tatlokum

"Божемой, горы" - я выдохнула, снижаясь над окрестностями Махачкалы на закате, в шесть вечера.

"Божемой, ночь!" - удивилась я пятнадцать минут спустя, сидя с эспрессо на шитой подушке, под картинами напротив парковки.

На соседней подушке сидел котенок и мурчал, не поворачиваясь. Тому, что я его гладила, он не удивлялся, а смотрел без отрыва в жёлтые стекла аэропорта.

Есть, спать и забыться - план был гениален до момента, когда таксист высадил меня на улице Коминтерна. Как бы эту улицу описать: больше всего она похожа на ущелье, в которое там и тут стекают из темноты узкие длинные лестницы. Это полсуток спустя я буду весело уточнять у местных дедушек, поднимусь ли вооон-там на улицу Буйнакского - а сейчас мне незнакомо и темно.

- Мадина, мне здесь страшновато, - признаюсь я по телефону хозяйке, - со мной точно ничего не случится?

- Лампочка что ли не горит? - удивляется Мадина, - спустись по лестнице и ключ возьми в кадке, под шишкой!

В самом низу черной мглы я нашла пальмы, тахту со столиком, свой номер и косую тайскую кошку Мадины, которая залезла ко мне на колени еще до того, как я разобралась с ключом. (с Мадиной мы болтали уже ночью под пальмами: в вышитом платье, красных лаковых балетках и красном платке с вооот-такими кистями она рассказала мне о своем доме и саде там, в горах).

Махачкала купила меня черным кофе. Везде, на каждом углу. Кофе, настоящий джелато, любимая гвоздичка на столе и охапка современного искусства , вписанного в каждый второй интерьер. Я шатаюсь по улицам, рассматривая ковры и глазастых кудрявых детей. Из открытого магазина игровых консолей вываливается сытая кошка. Половина одиннадцатого, вечер. Мимо плывет девушка без просвета укутанная в чёрное - до низа икр вся в черном шифоне. Ниже шифона длинные точёные молочные лодыжки звенят над шпильками босоножек. Это жуткая эротика.

Девушки и дедушки - вот мой электорат. "Я разоружу твои печали. Пойдем-ка на лавочку, поговорим" - крупноносый дед выводит меня на солнечную набережную, велит смотреть на Каспий. Начисто расходясь в мировоззрениях, мы соглашаемся на том, что жить надо ради себя, но замечая других, а также что лучших времен не бывает.

Я фоткаю дореволюционный дом - на его барельефах танцуют женщины, а мужчины пасут овец и еле сдерживаются, чтобы тоже не заплясать. "И напишите там: с этого балкона выступала сестра Ленина!!!" - нервный дедушка кричит, пролетая мимо. Фигня вопрос: вот, написала. (автор не несёт ответственности за достоверность информации: факты предоставлены народным источником Один Дедка Сказал. Возможно, имелась в виду Ленина сестра, но кто такая Лена, я так и не успела узнать.) Д

евушки в вышитых черных футболках и серебряных украшениях желают мне хорошего путешествия и расспрашивают о поездке. "Одна? К нам?" - девушки делают Специально Большие Глаза - "Вы не боитесь всякого, что про наш регион рассказывают?" А потом смеются вместе со мной: "И правильно не боитесь, наши люди не такие".

Наши люди в Дербенте взяли меня в плен: на тротуаре напротив хаммама, сидя на раскладных табуретках, они расспрашивали меня - женщины про работу, мужчины про семью. Мне отдали пахлаву и весь вечерний Дербент. Кофейни, аллеи, пальмы в ягодах, тую, которую в детстве показывала мама, котят, сигающих по деревьям вместо белок, голос муэдзина, каштаны в огромных шипастых плодах. Отдайте мне всё, я забираю с благодарностью.

(ещё больше историй)

Смотри - это танец. Diminuendo con amore.

Совсем стемнело и небо сделалось лимонным. Каждая река под оранжевыми фонарями обещает живущий город за собой, но ни одна не приносит. Снова разрастается безлюдная зелень. Снова торжествует в темноте.

Фонари тоже стали лимонными, лимонными стали пустые дороги под ними - а значит, близится пригород, он мне не нужен. Леса вдруг ухнули вниз, утянув с собой две полосы проселочной дороги, и превратились в низину, в болотный кустарник. В горизонт. В ожидание. В будущее.

