digital.igor

4 декабря 2025 года мне сделали операцию на сердце. Мне было 32, операция длилась 16 часов. За следующие полтора месяца я перенёс ещё одно вмешательство, получил кардиостимулятор и шестнадцать шрамов. Когда я теперь рассказываю об этом, легко увлечься медицинскими подробностями. Но за ними остаётся вопрос, который мне самому интереснее: как я всё это выдержал?

К операции я готовился два года. А на терапию к тому моменту ходил уже семь лет. Большую часть времени мы разбирали совсем другие вопросы, но в больнице я обнаружил, насколько этот опыт оказался нужным. Мне было больно, я злился, не мог нормально дышать и спать — и при этом узнавал происходящее внутри себя. С такими чувствами я уже встречался, хотя раньше у них были другие причины.

Особенно хорошо я вижу эту разницу, когда вспоминаю себя двадцатилетнего. Большую часть сознательной жизни я жил в пятнадцати минутах езды от Бакулева — больницы, где меня в итоге прооперировали. И годами туда не приезжал.

Пятнадцать минут до больницы

С тяжёлым врождённым пороком сердца я прожил всю жизнь. С самого рождения врачи говорили родителям, что я могу умереть в ближайшее время. Потом об этом говорили мне. В детстве я знал, что могу не дожить до шестнадцати. Затем мне исполнилось шестнадцать, семнадцать, двадцать. Я продолжал жить, хотя возможность скорой смерти всё время оставалась где-то рядом.

В Бакулева я много раз бывал ещё ребёнком. Об операции говорили, но она всё никак не случалась. То за мой случай не брались, то всё оказывалось слишком сложно, то возникали другие обстоятельства. Звёзды не сходились, и мы продолжали жить дальше.

К своим ограничениям я привык. Не бегать, не слишком нагружать себя, следить за состоянием. Пульс в покое почти всегда был около ста. Я не знал другого тела и не чувствовал, что каждый день со мной происходит чрезвычайная ситуация. У меня была вполне настоящая жизнь: отношения, работа, путешествия, планы.

Поэтому в двадцать лет предложение добровольно лечь на операционный стол выглядело для меня сомнительно. Зачем рисковать жизнью, если я вроде бы нормально себя чувствую? Я знал, что проблема есть, и одновременно находил возможность к ней не приближаться. Пятнадцати минут до больницы для этого оказалось недостаточно.

Тогда я вообще гораздо больше смотрел наружу. Что происходит вокруг, куда можно поехать, что ещё увидеть и попробовать. Принимать то, что происходит внутри, мне было значительно труднее. Я был довольно неустойчивым, избегал собственных проблем, слабости, несовершенства. А здоровье требовало признать всё это сразу: моё тело уязвимо, я не могу полностью им управлять, мне нужна помощь.

На терапии я большую часть времени разбирал другие вопросы. Но здоровье тоже постепенно становилось темой, на которую я мог смотреть. В какой-то момент я смог признать: я боюсь умереть. Особенно — умереть раньше времени, когда ещё столько хочется прожить. И это был давно знакомый страх, который я успел так далеко задвинуть, что почти перестал его замечать.

Всё детство мне повторяли, что я могу вот-вот умереть. Потом я вырос, переключился на внешнюю жизнь и как будто отвлёкся от этого. Отношения, работа, достижения, путешествия — вокруг было много всего интересного. Я уже не думал о смерти постоянно, но сам страх никуда не делся. Теперь я вижу, как он превратился во внутреннюю спешку: нужно успеть пожить. Больше увидеть, больше попробовать, больше сделать, пока ещё есть время.

Вместо того чтобы ослабить это давление, я ускорился. Мне действительно нравилось путешествовать, знакомиться, добиваться своего. Просто рядом с этим желанием всё время была внутренняя плеть: давай, не останавливайся, ты можешь не успеть. На терапии я постепенно начал замечать, сколько тревоги оставалось за моей внешне насыщенной жизнью. Страх, о котором я почти перестал думать, всё ещё задавал её темп.

Когда откладывать стало некуда

После тридцати здоровье начало заметно ухудшаться. Тело переставало справляться, и я уже чувствовал это сам. Возможность, о которой столько лет говорили врачи, перестала быть далёкой: у меня появилось ощущение, что я постепенно умираю.

