RedPigtails

Привет) Не так давно снова обрёл лёгкую и призрачную веру в свои силы, вследствие чего выудил из ящика и решил показать свои давние наработки в фэнтезийном жанре. Пытался тогда писать нечто тёмное, со славянскими элементами и вкраплениями чуть ли не постмодернизма, наверное. Твёрдо знаю, что имеется хренова туча проблем с пунктуацией, стилистикой, синтаксисом и всем прочим, поэтому тыкайте меня мордой в наделанное нещадно. Надеюсь, возможно, аж на пару-тройку комментариев, открывающих мне глаза на все мои прегрешения и способы борьбы с ними. Заранее, если что, спасибо)

Конец Урожая - начало Снегов. Пограничье Пахоты.

С края кровати на пол свесился полог одеяла, расшитого светло-оранжевым вьющимся цветочным орнаментом. Чуть погодя, из-под него скользнула вниз розоватая девичья пятка. Пальчики коснулись грубо сколоченного дощатого пола, ощупали тёмное дерево, медленно переместились левее, вернулись обратно, перебрались через небрежно валяющийся поясок, поелозили у основания постели. Владелица маленькой ножки пыталась нащупать что-то, что, по-видимому, должно было находиться поблизости с крепко сбитым широким ложем. После очередной безуспешной попытки пальцы поджались и неуверенно замерли на месте, а рядом с ними на выщербленные доски опустилась вторая женская стопа. Заспанная девушка устроилась на самом краешке кровати, распрямилась и первым делом расслабленно почесала лодыжку.

В обволакивающем ненавязчивым теплом свете каменного очага, стали различимы кое-какие черты сухощавого тельца: плоский живот, чётко очерченные мышцы бёдер, линии ключиц, перебинтованное левое плечо, слегка выдающиеся нижние рёбра, белая тонкая шея и медово-русые кончики длинных локонов, опускавшиеся на небольшую аккуратную грудь. На шее, скуле, чуть выше пупка, и в паре мест, которые женщины, как правило, имеют обыкновение скрывать от любопытствующих взглядов, расположились точки родинок. Волосы то тут, то там забавно ерошились и сплетались позади в две растрёпанные косички с вплетёнными в них красными ленточками и топорщащийся в самом низу затылка хвостик, перетянутый такой же лентой. У девушки были тёмно-зелёные глаза и чуть вздёрнутый кверху нос, которым в следующий момент она, резко пискнув, чихнула. Под левым веком явственно проступала ссадина, вокруг которой, вероятно не так уж и давно, тёмным пятном расплывался внушительный, совершенно невообразимый для такого хрупкого создания синяк. Её худоба пока что была вполне приятна взору, но до момента, когда кто-то из порядком упившейся межни, гогоча, проголосил бы ей вслед что-то вроде: «Эй, погремим твоими костями, да поразвлечёмся?!» - было не так уж и далеко. Судя по бледной коже, настолько тонкой, что в некоторых местах были изумительно чётко видны тёмные линии вен, и трепетно, любовно сплетённым косам, она была северянкой. Возможно, из Пересветов. Одним словом, наверняка из мест, лежащих за Рурстажку.

Молодка ловким движением попыталась пригладить медово-русый кавардак у себя на макушке. Не вышло. И в довершение, будто вспомнив что-то то ли презабавнейшее, то ли исключительно неловкое, она несколько раз с лёгкой улыбкой мотнула головой, вновь возвращая свою миловидную растрёпанность. Продолжая улыбаться самой себе и своим неведомым мыслям, худышка потянулась, растопырив пальцы на ногах и возведя руки вверх, и только потом встала, сделав пару шагов на середину комнаты. Осмотревшись по сторонам, она ухватилась за талию и резким движением выгнулась в поясе вперёд. Её поясница при этом отчётливый и глухо щёлкнула. Девичьи губы на мгновение напряженно сжались и почти сразу же приоткрылись, дав вырваться выдоху облегчения. Затем любопытствующие женские зрачки, ещё чуть более расширившись, замерли, с интересом остановившись на внушительной резной картине, приделанной к стене рядом с очагом, с изображённой на ней сценой схватки. Молодка подошла поближе, на середине пути изящно обернувшись на одной ноге вокруг себя. Проведя кончиками пальцев по людским фигуркам и прочим изгибам открывавшегося вида, девушка мысленно восхитилась кропотливой и детальной работе, которую пришлось проделать неизвестному краснодеревщику. Такой вещи стоило бы в самую пору красоваться в спальне какого-нибудь поместного головы, а не в дешёвой комантёшке отнюдь не самого солидного гостевого двора на границах Пахоты.

Резец умельца дал жизнь отряду конников в кольчугах и пластинчатых доспехах, огибавшему на скаку берег широкой реки. Творец смог мастеровито передать ощущение движения всему, что уместилось на прямоугольнике дерева: мускулы с жилами перекатывались и выступали под лоснящейся конской кожей, стремена вжимались в крутые взмыленные бока, люди, хищно наклонившись и широко раскрыв рты, раззадорено понукали животных, порыв ветра гнал по воде мелкую рябь и теребил колосья сочной травы, над головами отряда извивался длинный стяг. Даже сплющенный кусок металла, бывший воинской нагрудной пластиной, из-под которого выплёскивались под давлением, сминаемые мощным растрескавшимся копытом страхомордины людские внутренности - и тот удался на диво художественно. Хотя, присмотревшись внимательней, можно было сделать вывод, что излишняя детальность выдавливаемого человеческого нутра и остальные не слишком до этого бросавшиеся в глаза щербинки, рассеявшиеся на поверхности - это в том числе и дело челюстей насекомых, совершенно непозволительным образом относящихся к сохранению народной культуры здешних мест, а никак не изначальный творческий замысел.

Всадники готовились смести выставленными вперёд копьями весьма неприглядного вида образину: сутулое человекоподобное тело ростом с трёх здоровых мужиков, заросшая свалявшимися лохмами крупная голова на мощной шее, худые и жилистые длинные свесившиеся руки, беспорядочно растущие из висков, затылка и макушки ветвящиеся рога. Кошмарище подняло вверх свою морду, заросшую длинным волосом, под которым можно было угадать лишь самые общие неприглядные черты и разверзло пасть, полную крепких и тупых, словно человеческих, зубов. Одновременно с этим оно превращало в месиво неудачно подвернувшегося ему под копыто несчастного всадника, который, обезумлясь от боли, вскинул к небу ноги и единственную не покалеченную руку. Из лопатки и низа живота чудища уже торчали два удачно засаженных туда копья, ещё один металлический наконечник насквозь пробил голень. Наверное, ремесленник хотел, чтобы его творение вселяло гордость и ощущение несокрушимой мощи в сердца людей, но то, что отразилось на лице девушки скорей походило на жалость.

- Оглом из Чёсичаа и его ратоборцы добивают Лесного Выродка, - оказалось, что помимо девушки под одеялом был ещё и немолодой мужчина. Сейчас он наполовину показался из-под покрывала, укутался им ниже пояса, сел на кровати, скрестив ноги, и откинулся назад, упёршись в перину руками. Выглядел он, следует заметить, солидно: упитанный, темноволосый, с благородным профилем и проседью на висках и чёлке, придающей какую-то, что ли, особенную мужественность его и без того знатному виду.

- Я так быстро оказалась на тебе верхом, что даже не успела оглядеться вокруг, - худышка не сводила взгляда с фигур, застывших в дереве. - А жаль. Поглазеть тут есть на что.

- Да. Теперь есть на что, - согласился мужчина с лёгкой улыбкой не переставая рассматривать совсем не достойное всяческого внимания изображение, а ту, что находилась перед ним.

Девушка, почувствовав медленно скользящий по затылку, лопаткам, талии и ниже талии взгляд, развернулась к мужчине лицом, приподняла бровь. Он, не обратив на это никакого внимания, еще несколько секунд высматривал что-то выше ее колен, но ниже выступающих ключиц и только потом встретился с ней глазами. Улыбнулся ещё чуть шире:

- Тебе понравилось?

- Мог бы выложиться и получше. Посмелей быть. Напористей. А то, как мальчишка какой-то. Я у тебя не вторая, случайно, или третья? - уголки девичьих губ тоже теперь задорно приподнялись. - Да ладно... Первая?

- Самая что ни на есть наипервейшая. Как я мог связываться с другими недостойными женщинами, когда сердце нашёптывало мне, что где-то есть ты.

- Прекращай. Прекращай мне слух заливать своими, я прямо не могу, какими приторными речами, - она выразительно засунула мизинец в ушко, провернула там пару раз и вновь повернулась к Оглому, его свите и Лесному Выродку.

- Ты забавная девчушка. Догадываешься об этом? - усмехнулся здоровяк. - А насчёт выложиться получше… Не хотел нечаянно сделать тебе больно... Всего лишь поосторожничал... Эти твои синяки на бедре и боку. Плечо. Под глазом вон что, в конце-концов. Знаешь, я ведь даже и не рассчитывал на такое окончание вечера с вот таким вот... твоим видом.

Девушка отошла от картины, провела ладонью по грубым и маняще-тёплым камням, когда проходила рядом с очагом, присела рядом с мужской фигурой, развалившейся на кровати, уверенным движением откинула край покрывала, неторопливо забралась под него, прижалась спиной к широкой груди и безмолвно уставилась на языки пламени.

Смыкая руки на низу подтянутого девичьего живота, мужчина прижался подбородком к русой макушке:

- И всё же... вот кто тебя так?

Не сводя замерших, остекленевших глаз с огня, молодка многозначительно поджала губы, мол «всяко бывает, дружок»:

- Стол.

- Стол?

- Стол. Дли-и-инный такой стол из обеденной залы. Мест, наверное, на двенадцать. А может и побольше.

Повисло продолжительное молчание. Приятное. Расслабленное.

- Тогда, по-моему, ты еще легко отделалась. Только вот если это был длинный стол из обеденной залы, персон на двенадцать, то я не понимаю, как он насмерть не зашиб такую кроху, как ты.

- Он зашиб. Ещё как зашиб. Но не эту мелочь, которая жмётся сейчас к тебе, а вдребезги разлетелся о совсем не мелкого детину, который имел несчастье оказаться между мной и этим летучим скотством. Да будут высшие силы благосклонны к нему. Ну а все мои синяки и плечо - это щепки, побольше, да поменьше, которых после этого там поднялась тьма-тьмущая. Да, ты прав, я легко отделалась.

Мужчина, широко зевая, уточнил:

- Так он ещё и летучий, стало быть?

Когда он уже и не надеялся услышать хоть что-либо в ответ, девушка вдруг развернулась и, высвободившись из объятий, серьёзно окинула его сощуренным взором:

- Скверно я выгляжу, так?

- Видывал и похуже, Юн. Куда как похуже.

Юнемиш продолжала самым что ни на есть испытывающим образом буравить его выражение лица, которое господарь представительного виду старался сделать насколько можно более искренним и непосредственным.

- Нет, правда, - наконец он развёл руки в стороны. - Следы от этих твоих щепок на теле ты скроешь за любой одеждой. А личико... Я точно знаю, что настойка сурговицы очень хорошо сводит любые синяки с лица. Чуть ли не за пару дней. Сам ею пользовался несколько раз после особливо буйных гуляний по молодости. Так что стоит подождать пару восходов, и из красотки, которую лучше видеть только с правой стороны, ты станешь загляденьем, с какой стороны ни посмотри, - он добродушно рассмеялся.

Юн фыркнула и завела за ухо несколько длинных прядок, раз за разом непослушно спадающих на лоб. Подобравшись на четвереньках ко вновь разбросавшемуся на ложе здоровяку, она прижалась щекой к его груди, потёрлась, скользнула к ключице, прикоснулась к ней губами, после чего завела руки ему за шею и уложила своего мужчину на лопатки.

- Ты мне нравишься, первый помощник государственного ставленника над железными рудниками в восточных подданствах, Ейко Янеж. Ты и в самом деле обаятельная чиновничья душонка, - она изучающе склонилась над ним, кончики её локонов щекотали ему шею, подразнивали лоб и скулы. - И этим утром, да что там, вот прямо сейчас, я хочу дополучить то, чего ты меня лишил этой ночью со своей никчёмной осторожностью. И я знаю, что уж сейчас-то у тебя выйдет всё ровно так, как полагается.

Девушка одним движением резко проехалась плотно прижатыми ладонями от его ключиц к основанию бёдер и сомкнула свои тонкие губы на приоткрытых его. Несколько мгновений спустя он с усилием оторвался от крепкого поцелуя:

- Ты ведь исчезнешь, когда рассветёт? И мы никогда не встретимся больше? Не столкнёмся на очередном перекрёстке дорог? Не окажемся за соседними столами в гостевом дворе? Как будто того, что сейчас и не было никогда?

Юн пристально, очень пристально всмотрелась в его карие глаза, выступающую жилку на виске, крохотный шрамик над правой бровью... И снова её язык оказался у него во рту.

Больше этим ранним утром, обаятельной чиновничьей душонке - первому помощнику государственного ставленника Ейко Янежу, особо поговорить так и не довелось.

Продолжаю свои хождения по мукам. Интересуют логические нестыковки, неверно употреблённые слова, пунктуационный беспредел и прочие постыдства.

Граница Пахоты и Разгуляя.

Звонкий, заливистый смех, с парой затесавшихся в него внезапных всхрюкиваний, разнёсся над раскисшей, едва различимой лентой дороги, устремившейся с кромки лесополосы на простор нижележащей буро-жёлтой равнины, на которую сейчас съезжали три конника. Хохотала Юнемиш, а лёгкий и влажный ветер теребил её косы с красными ленточками. Рядом ухмылялся в кулак черноволосый щетинистый всадник неопределённо-среднего возраста в неполном облачении видавшей виды брони. Замыкал тройку моложавый плотный, щекастый и широконосый парень в длинном походном кожаном плаще с поднятым воротником. Его выделяла буйно кучерявящаяся рыжевато-русая поросль на голове и крупные тёмно-багровые точки юношеских прыщей на висках и подбородке.

- ...Да бабьё и не такое ещё понапридумает. А вот ещё я слыхал, что будто б у них при посвящении в их учение... ну, или что им там их дражайший Якр оставил после себя-то... ну да не суть... вот прямо каждому нужно пробить дырки в трёх местах. Кабы не сбрехать, навроде как у копчика, под грудиною как-то и на самом-самом темечке. И всё это провернуть пока дитё малое совсем. А бьют не абы чем, а заострённою костью умершего, значит, родича или предка. А надо это заради того, чтоб открылась у них какая-то там связь с их, мать её так, великою бесконечностию, и были им возможности запредельные, здоровье ого-го какое и прочие, уж не упомню какие, благости. Я б, само-собой, взглянул бы на грудь или копчик брежанки... не брежанина уж точно... чтобы убедиться-то насчёт слухов-то этих, но, ты глянь только, какие они затворённые за границами своими, - сокрушался щетинистый.

- Какое же неописуемое варварство. И эти членовредители ещё смеют пытаться свысока смотреть на нашу великую державу! Во славу Рёзлав! - Юнемиш, возможно, чуть переигрывая, возмутилась услышанному.

