gudokb

Елизаветинская больница, что на Екатерининской улице, под руководством врача Анны Петровны Романовой переживала непростые времена. Приток раненых и беженцев? достигший их, казалось, далеких от фронта краев, стал своеобразной проверкой на прочность. Длинное одноэтажное здание николаевской постройки из белого кирпича никогда еще не видывало такое количество больных в своих палатах, а местные врачи - не так давно еще принимающие в среднем по десять человек в неделю - принимали тех же десять, но уже в час, привозимых целыми вагонами прямиком с фронта. О беззаботных днях и спокойном сне благополучно забыли санитарки и фельдшера. Врачи, в том числе и Романова, готовая рвать на себе и без того седые волосы, молились вместе с ходячими больными в прибольничной часовенке о скорейшем завершении войны, но вести о непрекращающемся Великом отступлении не давали особых надежд. Так и промолились все лето до августа, пока отступление не перешло в наступление и поток прибывающих стих. А там не заставила себя долго ждать и вторая беда.

Чего-то такого и ожидала Анна Петровна, когда в город начали приезжать первые беженцы. Вместе с солдатами, расположившимся в самой больнице, они - поселившиеся в ее окрестностях - стали источниками эпидемии. Вспышка сыпного тифа проявила себя к концу Великого отступления и начала активное наступление на город аккурат вместе с русской армией - на немцев. Под удар, кроме самой больницы, попали сиротский дом и богадельня, постояльцев которой частично направили под крыло Романовой.

-Вот и погибель наша, - рассуждал престарелый фельдшер, под укоряющий взгляд начальницы, и без того прекрасно понимающей, что вспышка - последний гвоздь в крышку гроба ее больницы. А тут еще пришла телеграмма, мол ждите губернатора с какой-то там Терской области. По пути в столицу слег, направляем к вам, ближайшей больнице.

Где конкретно находилась эта самая Терская область, Романова понимала смутно, но знала точно, что где-то на севере Кавказа. Кого из себя представляли люди с этого региона она знала уже не понаслышке, так как встречалась за свою долгую жизнь с некоторыми из них и запомнила их как довольно грозный народ, с гордым, смотрящим на все сверху взглядом. Именно с таким взглядом под суровыми бровями в одной из палат неожиданно для Романовой поселился незнакомец. Его она заметила, ненароком заглянув в палату с тифозными, и если бы не характерная борода, выпирающая из под повязки, она бы не узнала в посетителе губернатора.

-Что же вы, без предупреждения, по скромному явились? - широко заулыбалась Анна Петровна. Она подошла очень близко к кровати, на которой скучающе смотрел в окно губернатор уже переодетый в пижаму. - Пойдемте я вас отведу в другую палату.

Загодя, сразу после поступления телеграммы, освободили палату рядом с кабинетом Романовой. Лежащих там раненых, отправили в дальнее крыло. На единственную в палате кровать постелили белоснежное белье, на подоконнике дышали свежестью полевые цветы, а на журнальном столике, притащенном из романовского кабинета, красовалась ваза с крупной клубникой, купленной на базаре.

Губернатор не изменяя суровости бровей, пронзил взглядом Романову, чем не мало ее напугал и заставил ее подумать еще раз над обстановкой индивидуальной палаты. Однако сделать еще лучше не представлялось возможным, и врач надеялась, что губернатор будет лоялен и все поймет. Война все-таки.

Брови горца слегка изогнулись, выразив немой вопрос.

-Пойдемте, пойдемте. - не прекращая улыбаться, зазывала Романова губернатора в личную палату, и едва прикоснулась его локтя. Сама же думала, как она могла пропустить приезд такого важного больного. И где, собственно, его свита? Не могли же они просто напросто скинуть подопечного и отправиться Бог весть куда.

Так, придерживая локоть Его Превосходительства, она и провела губернатора до палаты. По пути в крыло Анна Петровна пыталась разбавить тишину, тем самым успокаивая саму себя, но сопровождаемый таинственно отмалчивался, чем только усиливал беспокойство врача.

-А у вас в губернии тоже выделили пособия для больниц за борьбу с тифом? Нет? А нам вот пообещали, да что-то не шлют. Мы-то обойдемся. Нам бы лекарства прислать и материал на перевязку. А того, чего имеем, катастрофически не хватает.

Мимолетно взглянув на лицо губернатора, Романова заметила, что тот смотрел далеко перед собой, и лицом был как никогда грозен. Она тут же прекратила свои жалобы и до самой палаты шла молча.

-Прошу, располагайтесь, - сказала она, проводив наконец особого гостя до палаты, и сразу же решила оправдать, по ее мнению, несоответствие с чином больного обстановки. - Обустроили по мере сил.

Но то ли на радость, то ли на беду Романовой губернатор не стал критиковать интерьер, а только сел на предложенную кровать и продолжал сидеть ровно так же, как и на предыдущей - направив грозный взор на закрытое окно.

Пятясь назад, Анна Петровна тихонько, чтобы не потревожить, вышла из палаты и тут же начала искать подчиненных, проглядевших приезд губернатора. Двое фельдшеров нашлись во дворе. В приспущенных на подбородки масках, они стояли у крыльца и курили.

-Просмотрели? - озлобилась на подчиненных Романова - Кто губернатора в общую палату положил?

-Какого губернатора? - удивился один из фельдшеров медленно опуская папиросу. - Мы никого не видели.

-Что же, по-вашему, я не отличу единственного в больнице горца от…

-Боюсь предположить, - перебил ее престарелый фельдшер, все это время тоскливо наблюдающий за дорогой, - кто тогда пред нами сейчас появится.

На проезжей части, прямо перед воротами остановился экипаж черного цвета с украшенной золотым гербом дверью.

-Эка забота привалила, - присвистнул фельдшер, гася папиросу сапогом. - Значит двух губернаторов будем обхаживать?

-Как это двух? - возмутилась Анна Петровна.

Из кабины вышел что ни на есть настоящий кавказский наместник: в зеленой черкесске с газырями на груди и серой папахой на голове.

Губернатор держался стойко, несмотря на явное плохое самочувствие. В сопровождении двух подчиненных, одетых не менее колоритно, он доковылял до встречающей процессии и остановился.

-Немедленно проводите до палаты, - потребовал один из подчиненных с едва ощутимым акцентом.

Анна Петровна стояла как вкопанная, готовая провалиться сквозь землю. Она пыталась пересилить себя, чтобы что-то ответить, хотя бы банально поприветствовать гостя. Но вместо этого она пошла впереди свиты и самого губернатора, а после поднималась по ступенькам крыльца словно на эшафот.

Перед самой палатой, двери которой были закрыты, Романова остановилась, почувствовав на себе пронизывающий взгляд озлобленных то ли от дороги и болезней, то ли от своей натуры горцев. Она медлила, чтобы придумать оправдание тому, по какой причине в палате находился никому неизвестный человек, который наверно и клубнику всю уже поел.