В моём понимании выбор сузился до операции сейчас или ещё нескольких лет жизни с ухудшающимся состоянием. Возможно, совсем немногих. Риск операции оставался, но продолжать жить как раньше уже не получалось.

А я ещё не нажился. Не наелся. Я хочу есть эту жизнь ложкой, как икру. У меня не было ощущения, что я всё посмотрел, всё попробовал и, в общем, можно заканчивать. Желание продолжать жить стало очень конкретным стимулом действовать.

К операции я готовился почти как к полёту в космос. Два года собирал документы, искал врачей, разбирался в заключениях, перепроверял решения. В России я нашёл одного хирурга, готового взяться за мой случай, — Тимура Данилова из Института Бакулева.

Привычка всё контролировать здесь пригодилась. Обследования, бумаги, согласования, вопросы врачам — было много вещей, которые зависели от моего участия. Я мог готовиться, искать информацию, принимать решения. И всё это постепенно приводило меня к моменту, когда собственную жизнь нужно было передать другим людям.

За годы терапии я научился лучше понимать, что со мной происходит. Раньше признать страх означало приблизиться к теме, от которой хотелось поскорее отвлечься. Теперь я мог оставаться в этом разговоре: да, я боюсь умереть, мне трудно принять собственную уязвимость, но мне всё равно нужно решить, что делать со здоровьем. Я мог бояться и при этом искать врача, проходить обследования, готовиться.

Когда я уже лежал на операционном столе, у меня, как ни странно, не было сомнений, что всё будет хорошо. Сейчас я связываю это и с тем, насколько ясным стало решение. Я сделал то, что мог сделать сам. Дальше начиналась работа врачей.

Боль, в которой я узнавал себя

Операция длилась шестнадцать часов. Хирурги перестроили кровоток, с особенностями которого моё тело жило с рождения. В себя я пришёл только седьмого или восьмого декабря. В реанимации почему-то разговаривал с врачами на английском.

Первые дни казалось, что самое страшное позади. Меня перевели в обычную палату, приехала мама. Но сердцу предстояло приспособиться к новому режиму работы, и восстановление пошло тяжело.

Вокруг лёгких начала скапливаться жидкость — примерно по литру в день с каждой стороны. Чтобы она выходила, мне в спину вставили две трубки и подключили их к специальным ёмкостям.

У меня была распилена и заново собрана грудина. Грудная клетка болела, из спины торчали трубки, глубоко вдохнуть я не мог. Дышал быстро и поверхностно, как кролик. Было трудно двигаться, думать, найти положение, в котором можно отдохнуть. Я просил самое сильное обезболивающее. Его хватало примерно на шесть часов, потом всё начиналось сначала.

В этой боли было кое-что знакомое. На сессиях с психологом я уже много раз испытывал сильную душевную боль и злость. В больнице физическая боль вызывала во мне похожие чувства. Я злился, потому что не мог нормально дышать, не мог спать, не мог получить передышку. Мне было плохо, и я понимал, почему мне плохо.

До операции мне не доводилось лежать с такими трубками. Но встречаться с собой, когда больно и страшно, уже доводилось много раз. На терапии я постепенно учился замечать, что именно чувствую, откуда это берётся и как меняется. В больнице мне не нужно было с нуля разбираться с собственной злостью. У неё появилась другая причина, но само переживание было знакомым.

За эти годы между чувством и реакцией на него появилось пространство. Даже внутри сильной боли я успевал понять, что со мной происходит. Я мог злиться из-за того, что не могу вдохнуть и уснуть, и одновременно замечать эту злость. Она не занимала меня целиком: оставалась способность понимать себя и происходящее.

Самоанализ не убирал боль, и обезболивающее было мне совершенно необходимо. Но я сохранял понимание, что сейчас нахожусь в тяжёлом состоянии, которое может измениться. Мысли и чувства, возникающие в этот момент, не определяют меня целиком и не описывают всю оставшуюся жизнь. На терапии я уже наблюдал, как сильное переживание меняется, хотя внутри него трудно представить, что когда-нибудь будет иначе.

Я понимал, что не буду чувствовать себя так всегда, хотя не знал, когда станет легче. Это помогало выдерживать конкретный день.