- Во славу Рёзлавы, - поддержал всадник. - Но это всё - игрульки зайчат на полянке против-то наших Народных Войск, уважаемые музицисты...

- Грайцы, - поправила Юн.

- Да что уж... Блядства с нечистью да лихом всяким водящиеся, - в задумчивости растягивая паузы между словами, предложил ещё одну бытовавшую точку зрения парень.

- Ай, братец, ну что ты до сих пор в голове эту брехню собачью держишь, - фыркнула молодая.

- Зря вы так, господарь, совсем зря. Это вас так пахари всякие, да камнеклады с водоносами необразованные за спиною называют, господарь Храдмирей. Да и то далёко не все, - поморщился конник. - А мы вот, Народная Армия, вас либо музицистами зовём, либо запевалами.

- Мы не поём, Бесбей, мы играем, - отметил юноша.

- Люди, к которым я доверие имею и которые видели таких, как вы за делом, поговаривают, что и голоса всяческие слышатся при этом, а когда и свист, а когда и вой. Я, конечно, слухом обделённый и трудно мне взять в толк, как это так-то выходит, но, вроде бы, шумы эти все нисколько не мешают игре вашей, а даже наоборот... Как же его... Как бы подпевают, что ль...

- Находятся в одной тональности? - предположила девушка.

- Точно-точно, так и есть. В тональности этой самой, - поддакнул щетинистый.

- Ну, это уж кто да как сподобится, Бесбей. А что именно пытался виденный твоими надёжными источниками граец? Наигрывал нужную погоду? Пробовал превратить содержимое выгребной ямы во что-то более полезное для государства? Может, просто-напросто разучивал новые мелодии, сам не зная, чем всё закончится? Как бы и что там ни было, но способы у каждого свои собственные. Одно едино для всех - полное сосредоточение. Могут и вой со свистом разгуляться, могут звёзды наверху заплясать, а небо с землёй местами поменяться. А может и ничего не станется. Вот совсем ничего. Просто хоп-па, - музыкантша наглядно звучно щёлкнула пальцами, - и готово. Разумеется, и манера игры у каждого человека своя особенная. К примеру, есть тебе два грайца, и дали им один заказ. Пусть будет... корова, что вином сливовым доится, а гадит маковыми пирожками.

- О-о-о, это такое взаправду люд от вас требовал? - с искренним интересом уставился на собеседницу Бесбей.

- Нет, от нас нет. Но о кое-чьих попытках наслышаны, - хихикнула молодая, но тут же следом напустила серьёзности, - Ты дослушай-то. И вот она - корова твоя вожделенная - перед тобой, но Дануйло в дуду свою дул, а Стешка трещотками отстукивала. Это я о чём: исход один, но мелодии и ритмы, то, что вокруг при наигрыше творится, поведение и состояние грайца - всё это может разниться полностью, - Юн попробовала, насколько это было возможно, сузить границы солдатской дремучести в данном вопросе.

- Чудно это ваше ремесло, ох чудно. Уж по правде-то говоря, господарка Юнемиш, и я своими глазами кое-чего да видел. Просто о своём участии во всяком, трепать языком поменьше стараюсь, - мужчина многозначительно взглянул на девушку, та одобрительно подмигнула в ответ. - Так вот, мы тогда стояли в Шапарях, городишко к северо-западу, там сплошь поля, всю округу выпечкой снабжает, да и Чёсичаа с Лейлем отоваривает неплохо... Не слыхали о таком?

Молодая отрицательно покачала головой. Парень бесстрастно не сводил глаз со стелющейся под конскими копытами всё более и более исчезающей в долгой траве дорогой. Сопровождающему, Бесбею Манышу, показалось, что мыслями юнец сейчас даже и близко не с ними, поэтому разговор он решил продолжать с той, кто выказывала, как ему хотелось бы думать, искренний интерес к его захватывающим дух воспоминаниям. Тем более, служивые в лагере не очень-то поддерживали его попытки завести хоть какую-то беседу: все уже изрядно устали, и угрюмость с раздражительностью намертво впечатались в выражения людских лиц и пропитали сухие непродолжительные перебрасывания словами. А тут - свалилось счастье на голову, ох свалилось.

- Не суть важно... Мы там как оказались-то: охраняли столичного сборщика податей. Тот по тутошним округам как раз вытряхивал карманы торгашей. А со времени, когда снег последний сошел и до того, как липки расцвели, ни одного толком путёвого ливня не прошло. Для такого места, как Шапаря, да и всего земледельческого востока, сами понимаете - это ж просто катаклизма какая-то! И вот мы когда там стояли, в город ваш собрат пожаловал по приглашению тамошнего головы. Само-собой, отсыпали они ему бирюзы с синью за такое дело неплохо, тут и гадать нечего. Объявился он, стало быть, и прямиком на окраину городскую отправился. Мы все думали, что он грозу призовёт какую, ну или там из-под земли источник забьёт под его гармонику губную. Что ж ещё в голову обычному человеку прийти-то могло по такому случаю? Но нет, он такое выиграл, уж так извернулся: понарастыкал на полях глыб ледяных больше человеческого росту. И не просто так глыб, а в виде фигур скульптурных блядовитого характеру. Девок всяких в позах похабистых, - Бесбей смачно сплюнул. - Полубаб-полу... Я даже не знаю чего. В чешуе и с рогами завитыми. Искусство, мать его за ногу! Причём сделал это аккуратненько так, на тоненькой ножке к земле сужающейся, чтоб ростки-то не помять. И как они только в равновесии удерживались? Издёвка какая-то, да и только. Да вот нет у нас места ныне верованиям в прежних богов да лихо всякостное, и почёта быть тожмо не должно.

- Это тогда ведь Несметный здесь развлекался? - повернулась к парню Юнемиш.

- Несметным попахивает. Этому дай волю, - не сразу отозвался тот.

Щетинистый меж тем, всецело поглощённый своим рассказом, продолжал:

- Отбрехался он, мол, созидаемое им должно нести не только пользу, как сказал, практическую, но и с художественной точки обозрения ценность представлять. Это я сейчас прямо слово в слово вам передал, можно сказать, сам тогда по левую руку от него стоял рядышком. Но толк из этого, что самое главное, вышел, людям он помог. Пока Горячей припекал, это сборище шляндр таяло, да увлажняло все вокруг, а он по вечерам подыгрывал, обновлял, что там с них за сутки стекло-то. Так что народ тамошний особого возмущения не выказал. Нет, ну юродивый... как его там... юродивый Габойды-дурачок, конечно, с топором носился по округе, отколупать пытался самое неприличное, на его взгляд, от этих художеств рогатых. Но перестарался малость: одна из бабищ раскололась и придавила его, как следует. Ох, и визгу тогда было. Но ничего, отошёл через время, вроде как. Чем вся эта высокая художественность закончилась не знаю, мы дальше с нашим подопечным отправились вскорости, но, вроде б, игрец этот там чуть ли не до начала сбора урожая проторчал с непотребством своим ледовым. И вот когда листья первые опадать начали, самая ходовая выпечка по всему юго-востоку была именно из Шапарей. Втридорога, ясное дело.

- Ясней некуда, - хмыкнула Юн.

- Бесбей, ты так и не намекнёшь хотя бы, чего от нас вашему главному затребовалось? - без лишних предисловий обратился к солдату Храдмирей.

- Да он, господарь, отчётности никакой передо мной не держит, так уж вышло, - с лёгкой желчью в голосе прокашлялся сопровождающий в ответ тому, кто и ухом не повёл, ни хоть словом каким из приличия не обмолвился во время пересказов последних сплетен о брежанах и диве в Шапарях. - И устав ещё не велит приказы вышестоящих обсуждать с кем-то помимо нашего служивого брата, не имея на руках отдельных на то распоряжений.

- Хроша, не наседай на дядьку. У народников свои законы. Мы и так с тобою знаем всё, что нам сейчас положено, - непринуждённо перевела в иное русло беседу Юнемиш. - У меня вот вопрос, на который, я смею надеяться, действие уставов не распространяется, Бесбей. Ты семейный человек? Жена? Детки?

- Да, господарка, дети у меня. Матери их давно на свете нет. А я всё по разъездам, да блужданиям с отрядом нашим. Не задерживаемся нигде надолго. Так и не сошёлся ни с кем с тех пор. Да оно не страшно, дома у меня есть кому хозяевать. Два сына и младшенькая - тоже Юнемишка, - солдат весь разомлел. - Везьба, он старший у меня, за домом смотрит, у плотника пока на подхвате. Кобрик ему помогается и за малой приглядывает. Придёт срок, отправлю сыновей на обучение в Белый Шиб. Там заведение имеется, где на писарей, счетоводов учат. Будут сидеть в тепле, да на мягоньком, судьбу не испытывать. А я уж ради них побегаю ещё, главное, чтоб платили исправно, да не скопытиться бы с таким распорядком, как у нас сейчас...

Девушка тоже примолкла, едва заметная задумчивая улыбка замерла на её губах. Краем уха она ещё улавливала разошедшегося в измышлениях Бесбея: что-то о единственно правильном способе воспитания молодёжи в это тревожное время, о твёрдой направляющей отцовской руке, о дурном влиянии на неокрепшие умы образа жизни клятых брежан...

Тем временем троица оказалась в поросшей очередной редкой лесополосой ложбине. В её глубине за отдельно стоящими, свободно раскинувшимися берёзами и елшинами, показалось что-то буро-жёлтое. Подъехали ближе. Неприглядной расцветки пятна между деревьями оказались затаившимся небольшим лагерем: с десяток заляпанных грязью палаток поменьше и крупный, осунувшийся, напитанный влагой под недавними дождями, шатёр, по-видимому, командного состава. Никаких знамён, гербов, знаков отличия, родного для забейгцев сочетания фиолетового и белого нигде не проглядывало. Какое-то забившееся в нелюдимую глушь на краю света разбойничье сборище, на первый взгляд. На второй же, намётанный глаз замечал кое-какие вещи не совсем свойственные для голозадого сброда. Кони, стоявшие у коновязи около походных палаток, - это были не простые сельские тягловые вечно измученные лошадёнки, а дородные, холёные красавцы. Около шатра лежала пара клинков в ножнах. Хоть самих, узнаваемых в любом уголке изведанного мира, лезвий с синеватым отливом и не было видно, но строгие, бесхитростные грани рукоятей, без малейших признаков утончённых гравировок, инкрустации, или прочих вычурностей, которыми старались облагородить мечи дореволюционные мастера оружейного дела, выдавали в них изделия оружейных цехов Харвары. Слишком хорошо для безродных мародёров. Слишком хорошо.

Из крайней палатки на перестук копыт выбрался крепкий, невысокий, коротко обстриженный мужичок в таком же, непонятно какой принадлежности, невыразительном облачении, как и на Маныше, оглядел новоприбывших, подошёл поближе:

- Что так долго, Бесбей?

- И тебе доброго дня, Щебряк, - сопровождающий спешился, хорошенько привязал свою кобылу к вбитому в землю колышку и подошёл к крепышу. - Чем Сиймлетка занимается? Свободно приехали тебе ажно под самый нос, и никто не остановил нигде. Даже когда в рощу въезжали, не озаботился никто.

- А что Сиймлетка? - Щебряк, задрав голову, дотошно оглядывал продолжающих восседать на своих лошадях музыкантов. - Что он не видит, что ли, что свои едут? Видит, конечно. Вот и не высовывается. Ты не беспокойся, Бесбей, он где-то поблизости и всё ему приметно и слышно, что надо. Подзадержались вы, говорю, конечно. Мы тут сидим, вымокаем до нитки, парни некоторые уже чихать начали, костёр, сам понимаешь, никак толком не развести. Окруженьице то ещё.

- Тут и так-то дороги не то чтоб дороги, а после ливней прошедших - такого жидкого насрато, ух-х. Я бы, пожалуй, на месте Ниферя, какое вознаграждение дополнительное мне организовал за то, что мы вообще сюда добрались, - сопровождающий аккуратно, без спешки принялся расстёгивать ремешки налокотников и нагрудной пластины.

Щебряк наконец перестал мерить взглядом новоприбывших и повернулся к Бесбею:

- Ну, что есть, то и есть. С возвращением, - потом подошёл поближе к Юн и Хро. - Рады поприветствовать вас на нашей премилой полянке, господари грайцы. Вашу палатку мы специально не ставили пока, чтоб не вымокла и она тоже, как всё в округе, так что чуток вам обождать придётся, а мы устроим для вас всё, как полагается. Хотя, думается мне, - Щебряк покосился на шатёр, - вы успели бы и с главным побеседовать покамест.

- Принимаем ваше приветствие в этом гостеприимном местечке, - Юнемиш любезно улыбнувшись, спрыгнула с лошади, чавкнув грязью под ногами. Храдмирей, не издав ни звука, приветственно кивнул головой.

- Проводишь их, Бесбей? Я сегодня не очень-то на глаза показываться хочу Ниферю, - бросил через плечо Щебряк, удаляясь к палаткам в противоположном от шатра направлении.

Маныш стащил с себя последний металлический щиток на ноге и махнул рукой, призывая следовать грайцов за собой.

Под неприглядным бурым куполом было довольно душно. Обстановка вполне соответствовала обёртке: простецкие кровать, стол, несколько раскладных походных стульев и деревянный сундук, на котором аккуратно лежал нагрудник такой же, как и на Бесбее, а также шлем, наплечники и наколенники. На краю стола примостилась пара масляных ламп и котелок, из которого приятно растекался аромат чего-то горячего, хмельного и пряного. Занавесь на входе была откинута достаточно сильно, чтобы внутрь проникало необходимое количество света.

Около сундука, спиной к вошедшим, стоял тонкий, жилистый и высокий мужчина в свободной рубахе с коротким рукавом и стёганых штанах. Его каштановые волосы были зачёсаны назад и стянуты в небрежный хвост, болтающийся на затылке сбоку. Он вчитывался в развёрнутый белоснежный лист, который держал перед собой в крупных руках, покрытых выступающими линиями вен. Услышав позади себя шаги, мужчина, разворачиваясь, ловко сложил листок вчетверо и засунул себе за пояс. У него оказались большие тёмные круги под колючими зелёными глазами, тонкие губы и слегка искривлённая переносица: следствие давнего заросшего перелома.

- Дороги расхлябило, командир, и дожди клятые, - начал прямо с порога излагать уже знакомую Юн и Хро историю Маныш.

- С возвращением, Бесбей. Затянулось твоё отсутствие, что ни говори, - голос у него был тихий, на удивление приятный и, именно в этот момент, внушающий желание забиться подальше, зарыться поглубже. - Тебя ждёт Киштиця. Я всё ему объяснил, он расскажет, что от тебя потребуется, - жилистый махнул рукой в направлении выхода из шатра.

- Есть, вашство, - солдат без лишних слов развернулся на каблуках и вышел, бросив по пути мимолётный взгляд на порозовевшую, обмахивающуюся ладонью Юнемиш.

