У меня было счастливое детство. Жили в рабочем поселке, школа, библиотеки, лыжная секция. Был членом Совета дружины, потом членом комитета комсомола школы. Не потому что идейный, а просто было интересно так жить. Подрабатывать начал с двенадцати лет на доставке телеграмм на почте на время отпуска доставщика (устраивалась мама – работал я). Получка была 112 рублей. Была, разумеется, отдана родителям и, разумеется, на нас же с братом и потрачена. Летом был пионерский лагерь, или просто каникулы. Те, кто летом отдыхал у нас тогда в лагере вспоминают наш поселок как какую-то запредельную пастораль: очень тихо, очень мало народу и кругом зелень. У нас было счастливое детство в счастливой стране.
Несколько лет было так, что у нас по соседству никто не умирал своей смертью. Двое или трое повесились, одного зарезали, одна отравилась уксусом. Сосед-тунеядец, живущий напротив, регулярно гонял свою мать. Потом замерз где-то по пьяни. Второй сосед, тоже алкоголик, сел за соучастие в убийстве собутыльника, сбегал пару раз, отсидел, умер уже в девяностые, окончательно спившись и не дожив до тридцати. Наш район не был неблагополучным, пьяные были привычной частью пейзажа в любом месте.
Помню еще, как уходя из дома, у ворот ставили палку, чтобы показать, что дома никого нет. Ворота закрывались на задвижку, до которой надо было дотягиваться через специальное окошко. Воровать было особо нечего, да и некому – даже самый лютый алкоголик вынужден был работать, а значит на бутылку имел. Воровство началось уже при демократии, когда открылись пункты приема лома, и вся безработная синь потянулась по садам и огородам, вытаскивая подчистую все железное.
В поселке на шесть тысяч жителей, плюс окружающие деревни действовал свой больничный городок: поликлиника – от терапевта до окулиста, физкабинет, стационар, инфекционное, скорая помощь. Когда сам в четырнадцать как-то попал с подозрением на почки, большая часть мужиков лежала с остеохондрозом. Теперь от больницы остался терапевт, физкабинет с тем еще оборудованием и приходящий платный дантист.
Чем то время отличалось от теперешнего? Предсказуемостью бытия. Ты знал, что, если ты сегодня уволишься, завтра ты запросто устроишься в другое место на ту же примерно зарплату. Ты запросто мог взять в рассрочку мебель и телевизор, и спать спокойно, зная, что ты отдашь не напрягаясь. Как-то, в 87-году, когда я только устроился после школы на завод, члены комитета комсомола сразу взяли меня в оборот и предложили выступить на заводском комсомольском собрании с критикой в честь Perestroika и Glasnost. Я выступил. В присутствии директора завода. От которого на следующий день получил словесных люлей за свои существующие косяки. На чем оргмеры в отношении меня кончились. Сейчас можно сколько угодно писать «ПТН, ПНХ», но много ли желающих высказаться на своем предприятии? На соседнем заводе, например, работяги с середины мая до середины сентября моются холодной водой, и все довольны.
Множество аспектов я сейчас и краем не задел – это и дефицит всего, и разница в уровне жизни в России и в республиках, и еще много чего. Но вот чем та страна отличалась от этой – это позитивная модель будущего. По которой можно было хотя бы пытаться оценить свою жизнь. Ты мог быть алкоголиком, но ты понимал, что живешь не так, и хотя бы детям своим той же жизни не желал. И общество в этом отношении было с тобой заодно – твоих детей воспитывали в школе, давали возможность занять себя после школы, наконец, просто не продавали даже табак. Никакой особенной морали, сугубая прагматика – государству нужны были люди.
Почему у современного государства нет такой позитивной модели? Она есть. И государство работает над тем, чтобы стать сильнее и обустроеннее. Проблема только в том, что мы в этом государстве не предусмотрены. Для производства не нужны. Для обороны уже почти не нужны. Поэтому смысла на нас тратиться нет. Нас наоборот надо сокращать. Что государство сейчас мягко и делает. Или кто-то в Кремле, при всей их демографической озабоченности, не знает при каких условиях рождаются дети? Можно ли как-то изменить ситуацию? При существующей системе – нет.