Смотри - это время. Diminuendo con amore.

Под новыми следами уже защелкал ягель сиреневый и ягель бирюзовый. Над низким массивом леса звенит каждый день маленькое лимонное солнце.

Смотри, смотри, смотри! Вокруг тебя весь мир. Нежно затихает - diminuendo con amore.

ТГ: Гипсовая голова

* Последняя строка рассказа О. Генри "Весна порционно".

Включим себе в голове немного Окуджавы и пойдем сворачивать с Арбата. Хоть по Гоголевскому, хоть через Большой Афанасьевский - но нам нужно в Нащокинский переулок: там в середке, по четной стороне, стоит весь желтый - как шкатулочка с горчицей - доходный дом Лазарева.

~ Однажды с приятелем мы говорили о том, кому, в какое место и как надолго в детстве ставили горчичники. Воистину, безграничность любви наших мам зачастую явлена нам в их изощренной фантазии. ~

Так вот, горчичный дом по всем статьям проходит под графой "неоготика", тогда как по структуре - чистый модерн. Строил эту шкатулочку архитектор Щёкотов - человек с девизом "вот я щас замаскирую все под мавританию, неоготику и неоклассику - и пусть потом студенты плачут". Одно здание он вообще ухитрился подделать под еще не существовавший тогда конструктивизм (чем потом воспользовались советские инженеры и перестроили дом в Моссовнархоз, барельефы только сковырнули) * Но сойдемся на термине "эклектика" - и давайте уже к нашим химерам.

На фронтальной грани эркера, прямо над ничего не подозревающим пешеходом, с легкой (легкой же?) долбанцой во взгляде зависла химерья голова. Висит такая: "агааа, фланируете - а я, страшная гаргулья, сейчас как стану изрыгать на вас воду и нечистоты!" - но не может, потому что водостоком, опять же, ее создатель не наделил.

А кто создатель этой цыпочки? А это арх.бюро "Остоженка" в 2005 во время реставрации ее туда внедрило, вот шпионит теперь. И еще единорога над входом - с веточкой маслины то ли в роте, то ли прям во рту. Ну и ладно, неисторично, зато весело. (На черно-белом фото доказательство инородности зверья, а на цветном кадре из Покровских ворот - вы только посмотрите! - какие оконные рамы во дворе. Объеденье.)

* У Щёкотова есть пара восхитительных образцов показательного модерна, но я потом расскажу.

Ссылка на ТГ

неделю Андрея Вознесенского.

Но это только на бумаге - а так я Вознесенского читаю влюблёнными глазами много счастливых лет. И нервных лет. И тихих лет.


(и вы тоже его хорошо знаете: он написал "миллион алых роз", написал "мёрзнет девочка в автомате" и главное - поэму и либретто к рок-опере "Юнона и Авось")


Когда-то в средней школе нам на разбор дали его стихотворение "Монолог Мерилин Монро". Разобрало в конечном итоге меня, и в междугороднем автобусе на избитой разрисованной раскладушке Нокиа я искала целиком текст Юноны и Авось, плевав на цены за мобильный интернет, потому что надо было сейчас. Мне всегда надо сейчас.


Под грудой бумаг с замерами и заметками лежит сборник Вознесенского 1980 года - его можно иногда открывать наугад. В нем есть всё, что мне раньше было нужно - но вот, стало не хватать. Чего, например, в нем быть не могло - это стихотворение 2008 года под названием "Одной". Возьмём оттуда строфу и проиллюстрируем:


~ Рандеву от меня,

убегаешь в Париж.


Мне в мобильный Сезам

объяснишь: “Например,

я внимала слезам

нотр-дамских химер”. ~


И одна химера у меня для вас есть: ее знают все - она сидит, подозрительно непарная, на скате особняка в Малом Кисловском переулке. В Москве есть ещё химеры, но они (как и положено в неоклассике) либо по две, либо по центру. В отличие от Нотр-дамских, наша химера не плачет - она стойкая баба, в неё не вмонтирован ливнесток.

Треугольник из Большой Никитской, Калашного и Малого Кисловского переулков - вкусный, как торт. Там сплошь посольства в особняках 18-19 веков, осыпанных барельефами как куличи на Пасху. Я там гуляла в свои счастливые годы. И нервные годы. И тихие годы. Все фото сегодня - оттуда.