Командующий разложил около стола два дополнительных стула и пригласил жестом своих гостей присесть. Сам достал из сундука три деревянных стакана, зачерпнул из котелка янтарную, будто с маслянистыми разводами на поверхности, живительно-горячую, исходящую паром жидкость и, разлив каждому манящую влагу, заговорил:

- Пшеничная с соком жемяды и мёдом. Самое лучшее средство для поддержания здорового духа, особенно при таких погодах, как сейчас.

Девушка взяла стакан и, для начала, заглянула в него; парень, в отличие от неё, подняв стакан за здоровье хозяина, сделал хороший глоток.

- Можете не беспокоиться, Юнемиш, самой пшеничной тут пару капель. Всё-таки у нас тут не гостевой двор, а я не на разливе. Не захмелеете, - успокаивающе уточнил долговязый.

- Благодарю за столь тёплый приём, - Юн осторожно коснулась губами ароматного варева. Оно оказалось сладким, терпким и с нотками кислинки одновременно. Второй глоток последовал незамедлительно.

Главный присел на уголок стола:

- Надеюсь, что я не нарушил никаких ваших планов на ближайшее время?

- Официозное предписание за подписью наместника правительницы в восточных подданствах и государевой печатью, вручённое лично членом особого правительственного отряда, заставит поменять любые, даже казавшиеся самыми неотложными, планы, - сделав ещё глоток пшеничной, ответила девушка. Впрочем, Юн вполне хорошо умела читать людской взгляд, оттенки тона и язык жестов: вопрос был задан исключительно из вежливости и чувства такта, истинное же положение дел и возможные нарушенные замыслы никоим образом народника не интересовали.

- Юнемиш и Храдмирей Збро. Брат и сестра. Родом из Вершин. Там у вас остался отец, Юйле Збро, успешный торговец, держит крупные поголовья овец, а также бабка, Владислава Пахотная. Всё верно?

- Сводные брат и сестра. Государынева разведка допустила небольшой недочёт, - отозвалась молодая.

- Недочётов нет. Мне и это известно, но не столь существенно для нас в данное время, - отметил главный. - Меня зовут Ниферь Шомолецкой. Командующий особого отряда на службе Её Высокородия Рёзлав Харвары, - командир выдержал некоторую паузу, призванную подчеркнуть важность сказанных слов.

На улице слышалась перебранка ставящих палатку солдат с употреблением выражений «руки из жопы-то вытащи» и «куда глядишь, ёбамати». Ножку стола сосредоточенно подтачивал большой чёрный жук. Снаружи фыркнула и заржала лошадь. Хро прихлёбывал из стакана.

- Мы заметили вас после того... происшествия в слободе Василевза Поднебесья, - прервал тишину под куполом главный. - Там совершенно случайно оказался наш человек, который своими собственными глазами увидел вашу работу, вашу музыку в деле. В своём подробном описании случившегося он рассказал о том, что вы справились с тамошней проблемой с помощью интересного наигрыша. Это так?

- Это так. Обычнейшее дело, - Юнемиш поставила на половину пустой стакан на край столешницы.

- Как мне кажется, то, что произошло никак нельзя назвать обычным делом. Если само слово «обычность», конечно, хотя бы в какой-либо мере применимо к вашему ремеслу, - Ниферь не сводил пристального, цепкого взгляда с глаз девушки.

- Вы же собираетесь нанять нас, господарь Шомолецкой? Хотите знать, на что мы способны? Пределы наших возможностей? Пытаетесь понять насколько выгодно и надёжно иметь с нами дело? Выведываете возможную степень риска? - Хро своими словами перетянул внимание командующего на себя.

- Всё вами перечисленное сразу.

- Как же так вышло, что вы приняли решение связаться с нами? С теми, кто вызывает у вас столь жгучие подозрения? Где именитые столичные грайцы, приписанные к войскам Рёзлав Харвары?

- Граец, призванный мною в помощь из близлежащего гарнизона, конечно же, имел место быть. Но по пути сюда с ним произошла... определённая неприятность. Добраться в наш лагерь при нынешней мокропогодице, как вы и сами могли ощутить на себе, сейчас не самая простая задача. Ожидать же кого-либо другого из столицы, да хоть из Белошибья, возможностей нет совершенно никаких: наши источники сообщили, что наилучший момент для исполнения задуманного мною плана наступит не сегодня-завтра. Вы же просто оказались ближе всех, будучи представителями так мне сейчас необходимого грайцовского племени, - в широком жесте развёл руки народник. - Всё крайне буднично и бесхитростно. Да, не скрою, у меня есть некоторые сомнения на ваш счёт, но, вот смотрю сейчас на вас и лишний раз убеждаюсь - вы крайне понятливые молодые люди. Настолько понятливые, что и этот разговор останется при нас троих, и всё то, что, вероятней всего, произойдёт позже, вы сумеете удержать под замком ваших губ. Мы здесь - парни совсем неплохие, но изредка находим отдушину в создании крайне изобретательных проблем тем, с кем у нас не вышло подружиться.

- Как же вы, господарь Шомолецкой, деликатно избегаете любых кровожадных словес. Так во сколько вы оцените наши услуги? - поинтересовался юноша.

- При условии, что всё пройдет без сучка и задоринки, вы станете богаче на пять тысяч сини. Каждый. Получите их полностью на руки, либо же выдадим вам соответствующие бумаги на снятие этих сумм в любом доходном дворе.

Юн, не поворачивая головы и стараясь смотреть прямо в лицо Ниферю, боковым зрением сосредоточилась на брате.

- Вы совершенно правы, - размеренно начал Храдмирей. - Дело оказалось особенным в своём роде. Лихо, с которым нам пришлось там столкнуться, обладает... обладало способностью к самовосстановлению. Причём необычайно быстрому. Говорят, что всем этим тварям, которые порой на окраинах объявляются, хватает и пары рассеивающих наигрышей, ещё страхолюдства хорошо выжигаются, но это - если граец предрасположен именно к рассеивающей музыке или возжигающей ритмике. Иначе никак. И эти два направления - совсем не наша сильная сторона с сестрицей. Хотя, конечно, не ясно справился ли бы и опытный взжога или размёта с тем, на что мы там натолкнулись. Всё шло к тому, что пришлось бы вызывать столичных гарнизонных грайцов. Ну а мы уж изворачивались, как получается. Юнемиш наиграла на пояс гадёнышу что-то вроде опоясывающего ремня, втягивающего в себя всё с обеих сторон.

- Но перед этим то, с чем вы там воевали, натворило немало бед, нанесло немалый ущерб слободе?

- И ещё раз - это совсем не наша сильная сторона - утихомиривать свирепствующую образину, размётывающую вокруг себя утварь, которую четырём здоровым мужикам трудно поднять. И при этом непрерывно верещащую так, что в Подобово, которое чуть ли не в полутора сутках пути от владений господаря Поднебесья, породистые псы тамошнего головы пообделывались прямо посреди торжественного приёма. Мы в слободе, как и ваш человек, оказались совершенно случайно, и, вот уж сталось, оказались единственными грайцами, и нам, простецки говоря, пришлось на ходу спасать шкуры. В первую очередь свои.

- Выходит, что вам не удалось положить конец лиху? Уничтожить эту дрянь раз и навсегда? И этот ваш наигрыш - он начнёт рассеиваться со временем?

- Именно этот, выигранный при тогдашних условиях, со временем начнёт. Но мы обещались появиться через пару-тройку Урожаев, подновить его за небольшую плату. А может, да и продадим мелодию кому-то из других грайцов. Пусть, у кого будет желание, сам за это возьмётся.

- Как такое вообще могло появиться на свет? - поинтересовался Шомолецкой.

- Лихо? Причины доподлинно неизвестны. Вполне может статься, что очень редкостное, но всё же стечение обстоятельств, в котором замешаны удивительные акустические свойства близлежащего грота, недооценка душевных переживаний некоего молодого человека, вызвавших устойчивую злобу на весь белый свет и переизбыток вишнёвой настойки, - расплывчато объяснил Храдмирей.

- Прямо скажем, немало случайных стечений обстоятельств за столь короткий срок, - задумчиво озвучил свои измышления Шомолецкой. Ответом ему было уже знакомое многозначительное молчание. Жучок с ножки стола, насытившись, вразвалочку направился в тёмный угол. Юн рассматривала свои ногти.

- Это вас там так зацепило? - главный указал на ссадину девушки под глазом. Музыкантша, оторвавшись от своих рук, провела пальцами по синяку и утвердительно едва-едва кивнула головой.

- Так какие же у вас с сестрой неоспоримо сильные стороны в вашем ремесле? - уточнил у Храдмирея Шомолецкой.

- Разведка должна была первейшим делом известить вас именно об этом. Разве нет? - вновь прикладываясь к стакану, поинтересовался Збро.

- Конечно же, юноша, конечно же. Мне интересно ваше собственное мнение о ваших способностях.

- Что ж, сильные стороны... моя - оберегающие и сокрывающие завесы с укрывищами. У сестрицы... что ж, сложно так с ходу это объяснить... буйное воображение созидающей направленности, пожалуй.

Ниферь встал со стола, его рост и так был далеко не мал, теперь же он просто хищнически нависал над сидящей перед ним парой:

- Что ж, наш разговор, считаю, проходит в исключительно благожелательном ключе, досточтимые грайцы.

- Так что же вам нужно, господарь командующий? - подняла голову теряющаяся в тени Ниферя Юнемиш.

- Мне нужен мост, мои гости с севера. Надёжный и крепкий мост, - улыбнулся народник. - И что-то внутри уверенно мне подсказывает, что наше взаимовыгодное сотрудничество должно удаться на славу. Суть дела и детали вот в чём...

Никогда ни в чем подобном не участвовал, в подобном формате и жанре не писал, да и не собирался. Но... Просто стало интересно, что смогу из себя выдавить.

- Ну что там? После ночи дворе-то? Хвосты приходили?

- Да, деда. Всё утоптано у порожка. И дверь шкрябали . Вся в царапинах свежих.

- Вот же поганцы. Перестреляю.

- Не стреляй, дед! Они хорошие! Искорки на наше деревце обещали подарить.

- Хах. Подарить, говоришь? А может, всё ж обменять?

- Подарить.

- Да не мнись ты, лиса. Так и говори, что они выменять хотят бутыли мои на эти твои искорки.

- Только на одну. На самую маленькую почти.

- Ага-ага. Они тебе помочь её вытащить вызовутся, а потом половины запасов моих, как ни бывало. Да и где сейчас искры найти-то? Их же только поздним летом, да ранней осенью ветер с лун несёт, и затухают они через неделю-другую.

- Хвосты сказали, что их можно собрать в корзинку, а потом туда подбросить лягушек красных с озера.

- И дальше чего?

- Ну как же... Лягушки же друг друга терпеть не могут и током бьются. А искорки от этого только ярче становятся и куда как дольше светят.

- Хах. Даже так? Ну да ладно, если хвостатые моей внуче вправду притащат искры посреди зимы, то отдам я бутыль, какая им приглянется больше всех. А пока что, если увидишь кого из них, то передай, что если ещё удумают пытаться двери мои на приступ брать, то сниму со стены ружьишко, отсыплю дроби...

- Деда!

- Ладушки, Ладушка, сбегай-ка за мороженой ягодой из сундука у крыльца. Да побольше гроздь выбери. Блинцы с начинкою печь сегодня будем.

***

Конечно же, Лада лукавила. Хвосты сладкоголосо выторговывали себе не «почти самую маленькую», а «ту, поздоровее, с широким горлом» бутыль с тёмно-красной жидкостью, которая стояла на второй сверху полке в пристройке к дому.

Жданович, дед девчушки, перед приездом внучки перетащил в эту крохотную комнатку все свои трубки, шланги, горелку, термометр, два тазика, металлический бак и соорудил из них конструкцию, которая булькала, тихо шипела и чадила из трубы, выведенной через стену наружу, белым паром, щипающим нос и заставляющим щёчки румяниться. Этот-то запах и привлёк всех окрестных хвостов к избушке, ютящейся на самой опушке леса. Дедушка частенько прихлёбывал то из своих многочисленных бутылок, то из красивой фляжки с гравировкой то, что он варил под семью замками, а потом, бывало, чуть пританцовывая, гладил тёмную головку внучки, угощал леденцом, извлечённым из недр расшитого пуховика, рассказывал очередную байку из своей богатой жизни и частенько после этого засыпал мертвецким сном у печи. Иногда прямо на лавочке за столом.

Ладе же строго-настрого было запрещено, что заходить в пристройку, что прикасаться к дедовым бутылям в навесном шакфчике у окна в избушке, где также хранились спички, коробочки с дробью, пара связок чеснока и табак. Запрет, разумеется, однажды был нарушен: такой лютой, спирающей любое дыхание гадости девочке пробовать ещё не доводилось. По этой причине она была совсем не против махнуться с хвостами одним из дедовых сокровищ на совершенно чудесные искорки с далёких лун.

Само-собой, перед тем, как переправить свою единственную дочурку вглубь страны из города, где всё чаще и чаще разрывалась сирена воздушной тревоги во время очередного налёта вражьих автожиров, родители трепетно и твёрдо дали свои наказы:

- Дедушке Третьяку не перечить. Капризы поумерить. С незнакомыми не водиться. Одеваться по погоде, - а потом велели Ладе повторить их ещё раз.

Ещё незнакомые хвосты сразу же понравились девочке, стоило только ей увидеть их со спины, устроившихся плотным рядком на поваленном стволе дерева и, негромко урча, провожающих последний луч того короткого зимнего дня. Их пушистые рыжие кисточки на кончиках ушей и поблёскивающие носики-бусинки совершенно очаровали маленькую горожанку. Поэтому, дабы не нарушать данных родителям обещаний, Лада была вынуждена чуть ли не за десяток минут поперезнакомиться с каждым хвостом. Мама с папой ведь только с незнакомыми запрещали вести дела?

Вот и сейчас, направившись вниз по течению незамерзающего ручья, девчушка наткнулась на одного из своих приятелей - Уйку.

- Ну и что дед решил? - не стал затягивать хвост.

- Согласился отдать вам бутыль, какую сами выберете. Но только искорки вперёд.

- Ох-ох, так и сказал? Какую мы сами выберем? Без подвоха?

- Ага. Только он думает, что вы меня обмануть хотите.

- Дитёнка? Да обмануть? - гневно зашевелил ушами Уйка. - Ай, за мной!

Они прохрустели по льду крохотного прудка, нежно-голубое сияние из-под которого отгоняло опускающиеся сумерки, зарылись по пояс в снежные заносы под утёсом Медвежья Улыбка, тихонечко переждали в кустах, пока мимо не прошелестели две слишком рано выбравшиеся из-под каменьев взлохмаченные снобродки и выбрались в конце своего пути к остову автопоезда лесорубов. Именно в его внутренностях, полупогребённых в чащобе, хвосты и устроили своё укрытие на зиму.

- Ла-а-ада! Мы так рады тебе! Оставайся у нас на ночь! У тебя снег в капюшон набился! От тебя блинчиками пахнет? - одновременно приветствовали девочку десятки радостно-любопытных голосов, а лапки с мягонькими подушечками так и норовили прикоснуться к вязаной красной в синюю клетку курточке, припорошенной крупными снежинками.