-Долго еще? - раздалось за спиной. Романова вздрогнула от испуга и поспешила открыть дверь с мыслью: “будь что будет”.

В палате никого не было. Романова уже было поверила в чудо, подумав, что тот больной ей почудился в горячечном бреду, но лжегубернатор явно присутствовал здесь. Об этом говорила помятая кровать и открытое настежь окно, с раздуваемыми ветром занавесками.

-Убежал твой губернатор? - спросил престарелый фельдшер, стоявший позади всех и готовый вот-вот рассмеяться. - Анна Петровна, не усмотрели за гостем?

Под непонимающие взгляды остальных, он развернулся и направился в дальнее крыло из расчета, что туда Романова лишний раз не пойдет. И был таков.

Анна Петровна забежала в палату и незаметно, пока входили остальные, поправила постель. На нее сразу же рухнул обессиленный губернатор, потребовав что-то на своем языке от подчиненных, после чего те сразу удалились.

Перед тем как оставить больного чиновника, Романова подошла к окну и мельком взглянула на секунду в дубовый сад, посреди которого стояла часовня, а вокруг нее прогуливались несколько больных. Недалеко от окна, под дубом резвился бывший губернатор: загребал руками и разбрасывал в стороны первые опавшие листья, радостно кричал что-то невнятное. Повязка висела на одном ухе, и лицо некогда самого почитаемого больного преобразилось. Оно расплывалось в широкой искренней улыбке, а от грозного взгляда не осталось и следа.

Стоеросов Елисей Геннадьевич поступил на пост ровно в шесть часов утра. В наглаженных накануне супругой свежих шароварах и мундире, с полированной шашкой в кожаных ножнах он добрался из дома по пустынным улицам до своей будки, присел на расположенную в ней скамейку и начал привычно протирать до блеска бляху на фуражке с выбитым номером, который впрочем уже давно стерся и еле читался.

Службу городового Стоеросов очень любил, особливо в последнее время. Жаловаться - грех. Всех жителей околотка знал поименно - сам здесь родился и вырос. Не знал только прохожих через район рабочих мануфактуры, что стояла неподалеку. Местные - сплошь набожные и приличные люди. Не буянили, плохих слов не употребляли. И к Елисею Геннадьевичу относились хорошо: здоровались, проходя мимо будки, и зря не беспокоили. А он, в свою очередь, отвечал им взаимностью: не совал свой нос в чужие дела, пока сами не позовут, не расспрашивал попусту, пока сами не рассказывали. Сидел только тихонечко в будке, протирая тряпочкой бляху, да прохаживался иногда по району, поскольку того требовала инструкция. А в последнее время и вовсе благодать. Постановили всем сидеть по домам и никуда не вылазить попусту. Даже фабрику закрыли. Зачем и почему Елисей не вникал, да ему и не нужно было. Сказано - проверять пропуска у прохожих - он и проверял. Крикнет из будки знакому:

-Слышь, Илья? Пропуск имеется?

-Имеется, Елисей, - ответит ему тот не сбавляя шага.

-А марлю на лицо нацепил? - вновь задастся вопросом городовой, не смотря на прохожего.

-Нацепил.

-Ну и славно.

И продолжит усердно полировать металлический номерок, подложив под него для устойчивости собственную марлю.

В остальном служба пошла не менее легко. Патрулировать район надобности не стало. Что патрулировать, если все по домам расселись и не высовываются? Вот и сидел в своей будке, а выходил из нее только в полдень, чтобы полюбоваться, как бляха играет на солнце. Однако не стоит думать, что Стоеросов был плохим городовым. Все приказы надзирателя он выполнял. По-своему. Но выполнял.

В коротких разговорах с редкими прохожими в будочном карантине прошли неполных полтора месяца службы, в том числе и последние часы, пока солнце не появилось из-за крыши дома и не осветило полностью улицу. Словно по сигналу, как муравьи, на тротуар высыпались люди, а на проезжую часть - груженые телеги с лошадьми.

-Куда? - недоумевал Елисей, поднимаясь со скамейки

Он торопливо надел фуражку, нацепил на лицо, то что осталось от марли, выбежал из будки и повторил вопрос в никуда. Оттуда ему никто не ответил. То ли потому что ткань приглушила, то ли все так спешили, что не имели времени ответить. Знакомые перемешались с чужими. Кто-то был с повязкой, кто-то без нее. Всех остановить и проверить было невозможно. “Что-то случилось,” - догадался городовой, и начал выискивать хоть кого-нибудь, чтобы остановить и расспросить. Под руку попался квартировавший через два дома Гриша - лавочник с местного базара.

-Чего это все повылазили? - спросил его городовой.

-Елисей, - начал тот благосклонным тоном. - Ты что, газет не читаешь? Всем сказали идти работать!

-Кто сказал?

-Генерал-губернатор!

Отпустив лавочника, Елисей тут же отправился в полицейский дом, где надзиратель - бывший унтер-офицер с подкрученными усами - твердо и четко ответил на волнующий Елисея вопрос:

-Карантин не отменяется. Все должны сидеть дома и не высовываться! А если высовываются - должны иметь пропуск и марлевую повязку на лице.

Елисей ничего не ответил. Только кивнул согласно и снова помчал обратно к будке, одной рукой придерживая фуражку, а другой - ножны. Как ни странно, отпущенный до этого Гриша стоял на месте, будто ждал возвращения городового, чему тот был несказанно рад. Потому что именно над ним Стоеросов собрался совершить правосудие.

-Гриша, тебе штраф положен, - заулыбался городовой, сразу после того как отдышался от пробежки.

-Это почему же? - удивился лавочник.

-За нарушение карантина. За выход без марлевой повязки.

-Интересно. Где же я возьму ее, марлю эту? Ты бывал вообще в аптеке? Там нет давно ничего.

-Меня не волнует, - Елисей был непреклонен как никогда. - Повязка должна быть!

-Что же мне, последнее исподнее располосовать?

Стоеросов только собрался ответить, как на другой стороне дороги, в переулке послышался женский крик:

-Помогите! Убивают!

-Я с тобой потом…

Не договорив, Елисей устремился в сторону крика. Ба! Настоящее преступление, в его-то тишайшем районе! Но представшая перед ним картина, снова все перемешала в и без того озадаченной голове городового.

Предполагаемых нарушителей было двое. Один безуспешно пытался утянуть у женщины сумочку, которую та держала мертвой хваткой, второй - прогибался под ударами зонта, от нее же. Грабители точно были не местные. А вот дамочка была “своя”. И в отличие от нападавших - без повязки.

-Что же вы, Кристина Константиновна, порядок нарушаете? - прервал наконец потасовку городовой.

-Простите?

Удивились даже те двое, прекратив попытки ограбить хрупкую женщину. Но не убегали и остались посмотреть, чем все закончится.

-Я говорю, почему без повязки вышли на улицу? У вас и пропуска, наверное, нет?

-Елисей Геннадьевич! Вы в своем уме?! Меня только что чуть жизни не лишили!