Ожидание и ещё одна операция

Каждое утро я смотрел на ёмкости с жидкостью и надеялся увидеть, что её стало меньше. Что сердце за ночь начало справляться. Что сегодня наконец появится улучшение. Но две недели всё повторялось почти без заметной динамики: боль, жидкость, ожидание.

Теперь я могу описать эти недели одним абзацем. Тогда каждое утро приходилось проживать отдельно. Желание жить помогло мне решиться на операцию, но в больнице нужно было выдерживать конкретные часы и дни. Я разбирал происходящее на то, что есть сейчас и что предстоит дальше: пережить боль, выслушать врачей, посмотреть на количество жидкости, дождаться следующего дня. Терапия и саморефлексия помогали именно в этой повторяющейся, утомительной части — когда нельзя одним решением закончить происходящее и остаётся продолжать через него идти.

К Новому году выяснилось, что швы в сердце начали расходиться. Образовалось отверстие размером примерно в сантиметр. Повторно вскрывать грудную клетку было слишком опасно: сердце только что перенесло тяжёлую операцию.

Врачи предложили закрыть отверстие окклюдером — маленьким устройством, которое проводят к сердцу через сосуд в ноге и раскрывают внутри, как крошечный зонт. Тридцать первого декабря меня повезли в большую операционную: если установить его не получится, могло понадобиться открытое вмешательство.

Я был в сознании и видел на экране, как врачи проводят устройство к сердцу. Из-за моей нестандартной анатомии и недавней операции они пробовали, возвращались и заходили снова. Процедура, которая должна была занять около получаса, растянулась на пять часов.

В какой-то момент пульс упал до сорока, а затем сердце на несколько секунд остановилось. Я почувствовал головокружение и то, как будто медленно засыпаю. Всё начало тихо уходить. Потом меня резко вернули в сознание и поставили временный кардиостимулятор. Через несколько дней — постоянный.

Окклюдер удалось установить. Позже мне сказали, что после такой операции подобного вмешательства до меня не делали. Устройство встало нестандартно, но закрыло отверстие.

Первого января я лежал в почти пустой больнице. Рядом были мама и медсёстры. В спине всё ещё стояли трубки, жидкость продолжала скапливаться. После очередного вмешательства снова нужно было ждать.

За полтора месяца в больнице у меня появилось шестнадцать шрамов. Меня выписали в середине января, хотя жидкость вокруг лёгких ещё оставалась. Дольше находиться там я просто не мог. Когда уезжал, меня преследовал очень конкретный, почти животный страх: а вдруг я снова начну течь.

Семь лет терапии вполне уживались с этим страхом. Я понимал, откуда он взялся, и всё равно боялся.

После больницы

Сейчас, через девять месяцев после операции, я хожу, путешествую, занимаюсь спортом, строю планы. За этим стоят работа хирургов, реаниматологов, медсестёр и всех, кто занимался мной эти полтора месяца. Мама была рядом. Моё тело выдержало огромную нагрузку. Я благодарен им и себе за то, что сумел пройти свою часть этого пути.

Когда я думаю о собственной стойкости, мне важно видеть, из чего она сложилась. В двадцать лет я избегал самой темы операции. К тридцати двум мог признать свой страх, подготовиться и довериться врачам. А потом, когда было больно и трудно дышать, мог понимать себя достаточно хорошо, чтобы переживать происходящее день за днём. Для меня это очень ощутимый результат терапии — тех лет, когда мы часто разбирали совсем другие вопросы.

При этом после выписки внутренняя работа продолжилась. Перед операцией я представлял, что вместе с телом быстро изменюсь и я сам. Но страх, привычка контролировать и годы жизни рядом с ограничением не исчезли в тот момент, когда хирурги закончили работу. Я ещё долго разбирался с тем, что пережил, и продолжаю разбираться сейчас.

Оказалось, что выдержать происходящее и потом осмыслить его — тоже разные задачи. Эту статью я пишу в том числе поэтому. Хочу задержаться рядом с собственным опытом и увидеть, сколько всего осталось за короткой фразой «мне сделали операцию».

У меня по-прежнему большой аппетит к жизни. Теперь я хочу научиться замечать её и тогда, когда мне не приходится за неё бороться.