- Забирайся, - скомандовал Уйка, приоткрывая маленький люк у самого днища кузова.

Внутри было очень даже тепло: холод отгоняли гирлянды из тускло светящихся маленьких сердец духов погребальных костров, растянутые между переборками и под самым потолком. Хвосты соорудили для себя из реек и дощечек небольшие многоярусные лежаки и отделили их друг от друга тонкими фанерными стенками. Кухня, спальная зона, кладовая и большой (для хвостов) зал для всеобщих собраний отделялись друг от друга пёстрыми занавесями, сплетёнными из множества ярких лоскутков и обрезков. Решительно отодвинув одну из них, Уйка торжественно выбросил лапку вперёд:

- Вот твои искорки! Дождались тебя.

И вправду, между закатками с маринованными грибами и огурчиками, копчёными кроличьими тушками, ящичками с клубнями картофеля и морковки, горкой продолговатых дынь, с одной стороны, и горками цветного стекла, бисерными безделицами, расшитыми платочками и прочим домашним рукоделием на обмен и продажу, с другой, важно пузатилась она - плотная корзина с дарами лун. Лада подобралась поближе и склонила чернявую головку над сокровищем, которое вот-вот должно стать её и только её собственностью.

- А можно я руками? - заворожено прошептала девочка.

- Да пожалуйста, - взмахнул лапкой Уйка.

Искорки едва-едва приятно покусывали разрядами тока ладошки, закручивались переливающейся спиралью под круговыми движениями пальцев, меняя свой цвет от нежно-василькового, если Лада водила по часовой стрелке, к раскалённо-оранжевому, если в противоположном.

- Теперь-то веришь? - поинтересовался хвост, также наслаждающийся зрелищем, аккуратно опёршись на левое плечо девчушки, умостившейся перед корзиной на коленях.

- Да как тут не верить-то, - растягивая слоги, протянула Ладушка.

- Мы бы тебе их хоть сейчас к порогу притащили, но со Жданычем осторожными быть надо. Кабы он нас опять не попытался провести.

- Не попытается, Уйка. Как там... «Если хвостатые моей внуче вправду притащат искры посреди зимы, то отдам я бутыль, какая им приглянется больше всех», - слово в слово повторила девочка. - Я ему напомню, вдруг что.

***

Как только хвост с девочкой на обратном пути добрались до Медвежьей Улыбки, из-за раскидистого каштана им навстречу вынырнул трёхметровый тощий силуэт с вытянутой мордой, большими ноздрями и очертаниями буйной гривы.

- Как же вы вовремя, - хлопнул в ладоши Уйка.

- Здравствуйте, Зыба Листвич, - улыбнулась Лада.

Как говорил ей дедушка: «Страшный он, спору нет, но ты на это внимания не обращай. Если что-то нехорошее случится с тобой, а меня рядом не окажется, ты зови Зыбу Листвича. Он уж тебя из любой передряги вытащит».

- Здравствуй, хвостишко. Здравствуй, внучка Третьяка.

- Листвич, поможете Ладе домой добраться? Засиделись мы за сушками с мёдом, да чаями травяными. А на ночь остаться - не уговорим всем скопом. Вы её куда быстрей домчите, чем я со своими лапками доведу.

- Забирайся, человечек, - протянул Зыба узловатую руку девчушке, - нам с тобой сегодня по пути. И капюшон набрось, да нос прикрой. Я быстрый. Ещё продует, чего.

Совет Листвича пришёлся как никогда в пору, когда тот вприпрыжку стремительно направился в сторону лесной опушки. Из-за горизонта наверх постепенно выплывали три луны, а в выси над головой зависли ещё несколько разноцветных дисков. Над ними же, в далях совершенно недостижимых для любых стратостатов и снарядов многокаморных пушек, тянулись бесконечным потоком малахитово-дымчатые чешуйки. Но Год Змея подходил уже к своему концу.

- Дед снова чадит, да лесных будоражит? - раздался гулкий вопрос Листвича.

- Ага. Но, по-моему, уже закончил пока что, - перекрикивая поток воздуха, бьющий в лицо, ответила девочка.

- Чего у хвостов не осталась?

- Да ну. Деда, чего доброго, проснётся посреди ночи, а меня нет? Ой, что было б. Хоть и хорошо у них, - вздохнула Лада.

Ещё десять минут спустя, Зыба приземлился недалеко от жилища Ждановича, подняв вокруг себя поблёскивающее снежное облако.

- Вон окошки ваши светятся. Тебе два шага осталось. Деду слово моё доброе передавай.

- Спасибо вам, так и передам! - махая рукой вослед Листвичу, пообещала Лада.

Дед как спал на лавке у печи, когда девочка только собиралась прогуляться у ручья, так и продолжал похрапывать, только перевернувшись уже на другой бок. Его внучка сбросила с себя тяжёлую зимнюю одёжу, стряхнула снег с валенок и уложила их сушиться, после чего перехватила пшенной каши с молоком и куском сычужного сыра и зарылась с головой под тонкое одеяльце на печной лежанке. От подушки, набитой сушёными полевыми травами, пахнуло разгаром лета. Уже в глубокой дрёме Ладе почудилось, что по схваченному морозом окошку будто бы водили острыми коготками...

- Говоришь, я ещё по-светлому отрубился? Дела, конечно, дела-а, - отхлёбывая из фляжки, протянул Жданович. - Дела себя сами не переделают, говорю. Новогодье через два дня, а у нас с тобой ещё ничего не прибрано, не приготовлено. И Первуше посылку не снарядил я до сих пор. Ай-яй, ай-яй. А с искорками твоими как там дело?

- Видела их, деда! Руками трогала! И правда, что светятся, как будто свежевыпавшие! Корзина огроменная!

- Огроменная, говоришь? Хвосты тащили её аж сюда? Или снова к ним бегала? Не юли только мне тут, лиса.

- Да Уйка меня провёл. И Зыба ещё Листвич рядом был, - призналась девчушка.

- А-а, ну если Листвич... Ладушки, Ладушка, сбегай-ка за метёлкой и тряпицами какими. Порядок будем наводить. А потом вареников наделаем новогодних огроме-еных, да на мороз выставим. Давай, внуча, давай. Два денька на всё про всё у нас с тобой.

***

Дед Первуша на своём гусеничном грузовичке притарахтел ещё днём. Он появлялся у избушки каждый месяц, а когда и чаще. Забирал наполненные бутылки Ждановича, выгружал пустую тару, мог завезти кое-что из круп, табачку, овощи и фрукты и любую другую мелочёвку и не только по заказу дедушки Лады, требующуюся для того, чтобы ни в чём себе не отказывать в этой живописной глуши. Близкой родни у него не осталось и, как рассказывал Третьяк, он и раньше несколько раз справлял новогодье вместе с ним. Первуша угостил девочку малиновой пастилой и крепко ухватил сердечного друга за плечо:

- Хорошие вести привёз, Жданыч!

- Хах, ещё б ты попробовал с другими явиться.

- Наши-то врага отодвинули от города и дальше гонят, слух идёт! И подарки твои принял начальник пограничников. Спокойно теперь провозить наш товар на ту сторону реки будем.

- Ох, вести-то и вправду первого сорту. Пройдём-ка, дорогой, за стол, да расскажешь ты мне всё, как это у людей полагается, - прицокнул языком Жданович.

А хвосты обещали появиться с долгожданной корзиной ещё с раннего утра. Но на дворе стоял уже полдень, а хруст снега под множеством лапок и не думал разнестись по округе, как Лада ни прислушивалась, ни вглядывалась в промежутки между деревьями. Навернув несколько кругов по двору, попинав большую еловую шишку и ещё немного повисев на заборе из жердин, девочка тяжело вздохнула и понуро направилась в дом.

- Ладушок, а ты чего сине-зелёная и еле ноги переставляешь? - хрустя малосольным огурчиком, поинтересовался Первуша.

- Да с хвостами девка связалась, - буркнул Жданович. - Наобещали ей с три горы с горкою. А всё - лишь бы добраться до запасов моих.

- Хех, ты и хвостатых здешних подсадил на наш продукт? - ухмыльнулся, показав металлические зубы, Первуша. - Так что за горы-то с горками?

- Искры. Вот прямо, как только что с лун сдутые. Будто конец лета за окном.

- Да где ж им, прохвостам, достать их сейчас?

- А я тебе о чём.

- Есть они у ни-и-их! Я в руках их держала-а-а! - прервал стариков раздосадованный и протяжный детский голосок.

- Да будет тебе. Ну показали они тебе что-то там. Но это же хвосты, внуча, - подтягивая Ладу к себе, усаживая на колено и поглаживая по спине, успокаивал девочку Жданович. - Ну вот когда они кого не пытались провести? Я тебе сразу сказал, что они тебя в нехорошее что-то втянуть удумали. Да не срослось где-то как-то что-то.

- Может, у них случилось что? - девчушка изо всех сил пыталась не дать затухнуть искорке теплящейся надежды.

- Случилось-случилось. Прилетел механический филин из той сказки, ухнул, глазом своим жёлтым повёл, да и порастрепал-раздербанил пушок на ушах проходимцев твоих.

- Ну де-еда-а!

- Вот тебе и деда. Ай, всё. Что мы всё о хвостах, да про хвостов. На-ка картошечки тебе с грибами, да послушай, какие вести дед Первуша привёз.

Лада, конечно, была не прочь подкрепиться после насыщенного утра, но поначалу воротила нос, гримасничала и дулась. Потом, когда услышала, что уже, наверное, скоро её родители появятся тут, а потом, может быть, даже заберут её в город, сидела с приоткрытым ртом. Во время захватывающих подробностей отчаянной контратаки осаждённых горожан с помощью давным-давно отслуживших своё паровых агрегатов, девочка уже старательно уминала чуть подгоревший картофель с куском красной рыбы, а на том моменте, когда дед Первуша, кудахтая, потешно изображал бегство врага, заливалась смехом и чуть не подавилась куском засахаренной груши. А потом в окошко негромко поскреблись.

***

Семеро хвостов шевелили носами и переминались с ноги на ногу. Жданович чесал бороду и подозрительно щурился. Лада намертво приросла к корзине. Первуша заворачивал самокрутку.

- Стало быть, Новик лапку подвернул, - ещё раз повторил дедушка Лады.

- Ага, - шмыгнул носом Уйка.

- Угу, - почёсывая покалеченную лапёшку, подтвердил Новик. - А так бы мы вовремя управились.

- Ты смотри - и вправду искры, - склонился над корзиной Первуша. - Ну что, Жданыч, распахивай закрома.

Третьяк ещё раз окинул взором блаженно улыбающуюся внучку, крепко-накрепко обнявшую своё сокровище, на сколько только хватило рук, вздохнул и махнул головою в направлении пристройки, призывая следовать хвостов за собой.

- Точно уверены? Вон ту не хотите взять? Ничем не хуже. Семь лет выдержки, между прочим, - увещевал Третьяк.

- Точно-точно, - стоял на своём Уйка. - Эта - в самый раз. Мы бутыль вернём после праздников.

- Другого и не жду, - фыркнул хозяин.

- Ну, мы пойдём тогда? - поддерживая бутыль за донышко ещё вместе с четырьмя собратьями, пропыхтел Новик.

- С праздничком, - пробурчал Жданович.

- Всего-всего самого-самого! - хором отозвались хвосты.

- Уйка! Уйка! Помоги нам деревце обсыпать искорками, пожалуйста, - раздался из-за спины дедушки голос Лады.

- Чего ж не помочь, - хрустнул тот пальчиками и обернулся к своим соплеменникам - Я вас догоню...

Ветви искрились нежно-васильковым, переливались раскалённо-оранжевым. Уйка постарался на славу, юрко пробежавшись по всему клёну и обильно усыпав дерево содержимым корзины. Двухцветное сияние полностью заполнило собою лесную прогалину.

На краю поляны, на растрескавшемся бревне, которое покрывала предусмотрительно наброшенная на него овчина, сидели Жданович и Первуша. Личико Лады, умостившейся на дедовом колене, выглядывало из-под тяжёлого тулупа, который натянул на себя этой праздничной ночью Третьяк. Два старых друга звонко чокнулись фляжкой и гранёной бутылкой. Ни единого дуновения ветерка, ни следа самого маленького облачка в выси не тревожили ни людей, ни кого-либо другого. Так было всегда с начала времён: какой бы ни была погода накануне, но новогодняя ночь всегда отличалась пронзительной тишиной и спокойствием.

- Ты вправду рецептуру поменял, что ль? - сделав большой глоток, осведомился Первуша.

- Хах, таки распробовал? Долго же до тебя доходило, - усмехнулся Жданович. - Чуть больше корицы стал сыпать. Да и перегородки ореховые взял другого сорта. Балуюсь по чуть.

- Нет, ну чувствуется. Не сразу, но чувствуется. Ничего так, - пряча стекло за пазуху, похвалил баловство напарника Первуша.

- Вот! Вот! Начинается! Начинается! - зашевелилась под тулупом Лада.

Все трое устремили взгляды вверх. Малахитово-дымачатый поток чешуи постепенно перестал закрывать собой горизонт. Радужный свет из тоненьких, едва различимых полосочек у самой земли превращался в заполняющее собою всё переливающееся сияние, поднимающееся всё выше и выше, по мере того, как Змей оканчивал свой путь над миром в этом почти завершившемся году. Чешуйчатый кончик хвоста, витиевато изогнувшись в последние мгновения, ускользнул за верхушки деревьев. Следующий Год Змея наступит ровно через двенадцать лет.

Наступили считанные и самые любимые Ладушкины минуты Новогодней Ночи. Наконец-то никаких малахитовых колец над головой, а струящаяся серебром лошадиная грива ещё не успела заслонить собою открывшееся взгляду дивное диво: неудержимое, переливающееся всеми цветами радуги сияние отражений других миров опускалось сверху на заснеженные равнины, моря, поля, города, горы и леса. Разноцветными дисками искрились луны в цветастом водовороте. Все предметы перестали отбрасывать любые тени. Снег становился то бирюзовым, то лавандовым, деревья отсвечивали попеременно алым и хрустально-синим, усыпанный искрами клён расплёскивал вокруг себя шафрановые и пурпурные тона, мир полнился совершенно неописуемыми сочетаниями оттенков.

Резкий взмах пышной гривы - и всё приняло свои изначальные формы. От горизонта до горизонта, закрыв собою отражения иных миров, серебряной рябью раскинулись завитушки длинного конского волоса. Год Лошади вступил в свои права.

Из глубины леса эхом отражался от обледеневших деревьев нестройный гомон, явно уже откупоривших бутыль Ждановича хвостов. Из неизвестных далей донёсся натужный вой Зыбы Листвича. Город хоть и не было отсюда ни видно, ни слышно, но Лада, прижимаясь к дедушке, была уверена, что над ним сейчас расцвели всполохи фейерверков и грохотали залпы церемониальных пушек. Дед Первуша, улыбаясь, легонько дёрнул девочку за кончик носа:

- С новым годом, Оладушка.