Стоеросов еще раз посмотрел на нападавших. Они не были похожи ни на обычных прохожих, ни на рабочих. Шпана - одним словом. Но с повязками!

-К вам, судари, претензий нет. Можете идти, - подытожил быстрый осмотр Елисей.

Те в ответ слегка поклонились в знак благодарности, ехидно переглянулись друг с другом и вышли из переулка, оставив городового исполнять закон. Несостоявшаяся жертва не находила слов и с недоумением смотрела на спасителя. Елисей заметил это и решил обойтись предупреждением.

-На первый раз прощаю! - как можно строго пытался высказаться он. - Но в следующий раз без штрафа вам не обойтись!

-С-спасибо, - чуть заикаясь, поблагодарила дамочка и, пятясь назад, скрылась из переулка, а после смешалась с толпой.

“Толпа…, - подумал Елисей, протискиваясь к будке через кучу народу- Как же с ней быть то?”

Стоеросов удивился больше прежнего, снова обнаружив у будки Гришу.

-Почему здесь еще? Иди отсюдова! На первый раз - предупреждение.

-Благодарю, конечно, Елисей, - не унимал благосклонности в голосе лавочник. - Но сидел бы ты уж в своей будке, как и сидел.

Городовой нахмурил брови, но перебивать не стал. Уж больно нравилось ему начало.

-По лицу вижу, Стоеросов, что тебе не по душе все это. Суета, беготня, штрафы. Наверно, легче быть в неведении всего, что творится вокруг? Сидеть и получать жалованье, отчитываясь перед начальством, что в околотке все хорошо? Ну и продолжай так делать! Тебе никто не мешает.

-Есть приказ! - попытался оправдаться Стоеросов. Но не уверенно: он давал шанс Грише себя переубедить.

-Давно ты приказы то исполнял? - усмехнулся Гриша. - за все время карантина у тебя под носом целая армия прошла, а ты даже носа не высунул из будки. А сейчас как на нересте - только и успевай ловить? Нет уж, Елисей! Сиди, как сидел истуканом, да не мешай людям жить и работать.

Стоеросов наблюдал, как удалялась фигура лавочника, и думал, что бы он мог ему на это ответить, если бы тот не ушел так быстро. Но не придумал и вернулся в будку полировать бляху, решив игнорировать нарушения, что, как оказалось, делал всегда до этого.

Поздно вечером это было. Край неба еще теплился заревом, однако наверху все уже налилось черным и где-то даже начали показываться звезды. Встретить кого-то на улице в такое время - дело не простое. После тяжелого трудового дня многие жители уже разбрелись по избам и улеглись спать. В Темном царила абсолютная тишина, нарушаемая только собакой, лающей где-то из-за ограды на случайного прохожего, будто следившая за соблюдением неофициального комендантского часа.

Не спал и Петр Петрович, до темноты просидевший за столом, заполняя формуляры селян, которых обошел за день. Молодой врач решил во что бы то ни стало обойти как можно больше, но не обошел и половины, потратив много времени в доме с небольшим коровником, где Петра Петровича гостеприимно угостили обедом и пытались тут же сосватать с дочерью хозяина - крупной девушкой с добрым лицом и сильными руками. Врач тогда в спешке ретировался, но продолжить обход уже не смог.

Под светом лампы, периодически снимая круглые очки, чтобы протереть уставшие глаза, он провел не менее двух часов и мертвецки устал. Примерно за полчаса до предполагаемого завершения бумажной волокиты Петр Петрович заблаговременно расстелил кровать, переоделся в пижаму и заканчивал работу уже в ней. Последние записи он заносил под звуки начинающегося дождя, что только ухудшало ситуацию. От монотонного постукивания по стеклу врач начинал клевать носом. В очередной раз когда Петр Петрович был в опасной близости от того, чтобы удариться лицом об стол, он резко откинулся назад. Но не от собственного самоконтроля, а оттого, что в этот момент в дверь требовательно постучали.

-Петр Петрович! - послышалось с улицы. - Не спите?

Врач встал из-за стола, подошел к окну и попытался разглядеть посетителя, но по ту сторону на него уже смотрело женское лицо с прилипшими к нему мокрыми от дождя волосами и прищуренными глазами, выискивающими что-то или кого-то в тускло освещенной комнате. Когда их взгляды пересеклись, брови незнакомки поднялись на лоб, глаза расширились, а рот раскрылся, но тут же захлопнулся, так ничего и не сказав.

-Зайдите в дом, - погромче, чтобы было слышно через стекло, сказал Петр Петрович поздней посетительнице и пальцем указал на дверь. - Что у вас случилось? - спросил он у нее, после того как впустил внутрь.

-Ради всех святых, - начала умолять женщина, схватившись за рукав пижамы, отчего тот сразу намок. - Пойдемте со мной!

-Да что случилось-то?

-Да уж не знаю как и сказать-то вам, - замялась незнакомка, но приметив пронизывающий взгляд Петра Петровича, полный серьезности, сразу нашла нужные слова. - Матушка моя, Прасковья. Болит у нее.

Для наглядности она ткнула себя в бедро ближе к ягодице.

-Четвертого дня, вернулись с поля. Ни сидеть, ни лежать не может. Теперича совсем худо ей стало. Мучается бедная, вы уж посмотрите, а то она только лекаря, грит, и подпустит.

-Что же вы раньше ко мне не пришли. Сразу как только...заболело?

Петр Петрович почему-то сразу знал ответ:

-А что вас беспокоить по пустякам? У нас у каждого третьего нога или рука отваливается. Своими силами, так сказать. А тут что-то не туда пошло.

-Действительно. Не туда.

Посетительница всхлипнула.

-Тогда ведите, - решился Петр Петрович и начал надевать пальто, прямо на пижаму. - Посмотрим, что вы там своими силами налечили.

-Храни вас Господь!

В глазах незнакомки появилась надежда. Чтобы как-то поторопить врача, она подставила поближе стоящие у входа сапоги.

Варвара, как оказалось звали дочь страдающей от боли женщины, несмотря на разразившийся ливень шагала прямо по лужам, поскольку сильно спешила возвратиться к матушке, поторапливая при этом Петра Петровича. Он в отличие от спутницы не ориентировался в темноте среди местных улиц и то и дело спотыкался об колею или бугор.

-Что вы там еле волокетесь? - спрашивала она врача и добавляла, - Ох, потерпи матушка. Скоро будем.

Промокшие насквозь, оба вошли в избу, что стояла на окраине села, ближе к лесу. Варвара, быстро скинув обувь, тут же пропала в глубине дома. Петр Петрович снял сапоги, подумал снять ли пальто и выйти к больной в пижаме, но не решился, хоть то и было мокрое, и пошел в нем.

В единственной комнате, где горел свет, на перине лежала женщина лицом вниз и постанывала. Подле нее, на полу, подмяв под себя ноги, сидела Варвара и поглаживала мать по распущенным волосам.

