подземелья. Участники восстания эти подземелья активно использовали.

В том числе по собранным материалам там будет написан роман “Две силы” (вторая часть “Кровавого пуфа”) очерк “Подземный ход”, рассказ "Пан Пшепендовский".

В этом контексте начинают говорить о сотрудничестве Крестовского с третьим отделением, мол, это по их заданию. Где-то я вычитал, что и в исследовании трущоб писателю помогал агент третьего отделения. То есть Крестовского подозревают в работе царское КГБ. Подтверждений этому примерно ноль, да и 3 отделение – это не КГБ и не ФСБ. Полное название: Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Это, на наши деньги, скорее апэшечка. В 60-х годах там работало меньше 40 человек. Они отвечали скорее за анализ политической обстановки в стране. Там агентов не было, там были чиновники. За политический сыск тогда отвечал жандармский корпус.

В любом случае Крестовского привлекли в комиссию как литератора (слово “журналист” тогда ещё не использовали), чтобы он написал о том, что творилось в Варшаве.

Где Крестовский успел послужить так это в армии, а не в спецслужбах. В 1868 году, в 28 лет уже состоявшийся писатель поступает на службу в 14-й Уланский Ямбургский ее императорского величества великой княжны Марии Александровны полк.

Служит наравне со всеми, позже пишет историю полка, попадает на русско-турецкую войну, получает военные награды, дослуживается до полковника. Но, главное, антинигилистический “Кровавый пуф” пишет уже в армии.

Тогда многие гадали почему ушёл служить, прогрессивная общественность его осудила уже после выхода “Кровавого пуфа”. Да и за уход в армию его коллеги-литераторы отдельно осуждали, что, видимо, было предсказуемо. Так зачем?

Мне из XXI века это видится как стремление к независимости. От коллег, от издателей, от литературной среды. Ну вроде: “там в литературе меня затравят или забудут, а я – военный, есть своё ремесло, есть смысл жизни”. Да и некая предрасположенность к воинской службе у Всеволода Владимировича была. Тут и предки военные и явная тяга к приключениям. А чего ещё по трущобам слоняться?

P.S.

Это я всё пытаюсь рассуждать логично о биографии реального человека, но в голову вообще-то так и лезут мысли о Крестовском-персонаже романа, который становится агентом спецслужб, борется с нигилистами и польскими революционерами-подпольщиками, а в минуты раздумия крутит в руке свой монокль (была у Крестовского такая привычка).

Судя по краткому пересказу, там у Ивана Доффа книга больше о приключениях  бесстрашных героев и юных красавиц, а не об ужасах жизни трущоб и вопиющей несправедливости жизни. В общем обычная бульварная проза об экзотичной для французского читателя стране.

Крестовского тоже иногда относят к бульварной прозе, что совершенно несправедливо. Всеволод Владимирович писал о высоком и низменном в человеке, как и положено большому писателю. Из-за его популярности тогда и забытости (скорее частичной) сегодня, хочется сделать вывод, что будто это была коммерческая литература, век её недолог, 150 лет спустя мы помним только настоящих классиков. Нет. “Петербургские трущобы” – это сильная проза. Да не Достоевский, ну так никто не Достоевский, кроме Достоевского.

P.S. И да название “Петербургские тайны” совпадает с экранизацией Крестовского 90-х годов, но связи тут никакой нет.

У Сенчина в основе сюжета не только и не столько его жизнь, что-то берётся из наблюдений, что-то из прессы и разговоров с очевидцами. В любом случае это истории художественно обработанные, но не выдуманные. В основном у него, как обычно говорят, “про простых людей”. Не люблю это выражение. Звучит как будто мы-то с вами очень сложные, а есть ещё какие-то простые люди и между нами пропасть. Такой гонор минимально образованных горожан.

Впрочем всё это к делу не относится. Не думаю, что автор желает рассказать о людях из каких-то социальных слоёв или категорий. Как по мне, Сенчин через измученных жён арестантов и безработных мужчин средних лет передаёт некие универсальные переживания.