- С новым годом вас! С новым годом, деда! - запрыгала у Ждановича на колене та.

- С новыми радостями. С новыми возможностями. С новыми приключениями на наши головы, - вздохнув, подытожил Третьяк...

Три фигуры, громко обсуждая что-то развесёлое, неспешно скрывались за широкими занесёнными сугробами стволами. Вокруг голосил, повизгивал, ухал и разливался сотнями напевов новогодний лес. Жизнь под заботливым присмотром серебрящейся Лошади шла своим чередом. Не она ли принесла с собой эту тихую, но твёрдую и радостную уверенность в том, что всё и у всех сложится хорошо? Или это чувство всегда наполняло земли, где пропитанный духом цветущих трав ветер приносит искорки с разноцветных лун в конце лета?

Да-да, согласен с тем, что некоторые предложения, наверное, таки можно разбить и подсократить. Если постараться.

Неумолимо ветшающий производственный комплекс, утопающий в подкатившемся под самые стены океане колосящейся травы, раскидистого кустарника и полевых цветов, уже несколько веков безмолвствовал. В бесконечно далёкие дни, бурлившие жизнью и кипучей деятельностью, с многочисленных автоматизированных конвейеров и механизированных транспортировочных лент сходили сотни тысяч экземпляров стандартных винтовок, гранат и прочего обмундирования для штурмовой пехоты; тяжёлая боевая и строительная техника; многопроцессорные платы и логические элементы, устанавливавшиеся в нутро автономных беспилотников всех мастей; жидкостные ракетные двигатели и конструктивные узлы, предназначавшиеся для судов воздушно-космических сил. Уходящие стройными рядами за горизонт производственные цеха, битком набитые самой передовой электроникой тех лет, круглосуточно исторгали из себя многие и многие тонны всего вышеперечисленного, с лихвой удовлетворяя безразмерные аппетиты людской межзвёздной державы, схлестнувшейся с неизученным врагом.

Сейчас же только лишь насыщенное благоухание луговых трав, да мерное жужжание и стрёкот насекомых, случайно залетевших в царство пожелтевшего и растрескавшегося пластика, подточенной мелкими грызунами проводки и выцветшей синтетики всех сортов и видов, наполняли собою высокие купола промышленных ангаров и административные здания. Порой, отражаясь от высоких потолков и поддерживающих их ажурных арок, по пустующим цехам распространялся гулкий цокот маленьких копыт - это местные «олени», ведомые своим жгучим любопытством, изредка забредали под своды, всё ещё хранящие воспоминания о людях и их цифровые призраки. Конечно же, настоящих оленей тут быть никак не могло, но обслуживающий персонал за явственное сходство с этим земным животным прозвал здешних зверушек именно так.

Вот и прямо в эту минуту совсем молодой «оленёнок», смело процокав по широкой лестнице на второй ярус здания, где прежде находилась столовая с огромными смотровыми окнами, замер и навострил острые ушки. Обширное помещение с высокими сводами наполняла приятная полутьма. Тяжёлые вертикальные жалюзи перекрыли собою любой доступ наружного света. Но это не слишком-то мешало бледно-оранжевым лучам заходящего светила прорезать подступающую темень. Они настырно просачивались сквозь частично обрушившийся и покрытый сетью трещин потолок, многократно отражаясь затем от никелированных боковин столешниц, светлой плитки, давным-давно угасших информационных экранов, рассеивая по обширному полутёмному залу переливающееся мерцание.

Животное ещё некоторое время чутко прислушивалось к каким-то ему одному ведомым отзвукам в глубине пересечений коридоров, залов, шахт лифтов и расходящихся балюстрад, а затем фыркнуло, встряхнуло головой с небольшими слабо фосфоресцирующими призрачно-голубым светом рожками и неспешно продолжило свой путь. Пробираясь между хаотично сдвинутыми столами и разбросанными длинными скамьями, «оленёнок» наткнулся на импровизированную баррикаду у одного из выходов из столовой.

Три столешницы, несколько тяжёлых армейских ящиков для снарядов и полтора десятка на скорую руку подтянутых труб большого диаметра образовывали некое подобие гнезда, в лоне которого, надёжно и уютно сокрытый от внешнего мира покоился иссохший труп рыжеволосой женщины. Она лежала, широко раскинув ноги и руки. Форма офицера среднего звена покрылась разводами пятен и тонким слоем багрянистого мха, некогда образцово начищенные берцы собрали на себя пыль веков. Лёгкий автомат со складным прикладом, валяющийся рядом, был полностью деформирован и перекручен чуть ли не спиралью. Женщина наверняка пыталась удержать оборону, когда враг стремительно ворвался в зал столовой. Наверное, она жала на курок и в тот момент, когда невидимая человеческому глазу двухметровая суставчатая рука своим плавным мановением создала в глубине офицерской груди полость разреженного воздуха, схлопнувшего лёгкие, перемешавшего в неоднородную массу прочие органы вокруг, а затем неестественно выгнувшего хрупкие рёбра и перекрутившего позвонки.

«Оленёнок» спрыгнул с баррикады рядом с трупом и приблизил ноздри к остаткам рыжих волос. Шумно втянув воздух, животное снова резко подняло покрытую кудрявящейся бежевой шёрсткой головку, и огромные бесконечно-чёрные глаза пристально уставились во мрак уходящего далеко вперёд коридора. Несколько крупных прозрачных мотыльков, покрытых радужно-переливающимися прожилками, выпорхнули откуда-то из завалов разгромленного зала и начали свой воздушный танец в мягком свете голубых рожек. Безразлично оперевшись передними ногами на останки одной из прежних повелителей здешних мест, «оленёнок» длинным и узким, как у земного муравьеда, тёмным языком слизнул крупное пятно мха на воротнике офицерской формы и, освещая себе путь, направился в кажущийся бесконечным коридор перед собой.

Гулкое цоканье маленьких копытец раздавалось в сумрачных коридорах, наспех заставленных самыми разными контейнерами и ящиками, порой даже сохранившими защитные пломбы на своих крышках. Лёгкий сквозняк шевелил распахнутые дверцы многих настенных шкафчиков в раздевалках. Люди стремительно эвакуировались с насиженного места, хватая лишь то, что свободно можно было унести с собой в руках. «Оленёнок» внимательно изучил едва-едва заметный, тусклый свет одинокой настольной лампы, совершенно чудесным образом сохранившейся в кабинете мелкого начальника из корпуса напротив. Реактор, питающий канувшее в лету производство, столетия спустя всё ещё функционировал, хоть и на пределе своих возможностей, находясь в режиме максимального энергосбережения. По этой причине с десяток-другой маломощных источников света и бледных лазерных лучей сканеров, разбросанных по всему комплексу, всё ещё влекли к себе по ночам здешних ночных насекомых.

Между тем кудрявый зверёк выбрался на утопающий в закатных лучах застеклённый пешеходный мост, переброшенный между строениями. Мягкий свет спугнул мотыльков, вьющихся у головы «оленёнка», заставляя их отступить в полумрак хитросплетений коридоров, комнат и залов. У правой грани моста, практически пробив когда-то его основание и исковеркав изящные перила, нашла свой покой башня зенитной установки, сорванная с ближайшей крыши. Длинный и грозный треугольный ствол нацелился в чистое светло-бирюзовое небо с едва заметными блёстками единичных звёзд на нём. Когда-то многочисленные людские орудия самоотверженно и тщетно пытались защитить своих создателей от угрозы, которую несли с собой нависшие высоко над горизонтом вражеские корабли. Суда противника искривляли пространство вокруг себя, будучи сотворёнными по непостижимым законам геометрии, находящейся за пределами привычного трёхмерного пространства, и не оставляя тем самым человеческой противовоздушной обороне ни единого шанса.

«Оленёнок» же подобрался к боку прямоугольной башни зенитной установки и принялся за очередную порцию питательного и вкусного багрянистого мха. Покончив с ним, животное уже куда смелее пересекло оставшуюся часть пешеходной арки и спустилось по широким ступеням в огромный производственный цех. Его потолок также расчерчивали многочисленные трещины и покрывали зияющие провалы. Лучи предзакатного светила играли оранжевыми отсветами на бесконечных конвейерных лентах и автоматизированных манипуляторах, на линзах камер наблюдения, укрытых защитными куполами, и облупившихся некогда ярко-красных корпусах беспилотных погрузчиков. Копытца «оленёнка» увязли в густом ковре вьющегося растения с крохотными овальными листиками и совсем перестали своим цоканьем выдавать местоположение своего владельца. Из ниоткуда вновь явились вездесущие прозрачные мотыльки и принялись мельтешить вокруг призрачно-голубых рожек, слабо мерцающих в сумерках производственного цеха. Зверёк наклонил голову и принюхался ко всему разнообразию разнотравья, пробившегося между напольными плитами. Притягательного аромата вожделённого мха не чувствовалось, зато внимание «оленёнка» привлекло нечто иное.

Совсем недалеко, в чётко очерченном квадрате бледно-оранжевого света, к небу тянулся стебель с набухшим розовато-белым колокольчиком на нём. К цветку постоянно подлетали и исчезали в его глубине отливающие бронзой крупные жучки. Из-под атласных лепестков доносился тонкий и освежающий аромат сладкого нектара. Не так давно на этом месте находилась целая полянка таких же цветов, подпитываемая светом, льющимся через провал в крыше, но сейчас здесь властвовала извивающаяся, покрытая густой щетиной крохотных иголок лоза. Она почти полностью оплела и перекрыла собою всё вокруг. Прежние колокольчики отцвели и осыпались, а новые не могли пробиться через удушающую хватку сорняка. Последний цветок изо всех сил тянулся ввысь, но ему оставалось не так уж долго: ощерившиеся лозы хищно подбирались к основанию стебля, тянулись к нежным лепесткам, свешиваясь с его обречённых засыхающих собратьев рядом.

«Оленёнок» направился к цветку, намереваясь сполна вдохнуть крайне приятный, чарующий аромат, исходивший от него. Зверёк никак не мог ни заметить, ни почувствовать неизвестно когда появившуюся на его боку и отслеживающую любые его перемещения изумрудно-зелёную лазерную точку. Когда до цели животному оставалось не более двух-трёх шагов, в заброшенном оружейном цехе произошло нечто абсолютно обескураживающее. Сработал и сразу же затих сигнал пожарной тревоги. Нарастающий вой прокатился под сводами гигантского ангара, вылился в сеть связанных с ним зданий и переходов и растворился в вечерней полудрёме за стенами комплекса.

Сквозняк, как и прежде, шевелил бело-розовые благоухающие лепестки, жучки с бронзовыми надкрыльями, ничего не замечая, деловито продолжали сбор нектара, «оленёнок» недвижимой статуей замер на полушаге с поднятой передней ногой. Так он простоял, наверное, минуты с две. Того, что произошло сейчас ему и многим поколениям его предшественников переживать ещё не доводилось. Маленькое сердечко выпрыгивало из груди. Наконец, для начала едва-едва поведя острыми ушками, зверёк решился крайне медленно опустить занесённую ногу. Выждал ещё немного. Ещё чуть погодя, он попытался осторожно развернуться в сторону ступеней, ведущих на мост, с которого он пришёл. Сирены взревели снова. «Оленёнок», едва ли бы переживший повторение этого светопреставления, резко сорвался с места и в три прыжка исчез из поля видимости камеры с лазерным сканером. Виновник случившегося в неописуемом страхе скрылся снаружи, прихватив с собою покой и безмолвие, царившие в здешних чертогах до этого момента.

Сперва, просачиваясь сквозь переплетения гофрированных трубок, металлических стоек, гидравлических приводов и синего текстолита плат, разлился тихий и уверенный гул трансформаторов напряжения. Под сводами купола пронеслись несколько отрывистых лязгающих щелчков: видимо, некоторые электрические цепи оказались необратимо повреждены, и неизвестной силе потребовалось перенаправить питающие линии. Ослепительный сноп искр осыпался с одного из экранированных кабелей, протянутых вдоль потолочных перекрытий.

Семейство упитанных вислоухих грызунов, торопливо семеня лапками, выбралось из-под одного из конвейеров и в полном ужасе скрылось в тёмной щели под противоположной стеной. Повинуясь безмолвной команде, одновременно зажглись индикаторы активности на панелях у всех рабочих транспортировочных лент, покраснели светодиоды на длинных пультах, отвечающих за информирование о состоянии автоматических манипуляторов. Неожиданно раздался истеричный скрежет сминаемого металла, а затем звук просыпающихся на бетонный пол многочисленных металлических деталей: чёрная змейка дыма из недр привода конвейерной ленты под номером «00027» засвидетельствовала его безвременную кончину. На стёклах комнатки контролёров производства, прозрачным куполом подвешенной почти у самого потолка, заплясали прерывистые всполохи неяркого света: на нескольких ещё работоспособных мониторах отобразились многочисленные электронные меню и видео с камер наблюдения.

Из крупного грушеобразного гнезда, свитого из стебельков полевых трав и прилепленного к одной из арок перекрытий, выскользнули две пёстрые длиннохвостые птички и выпорхнули наружу в одну из широких трещин на потолке. Оттуда же, сверху, грянул рокот давным-давно обездвиженного механизма, прямо сейчас сбрасывающего с себя оковы ржавчины и распрямляющего несмазанные суставы: шестипалая рука погрузчика с болезненно моргающим прицельным лучом зелёного лазера, разминаясь, провернулась сначала по часовой стрелке, затем против, а после этого очень медленно и с трудом заскользила по рельсам, проложенным на высоте, вглубь ангара.

За стенами сборочного цеха, в ароматном океане трав и кустарника, разворачивался самый настоящий панический исход грызунов, «оленей» и многочисленных нелетающих птиц из-под сени людского комплекса, так долго им дарившего свой безмятежный кров. Невиданный переполох вызвала электрическая дуга с неслыханным доселе треском расцветшая между кабелями высоковольтной линии. Где-то рядом с куполом реактора что-то гулко взорвалось, столб густого дыма медленно поднялся из-за крыш строений и, ухваченный лёгким вечерним ветерком, протянулся через всю территорию завода.

В этот же момент с жалобным скрипом провернулись тысячи роликов под транспортировочными лентами, натужно заскрипели зубчатые валики. Тысячи металлических рук манипуляторов синхронно исполнили стандартный набор тестовых движений, доказывая, что они ещё на что-то годны. Со свистящим, хлёстким звуком что-то оборвалось в механизме конвейера «00036», тем самым обездвиживая его. С затухающим вздохом и без лишнего драматизма плавно и мягко остановилась лента «00050». Бешено вращался вокруг своей оси, цепляя соседей, неисправный манипулятор на конвейере «00052». Но большая часть оборудования, несмотря на столетия простоя, всё же функционировала. С одной из транспортировочных лент на холодный бетон посыпались не до конца собранные винтовки штурмовой пехоты, разбрасывая вокруг себя множество болтиков, возвратные пружины и крышки ствольных коробок.