-Пришел врач, матушка. Сейчас он тебя посмотрит, - успокаивала дочь.

-Да сколько можно-то? - безнадежно взвыла больная. - Смотрют и смотрют, а проку нету.

Петр Петрович, наученный не слушать лишнюю болтовню пациентов, пропустил ее слова мимо ушей, вымыл руки в умывальнике, и присел на табурет рядом с кроватью, оставив саквояж - неизменный атрибут - возле ног.

-Показывайте, - сказал он и приготовился к осмотру.

Стоило отметить, что Петр Петрович с присущей его возрасту и опыту стеснительностью вкупе с воспитанием, никак не мог спокойно осматривать женские тела, в особенности некоторые его части. В институте ему все же многое приходилось видеть. в том числе и трупы, включая женские. Но именно сейчас молодой врач на долю секунды смутился при виде задирающегося подола и тут же ужаснулся от увиденного, благо никак не показал это внешне.

На оголившейся ягодице, практически у бедра виднелась раскрасневшаяся от воспаления рана. Было видно, что она набухла от сочившегося изнутри гноя, а в самом центре находилось что-то засохшее и похожее на перемолотую траву.

-Что там? - спросила Варвара.

-Не могу понять, - задумчиво ответил Петр Петрович, действительно не понимая, что именно видел перед собой. - Откуда рана, Прасковья? - спросил он у больной.

-Да какая разница откуда? - переходя на крик, отвечала та. - Врачуй давай, пока я тебе коромыслом не заехала.

Больная тут же разошлась в сухом кашле. Петр Петрович, уже не скрывая эмоций, опешил от услышанного, что сразу заметила Варвара.

-Она сегодня злая на всех, - объяснила она поведение матери. - Меня тоже хотела пару раз стукнуть, да токмо сил у нее уже нет.

Она подала матери воды, но та после первого же глотка выплюнула все обратно и закашлялась пуще прежнего. После этого молодой врач был готов высказать предполагаемую причину всего этого, однако этому не суждено было сбыться, потому как в сенях хлопнула дверь, послышались тяжелые шаги, и в комнате оказался мужчина неопределенного возраста: в сапогах со стекающей с них грязью, сером, возможно от сырости, кафтане, и прямоугольной кожанной коробочкой с ремнем через плечо. Он подошел прямо к кровати и, игнорируя сидящих Петра Петровича и Варвару, сразу обратился к лежащей:

-Ну как, Прасковья, лучше тебе?

-Иди к лешему, Алферий. Чего приперся? Не видишь доктор всамделишный сидит.

Мужчина как-будто только заметил сидящего возле него Петра Петровича и посмотрел на него сперва оценивающе, а потом презрительно, чего не мог не отметить последний.

-Этот зеленый? - удивился Алферий. - Да что он умеет?

-Позвольте… - попытался возразить врач, но его снова перебили.

-Долго еще будете смотреть на мое седалище или наконец лечить будете?

-А ну-ка сгинь!

Восприняв слова Прасковьи как призыв к действию, Алферий с силой толкнул доктора вместе с табуреткой, раскрыл свою коробочку, на передней стенке которой только сейчас Петр Петрович заметил железную пластину в виде лошади, и достал из нее маленькую баночку. Зачерпнув оттуда черным от засохшей грязи пальцем внушительное количество пахучей мази, он начал втирать ее в рану со всей силы. Доктор поморщился, представляя, что чувствовала в этот момент Прасковья. Та, в свою очередь, свои чувства не скрывала и неистово орала.

-Правильно, - подбадривал ее народный целитель, - не держи в себе. Боль через крик уходит. Надо было тогда сразу мазь тебе дать, а не траву жеваную лепить.

-Что вы ей там мажете? - пытался перекричать истошно вопящую больную Петр Петрович. Он догадался, что перед ним стоял местный коновал.

-А тебе-то что? Иди свои склянки кипяти! - насмешливо ответил Алферий и пнул ногой стоящий рядом саквояж, отчего тот отозвался звоном столкнувшихся внутри флаконов и ампул.

Переборов желание как-то ответить на такую бесцеремонность, Петр Петрович наклонился к Прасковье и поставил вопрос, что говорится, ребром:

-Выбирайте. Или ухожу я, и вас продолжит мучать он, пока не замучает до смерти, или - он, и тогда я вам помогу.

-Уууу, - перешла на вой Прасковья. - Пусть коновал идет к черту!

-Я-то пойду, - пригрозил Алферий, пятясь назад, покачивая оттопыренным пальцем и остатками мази на нем. - Видит Бог, придет время, я к вам уже не вернусь.

-Да иди уже! - взмолила Варвара и сразу обратилась к врачу. - Вы поможете ей?

-Помогу, - ответил врач. - Но сперва мне нужно знать откуда эта рана?

-Ох как стыдно-то! - сказала Прасковья, немного отойдя от коноваловых процедур. - Прям все рассказывать?

-Прям все, - подтвердил Петр Петрович. - Без утайки и со всеми подробностями.

-Да какие тут подробности, батюшка. Присела в кустах по надобности, и села на что-то. Потом только ежа видела, как тот в заросли убегал.

Молодой врач еще раз осмотрел рану, покачал головой и высказал собственное мнение:

-Мало того что вы на него сели. Так он вас еще и укусил.

-Велика беда - ёж цапнул, - встрял коновал, который так и не ушел и все это время оставался сторонним наблюдателем в комнате. - У нас каждый день кого-нибудь живность кусает, и что?

К вопросу молчаливо присоединились дочь с матерью, ожидая ответа от Петра Петровича.

-Судя по всему еж был заражен бешенством, - ответил тот. - И посредством укуса бешенство передалось вам, Прасковья.

В момент когда Петр Петрович сделал паузу, Варвара окончательно разревелась, уткнувшись лицом в перину рядом с головой матери. Алферий тут же подошел к ней, положил руку на ее плечо и сочувствующе сказал:

-Крепись, дочка. Все сладится, - потом сразу к Прасковье. - У тебя рост какой? Скажу мужикам, сколотят ложе в лучшем виде.

-Что сколотят? - не понял Петр Петрович, о чем говорил коновал, но догадка пришла уже во время вопроса. - Подождите. что же вы тут в Темном, как что, так сразу в гроб? Никто не умрет! По крайней мере, пока я здесь.

Последнее он сказал, посмотрев строго на Алферия. Тот ответил злобным прищуром.

-И что ты задумал? - спросил он, заметив, что Петр Петрович начал доставать шприц, вслед за ампулой. - Травить будешь?

Молодой врач, не обращая внимания на возгласы оппонента, наполнил шприц вакциной, вздохнул, словно решившись на что-то серьезное, и перед тем, как сделать укол, сказал:

-Я буду проклинать себя, если не скажу это сейчас. В ином случае - я ни во что не ставлю те годы, что я потратил на обучение этой профессии.