Автор как в хорошем документальном кино показывает людей. По сути эти люди – обыватели, статисты, но у него статисты обретают глубину, становятся главными героями. Получается ново и неожиданно для данного жанра. Обычно в подобных книгах нас подстерегают стареющие снобы, плейбои и алкоголики. Они пьют в компании распутных женщин, дерутся по пьяни и размышляют о жизни и искусстве. Всё это может быть захватывающе и интересно, но остаётся ощущение, что какой-то поддатый мужчина присел тебе на уши и травит байки, обдавая перегаром.

Сенчин же перегаром не дышит. Он через какие-то легко узнаваемые детали, бытовые подробности погружает вас в мир своего героя, а потом рассказывает его, вроде бы обычную, историю, которая отчего-то захватывает. В прошлых постах поминал реализм и физиологические очерки. Там тоже авторы использовали бытовые подробности, только эффект был вообще другой. Это были подробности иного мира – мира трактиров и ночлежек, который шокировал читателя, а здесь наш мир, здесь, повторюсь, узнавание. Сенчинские истории тоже могут шокировать, но не бытом, а ситуацией, в которую попадает герой – это другое. В общем щекотка нервишек тоже происходит, как побочное явление.

Закончу предостережением. Читать “Десятые”, думается мне, стоит не всем и не в любом состоянии. Если вам, например, грустно, грусть свою вы едва ли развеете безнадёгой.

Крестовского же прилизанный и безупречно вежливый мир дворян не интересовал. Он и сам потомственный дворянин, офицер и успешный писатель. Его интересовала изнанка общества. Его иногда выставляют таким леваком, обличающим социальное неравенство. Лично у меня такого впечатления не было. Скорее Всеволод Владимирович, говоря совсем приземлённо, щекотал нервишки себе и читателям. По сути он рассказывал таким же как он о чужом мире. О мире нищих и маргиналов. Такое мрачное фэнтези, с некоторым перехлёстом мрачное, я бы сказал.

Помню как читал, “Петербургские трущобы” после “Песни льда и пламени” Дж.Мартина и понимал, что американец по уровню жестокости не дотягивает.

Кстати, в этом контексте благородная девица, ставшая проституткой может считаться кем-то вроде попаданца. Ну вроде как в мир эльфов она попадает, только у эльфов вши, сифилис и алкоголизм вместо милых ушек.

В те годы это вообще была тенденция – писать о нравах и жизни городских низов. В литературе этого хватало. Собственно, тема и у Достоевского затрагивается. Помимо романов был целый жанр физиологического очерка вот про те же низы. А уже в советское время Гиляровский написал “Москву и москвичей” как раз в этом жанре. Правда он в 20-х писал про “ужасы жизни” дореволюционной Хитровки, благоразумно замечая, что в советское-то время всё наладилось.

Но вернёмся к Крестовскому. На счёт его левачества можно вспомнить другие произведения, например, его дилогию “Кровавый пуф”, где нигилисты и революционеры показаны гадкими упырями (не в фэнтезийном смысле). В общем едва ли Всеволод Владимирович сочувствовал левым идеям.

По поводу места Крестовского в литературе говорят разное. То в массовые беллетристы записывают, то в великие классики. Я бы сказал, что это хорошая литература. Умно, тонко, оригинально. Как оно и должно быть в общем. Обычно отмечают психологизм проработанность персонажей, с чем трудно поспорить. Но именно здесь нюанс и кроется. Персонажи Крестовского именно проработаны. Чувствуется авторский тяжелый труд. У Достоевского (третий раз уж поминаю) персонажи не проработаны – они у него просто есть. Там где у добротного профессионала будет проработка, у Достоевского герой уронит вазу, наговорит глупостей или разорвёт в клочья деньги, которые ему дали от чистого сердца, и нам всё про этого героя станет понятно. Без проработки.

В общем, думается мне, что место Крестовского не на самом верху, но и не внизу, это достойный автор, с его творчеством стоит ознакомится, будет интересно (местами жутко).