Сверху, гремя цепями, на напольные плиты обрушилась растопыренная шестью «пальцами» ладонь погрузчика, поднимая клубы пыли и оставляя на покрытии змеящиеся трещинки. Отлежавшись после своего падения несколько секунд, металлическая рука с душераздирающим скрежетом неспешно поехала в сторону, сдирая с бетона щетинистую лозу, с треском разламывая хилый кустарник, в том числе рискуя смести и последний розовато-белый колокольчик. В процессе перемещения один из шести «пальцев» неаккуратно задел леса с расположившейся на их вершине горкой пластиковых вёдер, наполненных чем-то сыпучим. В последующие мгновения всё вокруг утонуло в молочно-белоснежных облаках, сквозь которые рассмотреть хоть что-либо абсолютно не представлялось возможным.

Тем временем в ангар на слегка перекошенном, слетевшим с одного из креплений, подрагивающем лифте, поднялись несколько кусков металла. Толстый прямоугольный лист железа после надлежащей обработки, раньше, когда здесь всем верховодили люди, пошёл бы на корпус ракетного двигателя; несколько длинных и тонких блестящих полос гораздо меньшего размера после отсечения всего лишнего очутились бы во внутренностях боевых беспилотников. Тут же склонившиеся над драгоценным грузом фаланги манипуляторов цепко ухватили и растащили доставленный металл в разные стороны.

Постепенно в гудящий, лязгающий и осыпающий округу искрами производственный цех через провалы в крыше опустилась мерзкая гарь, окутавшая высокие стены снаружи. В задымленном воздухе, распространяя вокруг себя ореол красного сияния, включились плазменные резаки. Гахнул пневматический пресс, оставаясь невидимым за нагромождениями прочих механизмов. Активно зашевелились механические «руки» на конвейере «00020», проводя запланированную серию строго отмеренных манипуляций. На заднем фоне этой оживлённой деятельности раз за разом раздались несколько настойчивых ударов гремящего цепями подвесного погрузчика. Из-под мерцающих лезвий плазменных резаков по дуге взметнулись струи ослепительных искр, сопровождаемые разъярённым шипением. Отсветы багровой плазмы сливались с изумрудными проблесками проекционных лазеров, отмечающих на железной поверхности границы отрезов, точки будущих сквозных отверстий и линии сгибов неведомого изделия восставшего из безвременья оружейного цеха. С резким хлопком вспыхнула и безвольно обвисла плетью ещё одна отжившая своё рука-манипулятор. На помощь уже пятипалому погрузчику, скользя по навесным рельсам, прошуршал двустворчатый ковш.

С транспортировочной ленты, перед которой образовалась горка из рассыпающихся винтовок, свалился последний экземпляр стандартного вооружения пехоты. На мгновение во всём цехе моргнул свет: судя по всему, накопленные реактором запасы энергии уже практически истощились. Мимолётное отключение электричества пережили далеко не все механизмы: часть конвейеров недвижимо замерла на месте, наверху погрузилась в сумерки кабинка контролёров, с неприятным скрежетом обратно на нижние этажи рывками сполз лифт.

Но перед тем окончательно упокоиться на двадцатой транспортировочной ленте манипуляторы, пневматический пресс и уже затухающие плазменные лезвия всё же доделали то, что от них требовалось. Над всё ещё движущимся полотном слегка раскачивался двустворчатый ковш, успевший доставить свой самый необычный груз.

На замедляющем свой ход конвейере под тусклый, сумеречный свет бирюзового неба выкатилась металлическая корзинка искусной и мастерской работы. Ловко переплетённые между собой металлические полоски образовывали её бока, витиеватая сияющая спираль окантовывала верхнюю грань изделия, четыре завитые ножки уверенно стояли на поверхности транспортировочной ленты. Возможно, это была не самая изящная и тонкая корзинка, изготовленная в этой части галактики, но тех, кто мог бы сполна оценить её своим критическим взором, не осталось в пределах ближайших тысяч световых лет. В самом центре идеальной металлической окружности, выглядывая из аккуратно разровненной почвы, высился бело-розовый набухший колокольчик на крепком стебле. Хищная лоза осталась далеко внизу и отныне ничем ему не угрожала. Завтра цветок, купаясь в бледно-оранжевых лучах полуденного солнца, поднимет вверх склонённые сейчас лепестки и вновь привлечёт к себе всех местных насекомых.

Едкий дым, закручиваясь кольцами, постепенно рассеивался. Под сводами ангара, несколько раз напоследок чихнув, заглох последний привод. На информационной панели под номером «00020» потух единственный индикатор. Снаружи, в нескольких кварталах от производственного цеха тихо умер питающий заводской комплекс реактор, его раскалённое сердце, укрытое угловатым саркофагом, будет остывать ещё долгие сотни лет...

...Будто бы из самого естества прохладного вечернего воздуха материализовался крупный прозрачный мотылёк с радужно-переливающимися прожилками. Сделав несколько кругов над растением, он уселся на розово-белый лепесток. Эта ночь будет по-настоящему тихой.

Ну, не знаю. Я тут поразмыслил... Может быть, и вправду совсем уж чувствительным натурам лучше дальше не читать.

______________________________________________________________________________________________________

Свану не оставалось ничего, кроме никчёмных попыток отбиться голыми руками. Но уже в следующее мгновение он пропустил размашистый удар навершием меча прямо в правый висок и грузно рухнул наземь без сознания.

Прислужники регента застигли лагерь мятежников врасплох. Той ночью сопротивление, закрепившееся на западных островах, обезглавили, выкрав его здешнего лидера - Ингмарра Эноксена. Вместе с обездвиженным военачальником из походного шатра лазутчики прихватили и его наследника - пятнадцатилетнего Свана. Волею судеб мальчик имел несчастье оказаться не в том месте, не в то время. Хуже всего было то, что сторонники молодой королевы угодили в руки к вражескому полководцу, о котором по всем ярлствам полыхающей страны ходили самые наипаскуднейшие слухи. Ингмарра и Свана пленил Вальгард Синеокий.

***

- За королеву, - раздался хриплый и низкий голос.

Сван медленно приоткрыл веки. Голова раскалывалась. В правом глазу всё двоилось и будто было подёрнуто дымкой. Мальчик подвигал руками, скованными за спиной - на них болтались кандалы с цепью, прикреплённой к стене. Пленник находился в тёмном и обширном помещении, в котором не было совершенно ничего. Лишь узкая вертикальная бойница высоко у потолка пропускала сквозь себя тусклый свет пасмурного, серого дня, да липкие и влажные камни стен и пола поблёскивали в полумраке.

- За королеву, - вновь прохрипели рядом.

Голос долетал откуда-то справа, из коридора, который напрямую примыкал к камере Свана. Никаких решёток не было. У противоположной стены расположился грубо сколоченный стол, на котором озаряла совсем небольшое пространство вокруг себя толстая красная свеча в подсвечнике.

- Эй! - гаркнул мальчик, пытаясь встать на ноги.

Его тут же замутило, перед глазами поплыли тёмно-сиреневые разводы и юный пленник, согнувшись в три погибели, вырвал пузыристой желчью. Сразу после этого Свана повело в сторону, и он вновь рухнул на холодные камни, больно приложившись о них плечом. Больше Эноксен младший подняться не пытался. Сыну Ингмарра показалось, что из единственного окна во внешний мир до его слуха донеслись отдалённые тяжёлые, лязгающие шаги.

- Что, Сван? - донёсся из коридора всё тот же сиплый голос.

- Отец! - брызнули слёзы из глаз мальчика. - Отец!

- За королеву, - в очередной раз услышал подросток.

- Отец, ты ранен?!

Никакого ответа на вопрос мальчишки не последовало. Сван выждал ещё некоторое время и переспросил:

- Ты ранен?! Что с тобой, отец?!

Ингмарр молчал.

- Да что же с тобой?! - ломающимся голосом воскликнул мальчик.

- За королеву, - наконец невнятно проговорил Эноксен старший.

Сван опять предпринял попытку встать хотя бы на колени с целью прислониться к стене, но остатки сил окончательно покинули его и молодой пленник, падая, в довершение расшиб об пол нос. Правда, сознание он потерял ещё раньше.

***

Сван медленно приоткрыл веки. Распухший нос пульсировал болью и забился запёкшейся кровью. Правый глаз видел куда как хуже, чем в прошлый раз. Голова болела гораздо слабее. Мальчик понятия не имел, сколько он провалялся в обмороке.

- Папа, - тихо выдавил из себя Эноксен младший, переворачиваясь на спину и не надеясь, что его услышат.

Но его расслышали:

- Что, Сван? - прохрипел Ингмарр.

Мальчик подождал, прислушиваясь к прочим возможным звукам или голосам из коридора. Никого из стражи, судя по всему, рядом не находилось.

- Папа, я, наверное... Не смогу бежать...

- Что, Сван?

- Папа?

- За королеву.

Эноксен младший, уставившись в потолок, закусил губу. Горячие слёзы побежали из его неповреждённого глаза. Эти твари сотворили что-то с отцом. Что-то ужасное. Избивали? Накачали чем-то, что затуманивает разум? Что нужно сделать с человеком, чтобы он был в состоянии лишь бормотать раз за разом несколько одних и тех же повторяющихся слов? Это конец для отца или рассудок ещё может вернуться к нему?

Сван повернулся на бок и пошевелил запястьями в кандалах: тонкие руки могли бы выскользнуть из промозглого металла, но свершиться этому мешали большие пальцы, упирающиеся в оковы. Мальчик всё же попробовал через силу протиснуть кисти сквозь железо, ободрал ладони и запястья в кровь, но так ничего и не добился.

- Что, Сван?

Сын Ингмарра, отлежавшись ещё немного, медленно подполз к стене и уселся, прислонившись спиной к каменной кладке. Где стража? Почему нет никакой охраны? Прихвостни Вальгарда настолько уверены в том, что их пленники настолько тщедушны и сломлены? Или же безответственность и излишняя самоуверенность изнутри подтачивают войска регента, кажущиеся несгибаемыми и уверенно теснящие на всех фронтах сторонников молодой претендентки на престол? Больше в этих застенках, помимо отца, нет совсем никого? Тюремщики бросят им хотя бы по краюхе плесневелого хлеба и дадут сделать пару глотков из бадьи для домашнего скота? Бесчисленные вопросы заполонили немного прояснившийся разум Эноксена младшего.

- За королеву.

Сван, плотно прижавшись лопатками к стене, поднялся на ноги и замер, прислушиваясь к своим ощущениям. Пол, несмотря на наличие уверенной опоры, играл под ногами, стены и потолок клонились то влево, то вправо: что-то в голове до сих пор находилось явно не на своём месте после удара по ней мечом. Правая сторона лица изрядно опухла и пылала жаром. Разбитый нос - это наименьшая беда. Продолжало слегка подташнивать. Покалеченный глаз затянула мутная пелена, которая давала различить лишь наличие света от свечи в коридоре и тьму, окутавшую всё остальное вокруг. Стиснув от обиды и бессилия зубы, мальчик в глубине души вынужденно согласился с тем, что, похоже, отныне ему придётся натянуть повязку на голову и принять прозвище «Сван Одноглазый».

- Что, Сван?

Может быть, отец притворяется? В силу неизвестных причин он не может сейчас говорить нормальным языком? Возможно, он изо всех сил пытается намекнуть сыну об этом? Нас подслушивают? Эноксен младший решил, что ему тоже следует держать язык за зубами. Тепло зарождающейся надежды вновь пробудилось в глубине мальчишеской груди.

- Я в порядке, пап.

- За королеву.

- Неплохо ты пырнул одного из этих собакоголовых, когда они ломились в нашу палатку, - бодрясь, усмехнулся подросток.

- Что, Сван?

- Да, говорю, размотал ты кишки на славу Вальгардскому псу. И остальные целы не остались, - широко улыбаясь, сполз по стене мальчик. - Подслушиваете? За королеву, вонючие крысы!

- За королеву, - присоединился Ингмарр.

Сван почувствовал, что истратил слишком много едва оставшихся сил. Его голова склонилась на грудь, веки сомкнулись практически сразу за этим. Забытьё, впитывающее в себя любую боль, накрыло собою юного пленника целиком и полностью.

***

Никто так и не принёс мятежникам хотя бы немного пустой похлёбки, не подпихнул ногой миску грязной воды. Свану начало казаться, что его и отца просто хотят заморить голодом. Не лучше было бы показательно вздёрнуть? Несколько раз до ушей мальчика долетали далёкие хлопки кованых дверей и невнятные отголоски чьих-то окриков. Свеча окончательно догорела, но глазу Эноксена младшего теперь хватало и слабого света из бойницы наверху.

Сван не мог сказать, сколько дней уже прошло с тех пор, как они оказались тут. Он ещё несколько раз, уже сам не замечая того, впадал в беспокойную дрёму. Дважды, будучи в ней, совершил отчаянный побег. Но затем вновь наступало тяжёлое пробуждение.

Ингмарр теперь повторял две свои фразы лишь только тогда, когда Сван пытался шевелиться и позвякивал кандалами.

- За королеву... Что, Сван?.. За королеву... Что, Сван?.. Что, Сван?.. За королеву...

Нет, уж лучше бы отец молчал, нежели продолжал отыгрывать свой так и не разгаданный пока что мальчиком спектакль. Некоторое время Эноксен младший отвечал дерзкими самыми общими фразами, призванными вселить уверенность в первую очередь в своё сердце. Позже перестал отзываться совсем. Ощущение времени исказилось, а потом исчезло полностью...

А затем мальчика привели в себя звуки схватки, доносящиеся сквозь бойницу сверху. Топот множества ног, резкий лязг скрещивающихся мечей и принимающих на себя гулкие удары щитов чуть было не заставил разорваться сердце подростка от радости.

- За Ингмарра Эноксена! - окончательно вырвал из мутного полузабытья Свана выкрик, раздавшийся совсем рядом с узким просветом в его камеру.

Эноксен младший хотел прокричать хотя бы что-то в ответ людям своего отца, но лишь зашёлся в булькающем кашле. Мальчик, совсем позабыв о том, что до этого вставал лишь прижимаясь к стене, резко поднялся на ноги, но тут же упал на колено: удержать равновесие никак не получалось.

Как быть? Ждать, пока его с Ингмарром не освободят из застенков соратники по мечу? Но Сван хорошо знал, что силы мятежников совершенно несопоставимы с откормленными и многочисленными лбами регента. Он понятия не имел, что за крепость сейчас штурмуют силы королевы, но точно мог сказать - это была, вполне возможно, совершенно безнадёжная, самоубийственная атака людей, которым терять больше было просто нечего. Он обязан помочь им хотя бы чем-то. Да и что ему теперь уготовано? Какой из него отныне воин, как бы ни было горько?

Подросток с усилием поднялся на ноги и привалился к стене, нащупал руками широкую выемку между камнями, и засунул глубоко в неё большой палец правой руки. Сван вдохнул поглубже и резко повернулся корпусом в сторону. Раздался щелчок. Мальчик взвыл срывающимся, скулящим голосом и едва удержался на ногах. Слеза увлажнила его левую щёку. После того, как и левый палец был выбит из своего сустава, юный пленник на какое-то время уткнулся лицом в камни пола, не выдержав нахлынувшей боли и упав в обморок. Судя по тому, что схватка наверху всё так же гремела, когда Сван вновь пришёл в себя, забытьё мальчишки продолжалось совсем недолго.