Петр Петрович отметил, что абсолютно все его слушали, в том числе и Прасковья, которая даже затихла ради этого, и добавил:

-Если бы не услуги вашего друга, ваша нога так бы никогда не болела. В таких случаях, как этот - нужно обращаться к специалистам, а не народным целителям, чьи методы лечения людей ничем не отличаются от методов лечения животных.

-Ишь ты, специалист, - снова заворчал Алферий.

-Ты еще здесь?! - очнулась Прасковья, поднялась на локти, чтобы сильнее наорать на коновала и даже не заметила, как врач уколол ее в живот. - Чтобы духу твоего поганого тут не было!

Алферий отскочил от кровати, немного потупил взгляд, наблюдая, как радостная Варвара

обнимает потрепанную болезнью мать, озлобленно смотрящую на него, и вышел из комнаты, не попрощавшись.

-Пошто на тебя печаль нахлынула? - широко улыбаясь, спросила Варвара, заметив, что врач удрученно смотрел в сторону выхода, где хлопнула дверь

-Сейчас вам лучше думать о матушке, - ушел от ответа Петр Петрович. - Как боль отойдет, промойте рану, чтобы на ней не оставалось следов коноваловской мази. Завтра вернусь, чтобы сделать повторную инъекцию.

-Дай вам Бог здоровья! - поблагодарила Варвара.

Прасковья, сомкнувшая от боли губы, ничего не сказала, но взглядом показала что тоже благодарна.

С чувством выполненного долга Петр Петрович по темной улице вернулся домой. Пальто так и не высохло, благо дождь уже закончился, и молодой врач зашел в избу промерзшим до костей. Уже в постели с горячей грелкой под боком, напоенный чаем, он долго не мог уснуть. Тревожная мысль о том, что помимо благодарных жителей в его кругу знакомых появился недоброжелатель, не давала ему покоя.

Сухая, как залежавшаяся на солнце палка, старушка с первого этажа, уставшая от безделья и общения через окно с немногочисленными прохожими, протискивалась между сваленных на лестнице коробочек и корзинок и пыталась пройти в дверь к соседям сверху.

-Нешто съезжаете? - крикнула она, что говорится “в квартиру”: в коридоре никто не встретился.

-А как же не съехать, Софья Ивановна, - раздалось откуда-то из гостиной. - Вы проходите, не стойте в дверях.

Соседка с нижнего этажа, не пренебрегнув приглашением, осторожно лавируя между стопками книг, продвинулась к гостиной.

-Поди и ломовиков позвали? - предположила старушка.

У нижних полок буфета на коленях сидела хозяйка квартиры. Она оборачивала фарфор в бумагу и складывала в прямоугольную корзину с откидной крышкой.

-Первым же делом, как узнали, - не отвлекаясь от заворачивания, ответила хозяйка. - Иван Константинович уже отправился за ними.

-Что же вы такое узнали, Жанночка, раз бежите с вещами, будто от пожара? - полюбопытствовала старушка, осмотревшись вокруг. Подошла к комоду и начала открывать один за одним ящики.

Жанна закрыла крышку корзинки, подошла к соседке и, прикоснувшись обеими руками к ее тонким костлявым ладоням, сказала:

-Софья Ивановна, вы знаете как я вас люблю, но разве вам не видно что происходит в городе?

-Вовсе наоборот, - не обиделась соседка. - Все прекрасно вижу. Утром Сеньку увидела валяющегося под окном. Так я его клюкой-то быстро растолкала.

-Что там Сенька, - вздохнула хозяйка и начала доставать из открытого старушкой ящика столовое серебро. Рассматривала его на свету и если что-то замечала, тут же протирала его краем платья.

Узнать, какая неведомая сила заставила соседей собирать вещи в скором порядке, Софье Ивановне от хозяйки так и не было суждено. В комнату вбежала Анна - дочь хозяев.

-Маменька, в институте всех отправили по домам, - задыхаясь доложила она, - Ой, здравствуйте, Софья Ивановна, - и сделала еле заметный книксен.

-И ты здравствуй, внученька, - поприветствовала в ответ старушка, но тут же потеряв к вошедшей интерес, переключилась на оставшиеся неупакованные вещи.

-Доченька, собери пока белье с веревок, - обратилась хозяйка к дочери, все еще тщательно проверяя приборы.

-Хорошо, - сказала девушка и удалилась из гостиной.

-Кому же квартира-то останется теперь? - снова проявила интерес соседка с первого этажа, рассматривая в руках мужские сорочки, сложенные до этого в аккуратную стопку. - Упаси Господь, вселится в нее какой-нибудь залетный, вмиг вам все тут разворотит.

-Если вас не затруднит…

-Поняла. Присмотрю.

Жанна не успела поблагодарить великодушную старушку, как снова в гостиную вошли. На этот раз не менее запыхавшийся, чем недавно появившаяся дочь, только в дополнение к тому еще и мокрый от пота в проходе появился хозяин квартиры и прервал диалог двух женщин, занятых каждая своим делом:

-Дорогая, все готово, - превозмогая одышку оповестил он. - Ох, простите Софья Ивановна.

Доброго дня вам, - и едва поклонился, приложив ладонь к прилипшей к груди рубашке.

-И тебе день добрый, Иван.

Суета, что началась немногим позднее могла сравниться только с бедствующим муравейником. Туда и обратно сновали грузчики, перетаскивая вещи. Бросившая перебирать серебро Жанна металась вокруг повозки и молилась, чтобы в коробках ничего не разбилось. Иван Константинович следовал за грузчиками и командовал. Те ему отвечали гордым молчанием и покорностью, с оглядкой на редкий заработок. Анна в соломенной шляпе наблюдала за всем процессом изнутри повозки и ожидающе скучала.

Среди всей этой суматохи старушку мотало из стороны в сторону как буй на волнах, несмотря на все силы, приложенные ею на то, чтобы остаться в гостиной.

-Сынок, отчего вы сбегаете? - поймала она наконец Ивана Константиновича на лестничной площадке, держась обеими руками за перила, пока ее пытались ненароком зацепить грузчики.

-Не сбегаем, - гордо ответил ей хозяин, прижавшись всем телом к стене, пропуская ломовиков, - а стратегически отступаем.

Иван Константинович немедля последовал вслед за вещами, а пожилая Софья медленно, ступенька за ступенькой, спустилась вниз, снова встретив у выхода возвращающихся ломовиков.

-Батюшки, что творится-то! - испугалась она загородивших собой проем широких мужиков, вспомнив к случаю давку на коронации. - Чума что-ли приключилась какая-то?

-Похуже, матушка, - ответил ей один из них. - Чума была давно, а это сейчас происходит.

-Посторонись бабушка, - добавил второй, протискиваясь вперед, - иначе задавим.

Пока доковыляла до повозки, все вещи оказались в телеге.

-Ну, с Богом! - напутствием подытожил бегство глава семейства и процессия тронулась.

-Куда же вы теперь? - изо всех сил крикнула Софья Ивановна, чтобы ее было слышно через нарастающий цокот копыт.