- Что, Сван?

Легко сбросив с себя оковы и прижавшись к стене, Эноксен младший, неуверенно пошатываясь, направился к коридору. В нём властвовала несусветная темень. Подобравшись к камере Ингмарра, подросток к своему ужасу нащупал прутья стальной решётки. Но в следующий же момент, дрожащей рукою оттянув задвижку на двери, с выпрыгивающим из груди сердцем понял, что никакого замка нет. Камеру тускло освещала такая же бойница, как и в темнице Свана, но толком разобрать ничего было нельзя.

- За королеву, - отчётливо раздалось прямо из тьмы перед мальчиком.

- Папа? Ты слышишь? Ты можешь идти? - ступая внутрь и чуть заговариваясь от волнения, спросил Сван. - Они пришли за нами! Мы выберемся! Как же я...

Мохнатая и вонючая туша по грудь мальчишке бросилась на него из темноты. Легко сбив подростка с ног, она навалилась на него всей массой, сдавливая грудную клетку паренька и не давая ему ни пошевелиться, ни вздохнуть. Одновременно с этим кисть Свана схватило и начало тащить на себя что-то поменьше. Жёсткий волос лез задыхающемуся Эноксену младшему в рот и глаза, когда тот, намертво прижатый к полу, только и мог что со свистом выпустить последний воздух из лёгких:

- Отец!.. Папа...

***

- Я только слышал о них кое-что раньше, но живьём не видел ни разу, - стоя у стальной решётки с факелом в руках, тихо проговорил Бруни.

- Что за выродки? - процедил Лиулфр.

- Это дикие лесные свиньи с далёкого востока, - освещая тощее, но крупное, с выпирающими рёбрами и свалявшейся в колтуны шерстью животное, отвечал солдат. - Они всеядны. Почти как наши кабаны. Но отличаются тем, что умеют подражать любым услышанным ими звукам, подманивая добычу. А когда та подойдёт поближе, то набрасываются и топчут или давят насмерть. Но, для того, чтоб они перешли на мясо, им нужно дойти до крайности.

Из-за мохнатого бока свиньи выглянул пятак настолько же отвратно выглядящего, запущенного поросёнка. Состояние животных свидетельствовало о том, что крайность была достигнута давным-давно, а затем и пересечена от безысходности.

- Да как они здесь оказались? - нервно, на повышенных тонах задал вопрос Лиулфр.

- Хозяин замка, ярл Лайне, до того, как бежать от солдат регента, был большим любителем заморской диковиной живности и содержал в этих подвалах свой зверинец.

- За королеву, - приоткрыв пасть, просипела свинья.

Лиулфр, мрачно окинув взглядом останки в горке гнилой соломы в углу загона, а потом переведя взгляд на укрытое плащом худенькое тело в коридоре, уточнил:

- Может, всё же не Ингмарр и Сван?

- Сван точно, - глубоко вздохнул Бруни. - И Ингмарр. Его лишь по волосам и родимому пятну опознали.

Поросёнок, прячась за широкую материнскую спину, подал высокий, визгливый голосок:

- Отец. Папа.

Лиулфр с отвращением сплюнул и направился к ступеням, ведущим из загонов наверх. Бруни, ещё немного помедлив, направился за ним.

Из темноты, снова заполнившей собою всё вокруг, ещё несколько дней подряд поочерёдно доносились низкий хрип и звонкое повизгивание:

- За королеву.

- Отец. Папа.

- Что, Сван?

- Отец. Папа.

- За королеву...

Глубокая ночь окутала черепичные крыши замковых башен. Десятки шпилей и поскрипывающих флюгеров отражали своими посеребрёнными гранями неясный лунный свет. Как правило, в этот поздний час лишь свежий ветерок шелестел сухими листьями в сонных переходах и внутренних двориках Красного Холма, да тяжёлая поступь совершающего обход караула или семенящее пошаркивание кого-то из припозднившейся прислуги изредка нарушали безмятежность дремлющего королевского гнезда. Но сегодняшняя ночь была полна суеты, дёрганых теней, разбегающихся от пламени чадящих факелов, топота и раздражающего гомона, эхом катящихся через все коридоры, залы и белокаменные террасы. Сторонники супруги почившего молодого государя, не встречая практически никакого сопротивления, силой вырывали бразды правления из ослабевших рук его матери-королевы и готовились услужливо преподнести их своей госпоже. С вершины самой высокой башни вниз сорвались настойчивые звуки повторяющихся раз за разом глухих ударов железа о дерево: штурмующие таранили окованные двери в покои правительницы.

Яника Белая, известная в народе не иначе как «Сука с башни» или «Свинья в облаках», смиренно ожидала своей участи, расслабив больную спину в кресле у окна. Она знала, что днём позже, днём раньше, но конец будет именно таков. Наверное, её всё же будут сначала судить, а не перережут горло прямо тут.

Яника прекрасно осознавала, насколько жгучая ненависть по отношению к ней полыхает в сердце её невестки. Они показательно вынесут на всеобщее обозрение самые неприглядные секреты её бурной жизни. Будут требовать прилюдного покаяния. Вполне может быть, на потеху толпе обильно сдобрят её жизнеописание своими очерняющими придумками о том, чего и в помине-то не было. А потом всё равно обезглавят. Королева вздохнула. И, если не кривить душой, всё это будет полностью заслуженно. Всё, что ей доведётся перенести, она всецело сама навлекла на свою голову.

Удары тарана следовали один за другим через равные промежутки времени. Зычный голос требовал от солдат приложить все имеющиеся у них силы:

- И-и р-раз! Навались, ребятки! И-и два-а! И-и р-раз!..

Яника задумчиво покрутила в пальцах гранёный тёмно-синий флакончик. Да, можно его откупорить и приложить к губам, ощутив, как ходят слухи, вкус, напоминающий чёрную смородину. После этого она безмятежно уснёт в течение минут двадцати - получаса. Испив эту вытяжку, многие люди умирали с лёгкой улыбкой на устах. Но, если королеву-мать всё же велено схватить живой, её обязательно будут откачивать. Ещё чего - загонят в глотку трубку, доведут до рвоты, будут промывать желудок, зальют силой слабительные. Правительница горько усмехнулась и поставила пузырёк на крышку сундука рядом. Нет уж, время упущено. Сейчас они вправду могут успеть вытащить её с того света. И никому, никому она не подарит счастья лицезреть её обделавшуюся, в облёванных и разодранных шелках. Да и огненно-рыжий привратник богов, слепой лис Иво, на ступенях Янтарных Палат не одобрит столь лёгкий уход из жизни. Он расценит это, как постыдный побег от судьбы, ломящейся в двери.

Яника уже давно решила для себя, что обязана хотя бы попытаться стойко перенести все последующие пытки, обвинения и публичный позор, дабы, пусть даже и капля искреннего раскаяния, но растворилась в безбрежном океане её греха.

По гладкому дереву пола разлился неприятный холод. Кончики лепестков полевых ромашек и горицвета в вазе на подоконнике едва заметно затрепетали...

***

К своим двадцати четырём годам единственная дочь короля прослыла многоопытной пьяницей, неразборчивой шлюхой и ярой любительницей ставок. Яника брала от жизни всё, что только можно и, нередко, то чего нельзя. Её отец, Руслан Белый, пытался всячески держать в узде взбалмошную наследницу, увещевал не марать репутацию своего рода, несколько раз высылал из столицы, однажды дошёл до прямых угроз, но всё тщетно. В конце-концов у государя имелись ещё и два старших сына близнеца - Савел и Михай. Именно им Руслан и уделял большую часть своего времени, тщательно подготавливая наследников к тяготам несения монаршего бремени. Правитель и его ближайшее окружение уже давно смирились с тем, что, коль в семье не без паршивой овцы, то пусть уж ею будет младшая дочь, не имеющая, к счастью, практически никаких прав на престол, да и никакого интереса к нему не проявляющая. Чем бы дитя ни тешилось...

Несмотря на все выходки дочери, отец Яники всё же нежно её любил и продолжал пестовать теплящуюся надежду, связанную с тем, что девушка рано или поздно должна образумиться и остепениться. Также государь приставил к младшенькой нескольких наблюдателей, которые, регулярно сменяя друг друга, круглосуточно и неустанно присматривали за молодой особой, скользя за Яникой серыми тенями. Как только девчонка в очередной раз преступала любые нормы приличий, здравого смысла и общих для всех законов, дождавшись, когда дочь Белого покинет место происшествия, рядом со свидетелями и пострадавшими появлялись неприметный мужчина или невзрачная женщина. Используя тихие, но крайне убедительные слова и зачастую отсыпая щедрые горсти монет, они добивались того, что даже самые воинственно настроенные государевы подданные утихомиривали свой пыл и соглашались с тем, что вилы следует использовать лишь в хлеву, а сжигать кого-либо на главной площади перед Красным Холмом - это явный перебор.

Конечно же, полностью пресечь слухи о безостановочных кутежах Яники Белой не представлялось возможным. По столице и её пригородам постепенно расползались множащиеся похабные анекдоты и издевательские присказки, главной героиней которых было как раз таки непутёвое дитятко правителя. Одна из наиболее широко разошедшихся в народе хохм последних весны-лета звучала так:

- Отчего Яника не носит нижнего белья?

- Чтоб с галопа сразу запрыгнуть на новый хер?

- Чтоб за седло крепче держаться!

Девушка обо всём знала. И упивалась своей вседозволенностью. Всё равно деньги отца и его непререкаемый авторитет по большей части отводят от неё гневный ропот грязной толпы. Когда-никогда очередной остроумный выдумщик скабрезностей о высокородной персоне, споткнувшись по пьяни, захлёбывался в нёдрах нужника или же, вероятно, слишком сильно чихнув, ломал свою хрупкую шею. Эти случаи лишь ещё больше распаляли горячие головы среди горожан.

Янику всё это нисколько не интересовало. Её не заботило и то, что куда как большая часть внимания её отца доставалась Савелу с Михаем. Девушку занимали лишь новые знакомства, неизведанные доселе ощущения и ещё не попавшиеся ей на глаза диковины из заокеанских стран. Предоставленная сама себе, она была самым счастливым человеком под здешним солнцем.

***

Ах, каким же хорошеньким был Северьян: подтянутый, высокий, задорные тёмно-зелёные глаза, и - главное сокровище этого небожителя - волнистые золотящиеся локоны, переливающиеся на свету от каждого мимолётного порыва воздуха. Яника сразу же заприметила видное и заманчивое пополнение в рядах стражи королевского летнего домика. Преодолевая десяток ступенек на пути ко входным дверям, она уже твёрдо знала, кто будет развеивать её лирическую тоску во время этой месячной загородной отлучки.

- Не теряй бдительности, солдат, - остановившись рядом с юношей, чтобы поправить его и без того аккуратно подколотый к воротнику значок личной стражи королевского семейства, вкрадчиво произнесла девушка.

Уголки губ Северьяна в ответ едва заметно дрогнули и слегка приподнялись. Находясь в карауле, солдаты не имели права заговаривать с кем бы то ни было. Но Янике вполне хватило и этого.

Последующую неделю младшая дочь правителя провела с большой пользой для себя. За долгими прогулками по близлежащим обильно цветущим рощам следовали разнузданные попойки, начинавшиеся поздним вечером и оканчивающиеся чуть ли не в обед следующего дня. После этого, как правило, сутки девушка посвящала тому, чтобы прийти в себя, а потом, оседлав скакуна и прихватив свою ненаглядную Любавушку, неслась к водам близлежащего озера, где под сенью плакучей ивы, в промежутках между плесканием на мелководье, предавалась плотским утехам с не растерявшей своих навыков подругой детства. После очередной удачной ставки на подпольных собачьих боях в соседнем городке Яника возвращалась в загородное имение, где забывалась в ароматном дыме дурманящих курительных смесей. Иной раз, как следует накачавшись крепкой выпивкой и глубоко затянувшись напоследок затуманивающим разум содержимым своей длинной фарфоровой трубки, набросив нараспашку прозрачные кружева, девушка вальяжной походкой отправлялась прогуляться по окрестностям, наводя переполох и вгоняя в краску встречающуюся ей прислугу и подвернувшихся стражников. И вот, в один из таких наполовину реальных, наполовину странных вечеров, краем глаза она вновь зацепилась за них - за эти бесподобные, переливающиеся златом локоны...

***

- Ну а что за крестьяночка ждёт не дождётся тебя в вашей деревне? - расслабленно выводя кончиком пальца круги на животе юноши, поинтересовалась Яника.

- Да была... Есть одна подруга... Но отшила она меня, - прижимая к себе пышнотелую особь королевских кровей, грустно улыбнулся Северьян.

- Как?! Такой завидный жеребчик и не приглянулся ей? - удивлению девушки не было предела.

- Она любит сына кузнеца. Наверное, поженились уже. Не знаю наверняка, я же сразу после её отказа подался из деревни.

- Ну и дурёха.

- Нет, она замечательная. Да не для меня. И... Ты знаешь, Яника... Я, кажется, люблю тебя... С того самого дня, когда ты велела мне не терять бдительности.

Девушка хихикнула и нежно чмокнула грудь своей ненаглядной радости. Она уже почти потеряла интерес к Северьяну. Наигралась. За эти три недели она изучила его от корки до корки: он такой простой, такой незлопамятный, такой хороший. За него можно смело выходить замуж, растить детей, ощущать себя словно за каменной стеной. И поэтому ей с ним уже сейчас скучно. Совсем не этого хотелось Янике Белой, совершенно иные планы она строила на ближайшие годы.

- А что думаешь ты? - склонился чуть ближе к любимой парень.

- Передай-ка мне трубку, золотко, - выставив руку, попросила та. - И долго ли ещё мы с тобой собираемся вымучивать эти несчастные полбутылки вина?..

***

Грохоча душными ливнями, лето окончилось. Яника вернулась в столицу, по которой уже начала скучать. Она не попрощалась ни с Любавой, ни с Северьяном. К чему? Они встретятся через год, а может и раньше, на том же самом месте. Снова наполнят простаивающие в тоске и унынии комнаты летнего домика ароматами фруктовых вин, пряного дыма и жаркой страсти. Любава уже давным-давно всё понимала, и этот мальчишка также осознает со временем.

По возвращении дочь правителя самолично встречал её давнишний ухажёр, с которым они уже неоднократно то разбегались, то сходились вновь. Этим человеком был старший сын одного из самых состоятельных торговцев в столичных подданствах - Велимир Стрибай.

- Отдых удался? - полюбопытствовал мужчина, подавая руку спускающейся с помоста Янике.

- Чувствую себя на все шестнадцать! - крепко сжимая ладонь Велимира, заявила девушка. - Ещё помнишь меня в шестнадцать?

- Как будто в тебе что-то изменилось с тех пор, - многозначительно хмыкнул собеседник особи королевских кровей. - Любава привет мне передавала?