-На дачу! - так же громко ответила ей Жанна, стремительно отдаляясь.

-Ну, значит, раньше чем через месяц не вернутся,. - сказала старушка уже сама себе.

Через несколько минут она уже стояла возле раскрытого комода и разглядывала приборы, которые хозяйка в спешке благополучно забыла. Но лицезрению серебра снова помешали.

-Тетушка, - послышалось из коридора. - Ты здесь?

В гостиную вошел молодой человек. Пыльный с головы до ног, он застенчиво сминал в руках шапку, рассматривая опустевшие интерьеры.

-Игнаша, неужто ты?

-Да я, я. Сначала тебя внизу искал, а тут глядь - дверь на втором этаже раскрыта. Дай, думаю, зайду.

-Это ты правильно сделал. Чем порадуешь хоть? Рассказывай давай.

Не отрывая взгляда от племянника, она задвинула бедром ящик комода.

-Тяжко стало тетушка. Вокруг одни нищие и убогие попадаются. Будто прокляли всех состоятельных и сослали куда-подальше. Да еще шлагбаумы усилили на въезде незнамо зачем.

В доказательство своих слов из под кафтана он достал небольшой холщовый мешок.

Тетушка пренебрежительно посмотрела на находку и племянник, заметив это поторопился оправдаться:

-Все что было ценное, я уже сдал в ломбард в начале улицы. Осталось только это.

И достал из мешка книжицу.

-Цыпляев Никифор Савельевич. Тридцать третьего года рождения… - бегло прочитала она книжицу, оказавшейся паспортной книжкой. - Не стыдно тебе стариков обирать? - оскалила в насмешке старушка последние три зуба.

-Да ну тебя, - отмахнулся племянник и отсыпал в протянутую ладонь вырученные монеты. - Что с квартирой теперь делать будешь?

-Слухай сюда, милок, - тощим пальцем поманила она племянника. - Напишешь сейчас на листке объявление и приклеишь его к тумбе, что стоит на площади.

-А что писать? - спросил племянник.

-Запоминай, - и убедившись, что тот напряг все свои запоминательные мышцы, продолжила. - В непростое время вынужденного бегства и повсеместного ретирования, сопровождаемого вездесущим преобладанием бедствующего населения, сдаются комфортабельные комнаты с мебелью. Обращаться по адресу Нижняя Конная, дом тридцать четыре, квартира номер три. Обращаться к Блювштейн С.И.

Начало: Петр Петрович в Темном. Непробиваемый

Бывало порой Макар помирал весь день. Лежит себе, охает в перерывах между беспокойным сном, а вечером румяный и свежий выходит на люди. Но то было от похмелья, что дьявол ниспослал в наказание за прошедший гудеж и балаган. А сейчас помирал что ни на есть взаправду. На стенания даже сил не хватало. Мычал только, чуть приоткрыв рот, и желал уже отмучаться поскорее. Благо жена успокаивала и отгоняла страшные мысли. Поглаживала болезного по мокрой от пота голове и молилась с закрытыми глазами очень быстро и не останавливаясь, продолжая пришептывать даже на вдохе: “...и посети раба Твоего Макара , даруй ему здравие, крепость и благомощие…”

На второй день, когда жар не спал, сменяясь иногда ознобом, Тимошка - соседский косарь - принес благую весть. В Темном поселился врач. Да не какой-нибудь знахарь, а самый что ни на есть доктор из города. Правда что молодой, но семье пастуха выбирать не приходилось. Отправили Тимошку за врачом.

Петр Петрович, узнав, что кому-то понадобилась его помощь, сразу приободрился. Вчерашний визит, познакомивший его с местным населением, оставил двоякие чувства. С одной стороны, он огорчился тем фактом, что остановка в селе затянулась на неопределенное время, с другой - выпускник мединститута никогда не боялся трудностей. И теперь, когда ему предстояло посетить первого пациента, Петр Петрович, что греха таить, надеялся, что эти трудности возникнут. Желательно легко преодолимые.

Основательно подготовленный к визиту молодой врач добрался до избы пастуха примерно за двадцать минут неторопливого шага. Он был рад дойти и быстрее, если бы не косарь, равнодушный к мольбам на скорый шаг, не шел так медленно, при этом постоянно о чем-то болтая, упомянув шесть раз злополучный спирт.

Уже будучи в избе, Петр Петрович достал из кожаного саквояжа халат, маску и чепчик - все белоснежное. Надел и сразу после этого обратился к хозяйке:

-Где у вас можно помыть руки?

Жена пастуха не сразу ответила. Она была занята переносом икон из красного уголка в спальню.

-Зачем мыть? Плюньте да разотрите, - удивилась та и, освободив руки, продемонстрировала воочию свой совет, отчего Петр Петрович впал в ступор, но быстро пришел в себя, наученный опытом общения с местными.

-Так надо! - он постарался придать словам как можно больше твердости, иначе никак.

-Там во дворе кадушка. Там и помойте.

Вернувшись во двор, врач действительно обнаружил деревянную бочку, наполненную водой. Земля вокруг нее, да и во всем дворе была застелена коровьим навозом разной степени свежести, облепленным бесчисленным количеством мух. В самой же кадушке на поверхности плавала тина, а под ней невооруженным взглядом виднелись личинки комаров, которых пришлось спугнуть, чтобы намочить руки. Мыла рядом не оказалось, и Петр Петрович вытащил из кармана свое, которое заблаговременно положил туда еще в медпункте. После тщательного мытья рук, оставил кусок там же на краю бочки для дальнейшего использования хозяевами. Вытирать руки пришлось об полы халата.

-Вы бочку для чего держите? - поинтересовался он, вернувшись в дом.

-Как это для чего? - не переставала удивляться жена, расставляя иконы на подоконнике. - Для всего и держим. То умыться поутру, капусточку, морковку полить. Суп сварить, наконец.

Петр Петрович только приподнял в недоумении бровь, тяжело вздохнул и решил, наконец, осмотреть больного.

-Покажите язык, - сказал врач.

Макар медленно, преодолевая обессиленные сомкнутые губы высунул язык.

-Так-с. Ясно, - констатировал Петр Петрович, отметив белизну, и тут же записал что-то в чистый формуляр подготовленным пером. После чего тыльной стороной ладони потрогал бледный лоб пастуха и добавил, качнув одобрительно головой. - Сомнений нет.

-Благословенный Господь всевышний, - запричитала где-то сидящая в углу жена, сразу как врач перестал осматривать ее мужа, - не дай умереть рабу божьему Макару...

-Постойте! - с претензией остановил молитву врач. - Никто не умирает!

-А что же, тогда с моим Макарушкой? - спросила жена, вытирая рукавом накатившие слезы.

-Для начала, у вас в доме антисанитария, - ответил ей строго Петр Петрович - А у вашего мужа брюшной тиф. Что тоже плохо. Но излечимо.

-Как? - прохрипел пастух, уставший от всего этого.

-Перво-наперво, вы оба остаетесь дома на карантин. Никого не зовете, по гостям сами не ходите. Церковь тоже не посещаете.

-На Петра и Павла даже не сходить? - не на шутку испугалась жена и, не дождавшись ответа, перекрестилась.

-Ни на Петра, ни на Павла - ответил ей молодой врач, не разбирающийся в церковных праздниках.

Хозяйка дома опустила обессиленные руки от отчаяния, прихватив с головы платок. Осознав, что у нее отняли что-то важное, она уткнулась в ткань и тихо завыла.

Макар тем временем поинтересовался методом лечения.

-Покой и уход, - сказал врач скорее не ему, а жене. - Месяц придется полежать.

-Ну да. Полежит, - вовсе неодобрительно выразилась она, резко остановив плач. Встала с колен и начала нервно топтать ногой, уперев руки в бока. - Пусть валяется, пока я за него тут хозяйство держу. Потом то все?

-Нет, не все, - покачал головой Петр Петрович, и кивнул в сторону сеней. - Вам необходимо очистить от навоза двор, поменять в бочке воду, и держать все это в чистоте постоянно.

Последние слово он произнес по слогам.

-Это как это постоянно?

Предвидев такой вопрос, Петр Петрович, начиная снимать с себя халат, тут же ответил:

-Так, чтобы вода в бочке всегда была чистая, и навоза во дворе не накапливалось.

Услышав это, жена пастуха с размаху бросила платок, что держала в руке, на пол.

-Буду я еще дерьмо во дворе скрести! - возмутилась она, быстро подняла платок с пола, поправила передник и тут же вышла из комнаты под удивленные взгляды Макара и Петра Петровича. Через мгновенье где-то в сенях снова раздался ее голос. - Чтобы я, старостина дочь, за коровами лепехи убирала?!

Громко хлопнула дверь. Пастух с врачом переглянулись.

-Ничего, скоро оклемается, - заговорил первым Макар. - У нее батюшка полгода тому назад отправился святые места посетить, так и не вернулся. Вот и мечется от слез к гневу.

В подтверждение его слов с улицы послышались звуки скребущей по земле лопаты.

“И правда, удивительная женщина,” - поразился Петр Петрович скорой перемене.

С чувством выполненного долга он покинул дом пастуха, стараясь пройти незамеченным для переменчивого настроения хозяйки, которая в это время вертела в руках взявшийся из ниоткуда кусок мыла. Уже выйдя на дорогу, Петр Петрович неожиданно для себя понял, что боится встретить кого-либо еще из этого села. Второй день подряд ему попадались лишь одни “своеобразные типажи”. О тех, кого ему еще предстояло встретить, оставалось только догадываться.

На въезде в город перед полосатой будкой и таким же полосатым шлагбаумом длинною вереницей растянулась толпа на целую версту. Сверху похожая на потревоженную змею, она ерзала на месте и возмущенно шипела.

-Что стоим? - поинтересовался вновь прибывший в “хвост” молодой путник.

-А мне пошто знать? - ответил ему старик, стоявший с краю. - Сами токмо пришли.

-Вы, наверно, совсем издалека, - добавился третий - интеллигент с саквояжем, - если не знаете. Третьего дня сказали без пропуска в город не пускать.

-Какого такого пропуска?! - испугался старик, нервно тряся бородой. - Я никакого пропуска не имею.

Интеллигент открыл саквояж и достал из специального отдела не полностью исписанный листок бумаги.

-Вот, - показал тот старику и подошедшему поближе юнцу. - Откуда идете, какое именно место в городе планируете посетить и, собственно, зачем.

Старик недовольно нахмурился, посмотрев на листок, а молодой задумчиво почесал голову через шапку.

-И где мне теперь взять этот пропуск? - спросил старик. - Это мне вертать взад теперь?

-Его вам должен был ваш уездный исправник выдать, - ответил интеллигент, но взглядом оценив собеседника (дорожная палка, лапти, подпоясанная веревкой рубаха), добавил, - или ваш волостной староста.

-Дык я ж и есть староста! - брови деда поднялись, в глазах заискрилась надежда. Рядом стоявший юноша тоже обрадовался за старика и широко заулыбался.

-Тогда напишите себе пропуск, не вижу проблемы.

-Да, дедушка. Напиши, - поддакнул молодой.

Очередь немного продвинулась, и путникам пришлось просеменить немного вперед.

-Ну что вы не пишите? - спросил интеллигент, заметив, что старик все продолжал смотреть поверх голов.

-По мне видно, что у меня есть бумага с пером? - проворчал тот и развел руками, демонстрируя, что у него кроме палки действительно ничего не было.

-Как же вы в такой путь отправились без ничего?

-Отняли, пока спал,- опустил голову старик. - Повесил поклажу на сук и прилег под деревом. Проснулся - пусто. Так и пошел дальше.

-Беда, дедушка, - пожалел его юноша и припахнул кафтан, будто подмерз.

-Я вам выдам необходимое, - сказал интеллигент и снова открыл свой саквояж.

Из него по очереди появились чистый лист бумаги, перо и чернильница.

Поблагодарив за помощь, он не без труда присел на одно колено и начал выписывать себе пропуск на другом. Двое же наблюдали за процессом.

-Так. Откуда я иду? - рассуждал старик вслух и тут же записывал. - Из села Темного, Н-ского уезда.

-Как вас занесло, - удивился интеллигент, - пишите теперь куда.

Старик записал: “Святые места”

-Теперь пишите с какой целью.

-А то непонятно - с какой, - опять начал ворчать пожилой путник.

-Действительно, - подхватил молодой, - как будто в монастыре можно… допустим, краденое сдать.

-Вам все равно придется написать, - спокойно сказал интеллигент, стойко выслушав обоих.

Старик тяжело вздохнул, устав бороться с бюрократией, и написал многозначительное: “очищение души”. Передав владельцу перо с чернилами, только собрался встать, как вновь оживился молодой:

-Дедушка, а напишите мне тоже пропуск этот треклятый. Я тетку иду навестить и тоже слухом не слыхивал, что без него не пускают, - и обратился к хозяину пера. - Не одолжите еще один листочек?

Из саквояжа появился еще один пустой лист. В качестве пункта отправления волостной староста написал свое село, место и цель прибытия - навещение тетки, но тут вновь в процесс встрял интеллигент:

-В таком случае необходимо написать адрес вашей тетушки.

-Нижняя Конная улица, - не задумываясь добавил юноша, - дом номер три, квартира тридцать четыре.

-Какое совпадение, - удивился интеллигент. - Я живу на этой улице. Только в третьем доме нет квартир, там булочная на первом этаже, а на втором ло...

-Ой, перепутал, - спохватился молодой, - тридцать четвертый дом, третья квартира. Да. Вот так.

Старик тем временем бурчал что-то себе под нос, зачеркивал и заново писал исправления.

Получив заветную бумагу, юнец наскоро затерялся в толпе, и тут же позади подкралась согнутая под прямым углом старушка.

-Издеваются над людьми, ироды! - запричитала она, подняв голову в сторону шлагбаума, насколько это было возможно. - Накалякайте и мне пропуск, что уж там.

И протянула свой листок.

Старик не стал отказывать, а интеллигент - забирать обратно письменные принадлежности. Заполнили пропуск и бабушке. Однако на ней не остановились. К парочке подходили все новые и новые нуждающиеся: старик, делая доброе дело, записывал всех в родное Темное и отправлял незнакомых ему “односельчан” в город. Так и записал за неполный час, пока в очереди не закончилась бумага, а у интеллигента - чернила, такое количество душ, сколько в Темном никогда не проживало.

Добрались наконец до будки. Хозяин саквояжа давно скрылся за холмом, благополучно преодолев блокпост, а старик, отсидевший оба колена, долго не мог встать и подошел к офицеру одним из последних.

-Опять из Темного? - читал офицер протянутый дрожащей рукой старика пропуск. - Да еще и сам волостной староста!

-Из него самого, - еле проговорил дед, смертельно уставший от писанины. Он было начал продвигаться вперед, но его остановил, ткнув рукой в грудь, все тот же офицер.

-Ну это уже наглость. На лицо подделка пропусков! - и крикнул в толпу. - Из Темного больше никого не пускаем! - и себе полушепотом, - Этого села и нет, наверно, в помине.

Старик, получивший от ворот поворот, развернулся и потопал в обратную сторону под возмущенные возгласы оставшихся за кардоном “односельчан”

.

“Благо святые места есть и в других городах, - рассуждал он, переставляя палку. -Токмо успеть бы, пока и там пропуска не ввели”.

Придя домой, Савельев обнаружил, что не имеет картона. Клея - завались. Картона - ни листочка. Можно было вернуться в комитет, потратив на это драгоценное время, которого Савельев тоже не имел, а можно было справиться подручными средствами.

Так как время подачи заявки - четверг, а это уже через два дня, то соображать Савельеву требовалось крайне быстро. После скоротечной ревизии по небогатому нажитому, было принято единственное верное решение - строить макет из спичек. По мнению самого Савельева такой подход предоставлял ему дополнительное преимущество за оригинальность. Оных имелось целых три пачки: тридцать одинаковых коробков продукции главспичпрома, включая начатый коробок, в котором не хватало половины.

Работа началась сразу с использования материала не по плановому назначению. Савельев зажег одной спичкой керосинку над рабочим столом, второй - закурил папиросу. На мгновенье позлился на себя за расточительство, но быстро забыв, после нескольких нервных затяжек, приступил к работе над макетом

Фундамент клеился быстро и ловко. Спичечный макет будущего клуба рабочих в глазах Савельева уже возвышался над кухонным столом, верхушкой задевал освещающую его керосинку, в четверг получал продвижение в Моссовете, а через год - торжественно пускал внутрь первых посетителей.

С одним прищуренным от табачного дыма глазом с папиросой в зубах Савельев рьяно и с энтузиазмом приклеивал спичку к спичке. Предварительно смазав поверхности клеем, старательно собирал свое детище, даже не подглядывая на чертеж, расстеленный на полу. Коробок за коробком, макет поднимался все выше, пепельница становилась полнее, а квартира задымленнее. Когда же дело дошло до второго этажа, Савельев не без грусти отметил, что наступило утро.

Решив поспать хотя бы пару часов, он завел будильник, лег на нерасстеленную кровать, попытался закурить перед сном успокаивающую папиросу, но обнаружил, что прикуривать больше нечем, а соответственно больше нечем строить макет. Сон как рукой сняло. Савельев схватил пальто, нацелясь надеть его по пути, и стремглав выскочил на улицу, где уже скорейшим образом оказался в ближайшем к дому продмаге.

- Десять упаковок спичек заверните! - выкрикнул Савельев, едва попав в магазин, чем немало удивил немногочисленных посетителей и продавца.

- Десять коробков? - уточнил последний, уже забывший про остальных. Так он опешил от влетевшего как вихрь посетителя.

- Нет же, упаковок! - взмолил Савельев и на всякий случай уточнил. - Сто коробков.

Продавцу - мужчине за сорок в белом фартуке и аккуратными усами - было очень любопытно, зачем кому-то могло понадобиться такое количество спичек, но прежде чем задать вопрос, он все же вынес на прилавок требуемое, упаковал и получил расчет.

- Не могу не поинтересоваться, - обратился он к странному покупателю после всех вышеописанных действий, - с какой целью приобретаете такое количество спичек?

Савельев еще на стадии упаковки сильно нервничал. Его руки, будучи в карманах пальто то и дело расходились в стороны, и расходись они больше, Савельев непременно походил бы на летучую мышь. Теперь же, когда желаемое было у него в руках, и до заветной цели оставалось всего несколько минут бега и несколько часов кропотливой работы, отвечать на казалось бы глупые вопросы не было никакого времени, а тем более желания. Однако воспитание, да и простая тактичность не позволили Савельеву выйти из магазина, оставив продавца и других посетителей, молча присоединившихся к вопросу, без ответа.

Но и реальную причину по понятным только ему мотивам Савельев говорить не хотел и, остановившись в проходе, ответил первое что пришло в голову:

- Заводы закрывают. Скоро по одному в Москве и Петрограде только работать будут. Вот и запасаюсь.

И побежал достраивать макет.

Проработал до поздней ночи, уснул прямо на столе рядом с достроенным клубом и проспал в таком положении до полудня следующего дня.

И все же, несмотря на оригинальный по мнению Савельева подход к поставленной задаче и конечное требование - создание макета, конкурс был с треском провален. Удрученный и усталый Савельев спустя время после неудачной комиссии вяло шагал по двору и нес в руках злополучный спичечный клуб и никак не хотел возвращаться домой. Вокруг суетились люди, куда-то бежали, и только что потратившему насмарку несколько месяцев своей жизни Савельеву, это было уже непонятно. Перед самым подъездом, он достал пачку папирос и один из немногих оставшихся от масштабной стройки коробок спичек. Прикурил, но не стал сразу тушить спичку, а поднял перед лицом и посмотрел на нее безразлично. Точно так же, без единой эмоции на лице он поднес ее горящую к макету, отчего тот мгновенно вспыхнул подняв в воздух клуб черного дыма.

- Кошмар! - запричитал кто-то, мимо проходящий. - В Москве уже спичек не осталось, а он тут не меньше тысячи сжег.

- Сумасшедший! - добавил еще кто-то. - Хорошо я успела сегодня купить двадцать пачек.

- В богадельню его!

Однако Савельеву не было дела до остальных. Ему ни с того ни с сего стало очень смешно, и он засмеялся во весь голос, продолжая наблюдать за пожарищем. А прохожие, тем временем, не тратя драгоценное время на пустые возгласы, направились дальше - скупать последние спички.