- Конечно же. Просила оставить тебе от неё крепкий след от поцелуя где-нибудь на видном месте, - буравя Велимира пронзительно-злорадствующим взглядом, медленно и чётко проговорила Яника...

После насыщенного месяца усиленного загородного прожигания жизни, конечно же, требовалось порядком отдышаться. Еженедельные пирушки, ставки на конных бегах, ознакомление с последними пересудами, пустопорожние высокопарные беседы с представителями столичной богемы - всё это, как считала Яника, имело жизненно важную необходимость для скорейшего восстановления.

На крыши лёг первый снег. Этот вечер девушка вместе с Велимиром проводила в особняке знакомой дворянской четы. Дорого обставленная комната для приёмов полнилась вгоняющими в сон ленивыми разговорами нетрезвых гостей. Ласково потрескивал камин. Яника очень сильно перебрала всего и сразу и, развалившись на кушетке, с интересом наблюдала за тем, как в глубинах оранжево-синего пламени костлявыми пальцами её настойчиво манят к себе забавные остроухие мордочки с выпирающими нижними клыками и множеством выпученных глаз. Наверное, кроме неё этих незваных гостей не наблюдал более никто. Легонько придерживая свою партнёршу за талию, сохранивший куда как более ясный рассудок Велимир увлечённо спорил с хозяином дома о целесообразности разведения бобров на мясо.

Яника совершенно упустила из виду момент, когда рука ухажёра соскользнула с её стана, не сразу поняла, что рядом возвышается чья-то высокая фигура. Велимир поднялся с кушетки и в резком жесте широко развёл руки, голоса становились всё громче, но девушка не могла разобрать смысла слов: все звуки словно доносились с поверхности озера, когда она сама находилась в толще воды. Дочь государя медленно повернула голову в сторону возникшего из ниоткуда незнакомца, долго всматривалась немигающим взглядом в черты оппонента Стрибая. Тщетно. Взгляд никак не удавалось сосредоточить на лице неизвестного, окружение плыло и ни за что не хотело утихомириться. Вдобавок девушку начало мутить.

Боковым зрением Яника заметила, что Велимир, как-то странно пятясь, отходит к решётке камина. Незнакомец медленно откинул полу своего плаща и с гулким невнятным звуком неспешно вытащил хищно сверкнувшее короткое лезвие. Девушка заинтересовалась происходящим. Конечно, она в своём нынешнем состоянии мало что понимает и, вполне возможно, следовало бы испугаться, но даже это куда интереснее обсуждения мяса никому не нужных бобров.

Велимир, судя по всему, схватил раскалённую кочергу. Не самое подходящее оружие для благородного поединка. Дело принимает всё более и более забавный оборот. Незнакомец делает выпад в сторону мужчины Яники. Какой-то шелестящий шум: вероятно - это полный неподдельного удивления общий вздох окружающих гостей. Стрибай отводит меч противника в сторону и одновременно бьёт того в колено. Звонкий щелчок. Неизвестный с низким рыком падает на одну ногу и уверенно парирует последующий замах дворянина, направленный то ли в голову, то ли в шею. Велимир резко всаживает врагу каблуком под челюсть и одновременно тыкает раскалённым концом кочерги в пальцы, сжимающие рукоять меча. Угрожающее мужчине Яники лезвие, медленно вращаясь, падает на толстый ковёр. Стрибай, не теряя времени, с разворота бьёт соперника в бок. Накинутый на голову преступника капюшон волнами спадает с золотящихся локонов. Велимир, снова широко размахнувшись, опускает раскалённый металл на спину нападавшего... Сверкающие волосы небожителя... Незнакомец протяжно кричит и падает на живот... Золотко... Стрибай вновь и вновь обрушивает всю мощь своих ударов на беззащитного смутьяна, посмевшего покуситься на высокородное общество... Это же Северьян! Северьян! Северьян!

У Яники будто бы что-то лопнуло в глубинах черепной коробки, резкая, сверкающая боль прошила всю левую половину головы. Девушка, нечленораздельно мыча, вытянула руки и сползла с кушетки, хватая Велимира за ногу:

- Нет... Нет... Нет. Нет. Нет. Нет! Нет! Нет!

Мужчина остановился, удивлённо взирая на голосящую дочь правителя.

- Северь...ян... Северьян! - заплетающимся языком пыталась выговорить Яника.

Когда, чуть погодя, слух и ясное восприятие под действием шока снова вернулись к девушке, она расслышала от искалеченного юноши те самые единственные прощальные слова:

- Проклинаю тебя, тварь! Проклинаю вас всех! Ненавижу тебя! Вы все - пропащие мрази!

***

Мать-королева поёжилась в своём кресле у окна. Нет, пока что ей не было так уж страшно. Конечно, она почти что постоянно мёрзла в последнее время, но дело и не в этом тоже. В покоях на самом деле резко похолодало. Яника внезапно для самой себя вздрогнула от очередного лязгающего удара тарана.

- И-и р-раз! И-и два-а!

Хотя женщина уже очень плохо видела, но, тем не менее, она уловила какое-то движение у себя над головой. Из мрака, сокрывшего в своих бездонных глубинах потолок, словно вынырнула голова, ещё более чёрная, чем темень вокруг неё. Затем из-под тяжёлого покрова мглы высвободилась болезненно худая и неестественно длинная рука. За ней показались настолько же пугающими своими пропорциями ноги. Тварь оттолкнулась от потолка и медленно и беззвучно опустилась прямо перед Яникой. Пронизывающий холод насквозь пробрал королеву до самых костей, влажный пар вырывался из её рта. Зеркало у стены покрылось витиеватой изморозью. Удары ломящихся солдат приглушённо раздавались будто бы за тысячу шагов отсюда. Сейчас женщине стало действительно страшно. Она не могла сказать - стоит ли перед ней дух кого-то из пострадавших тем или иным образом во время её беспечных развлечений, или же это воплотившееся средоточие всей совокупности её прегрешений. Но, пожалуй... Как заявила бы Яника тридцатилетней давности: «Теперь куда как интересней!»

- Что ж, ты собираешься опередить мальцов за дверью? Это их так раздосадует, - прокряхтела женщина.

Силуэт безмолвствовал. Мёртвым нельзя говорить с живыми.

- Я хочу увидеть твоё лицо. Я имею право рассмотреть свою смерть. Таковы законы Небесного Племени.

Устрашающая фигура изгорбилась над королевой, подставляя свою голову под льющийся в окно лунный свет. Яника, подслеповато щурясь, вытянула руку и ухватила ладонью подбородок твари, приближая её лик к своим глазам. Пальцы коснулись ледяного металла... Это же броня. Он весь, стало быть, укрыт доспехами... Женщина ухватилась за край шлема, аккуратно стягивая его с головы нечисти...

***

Глупый дурёха. Северьян умер в темнице через несколько дней после того, как Велимир переломил ему хребет на званом ужине. Естественно, у него не было никаких шансов в противостоянии с одним из самых прославленных мастеров меча во всей стране. Янике так и не хватило духу появиться у него на глазах. Она чувствовала себя полностью разбитой и опустошённой в течение месяца после происшествия. Не выходила за пределы замковых стен, а пить стала даже ещё больше. Такого с «Сукой с Красного Холма» прежде не случалось. Велимир так и не был удостоен каких-либо разъяснений насчёт того, что же делало в глазах Яники настолько особенным этого мальчишку. Хотя он, конечно же, в общих чертах догадывался о том, что их могло связывать. Различных вариантов было не так уж и много.

- А как я должен был поступить? Ты слышала, какими обвинениями он сыпал в присутствии остальных? Какие непростительные слова срывались с его грязных губ? Ты сама видела, что я поначалу пытался дать ему шанс. Но после того как он потянулся к мечу... Меня ли одного он собирался выпотрошить? - задавал резонные вопросы Велимир.

Янике от этого ни капли лучше не становилось. Но время, как говорят, излечивает. Мало-помалу, шаг за шагом, но стараниями отца, братьев и своего ухажёра, девушка вновь ожила, расцвела и занялась тем единственным, что у неё получалось лучше всего: влилась в круговерть попоек, азартных увеселений, мимолётных связей, беспредметных диалогов с напыщенными выскочками и череды воссоединений-расставаний с Велимиром.

Но обитатели Янтарных Палат рано или поздно снисходят до отвешивания заслуженных оплеух своим подопечным. Для Яники это случилось достаточно рано.

Руслан Белый умер в почтенном возрасте, оставив после себя добрую память и целую плеяду великих деяний, но так и не дождавшись образумления своей непутёвой дочери. Яника лила горячие слёзы и просила прощения, проведя всю ночь рядом с телом отца на Курганах. После этого Янику начало разносить. Приятная полнота стремительно превратилась в безобразные бёдра, обвисшую грудь и бесформенные бока с животом. Одновременно с этим начались первые трудности с ногами и спиной. Велимир ещё какое-то время для приличия терпел рядом с собой эту немало раздобревшую корову, а потом красиво и галантно распрощался и обратил свои взоры на более лакомых и упругих дворянок. Под давлением придворных лекарей Янике пришлось полностью завязать с выпивкой и целиком перекроить набор блюд на обеденном столе. Не сказать, что это сильно помогло женщине в её беде.

Ставший во главе государства Савел, приложив неимоверные усилия, убедил-таки сестру в необходимости брака с Лесем Крутобокой - крупным северным волостелем, в преданности которого у правителя были сомнения. Савел таким образом хотел приблизить поближе к телу подозрительного высокопоставленного подданного, а заодно и закрепить навязанное родство браком по расчёту. От Яники не требовалось любить мужа, нужен был лишь общий ребёнок. Первые преждевременные роды окончились выкидышем. Вторым ребёнком оказался чудный голубоглазый мальчик, названный Романом, который оказался не слишком-то и нужным ни отцу, ни матери. Лесь постоянно ходил налево, Яника, несмотря на свою внешность, также не испытывала недостатка в тайных поклонниках, рассчитывавших на те или иные привилегии в награду.

Среди обитателей Красного Холма поползли упорные слухи о появлении в стенах замка страхолюдной чёрной фигуры, несущей дурные знамения, сеющей душевные болезни и чуть ли не заставляющей кур склёвывать свои же яйца. Дочь Руслана и сама порой просыпалась с колотящимся сердцем от ощущения тяжёлого взгляда кого-то невидимого на себе. Иногда, в глубокой полудрёме, ей казалось, что кто-то становится ей на грудь и со всей силы давит на неё, не давая женщине вздохнуть. Несколько раз призывались жрецы, которые совершали обряды очищения места от всякого зла, но люди утверждали, что продолжают видеть «Нечисть Красного Холма».

Затем случилась большая беда: во время соколиной охоты, застигнутые буйной непогодой в горах, одновременно погибли под сошедшим селем Михай с Савелом. Из детей у почивших близнецов остался только лишь малолетний сын последнего правителя - Устин. Янике довелось стать королевой-регентшей при несовершеннолетнем племяннике. Эта ноша была ей не по плечам, у неё не было никакого опыта, ни желания связываться с чем-либо подобным. На самом деле, находясь в тени государыни, в это смутное время страной на равных правах верховодили главнокомандующий войск, управляющий монетного двора и глава тайного сыска.

Народ роптал. Жречество хоть и выказывало явного недовольства Яникой, но оставалось крайне недовольным исходами своих гаданий в каменных кругах и всё чаще и чаще случавшимся непринятием жертв, преподносившихся богам-зверям Небесного Племени.

И тогда на земли королевства опустился мор. Говорили, что он густым и горячим туманом пришёл с южных морей. Он выкашивал людей целыми деревнями, оставляя за собой огромные смердящие костры сваленных с одну гору изъязвлённых трупов.

- Это всё королева-шаболда! Это клятая Яника на нас навлекла вышний гнев! - гулял по городам и весям гневливый трезвон простого люда.

Правительница отправила Романа, как можно дальше от болезных подданств - на малую родину своего мужа. Устин к тому времени уже подхватил заразу. Спустя неделю, он преставился. Яника Белая и Роман Белый остались единственными законными наследниками всего правящего рода. Через два года, так не добравшись до крайних северных подданств, мор пошёл на убыль. Государыня и сама переболела, полуослепла и потеряла большую часть зубов впоследствии, но зачем-то чудом выкарабкалась, чем лишний раз дала повод для новых кривотолков, утверждающих, что «Яника-то с тёмной силою, ишь как трётся».

Роман вырос крайне себялюбивым, умным не по годам и своевольным стервецом, на которого ни мать, ни отец не имели никакого влияния. После его вступления на престол, страна застонала в ежовых рукавицах внука Руслана. Себе в жёны он взял Иолу - хорошенькую дочку помещика из не самых высоких сословий. Со временем, в браке, улыбчивая и искренняя девчушка превратилась в забитую и немногословную женщину, усвоившую, где находится её шесток. Иола Белая всем сердцем ненавидела свою фамилию, своего мужа, свою свекровь и любые упоминания об их проклятом роде.

Умер Лесь. Яника самоустранилась от любых государственных дел и удалилась на вершину башни, где ей суждено коротать остатки своих дней, окончательно закрепившись в народной памяти, как «Сука с башни», как «Свинья в облаках».

В двадцать восемь лет от роду, в самом расцвете сил от «губительного перенапряжения и сопутствующего истощения сердечной мышцы» скоропостижно покидает этот мир Роман.

Законная власть возвращается в руки матери-королевы. Но ненадолго. Иола и подавляющее число армейских полков за её спиной не собираются ожидать того момента, когда «Сука с башни» естественным путём соизволит отправиться вслед за сыночкой.

В последние дни перед ожидающимся штурмом Красного Холма Яника много размышляла о том, что, наверное, не осталось такой напасти, которая за эти годы не свалилась бы на род Белых. А также о том, что, похоже, жизнь прожита зазря...

***

Из-под чёрного шлема, коснувшись перекрученных болезнью пальцев правительницы, осыпались золотящиеся, переливающиеся во тьме волнистые локоны. От них разливалось тусклое сияние и веяло нежным теплом. За минувшие десятилетия Яника почти совсем позабыла облик Северьяна. Но сейчас перед ней он - такой молодой, зеленоглазый небожитель, совсем, как тогда в летнем домике... И он улыбается... Он берёт в свои руки распухшие пальцы Яники и подносит их к губам...

- Северьян... - только и может выдохнуть с подбирающимся к горлу комом правительница.

Юноша молчит. Мёртвым нельзя говорить с живыми. Яника ещё раз оглядывает его пугающие руки, нечеловеческие ноги и ссутулившееся тело, так резко дисгармонирующие с прекрасным, свежим лицом мальчишки. Вероятно, ему тоже довелось перенести многие лишения, прежде чем оказаться тут...

***

- Я всем сердцем хочу исправить содеянное, старец, - пересохшими губами прошептал Северьян.

- Ты на самом деле проклял их всех? Даже её?

- Да.

- Ты сделал это искренне? С настоящей злобой, охватившей твою душу?

- Да... Я думаю, что так.

- Ты совершил большую ошибку, Северьян, - вздохнул жрец. - Ты взял на себя большой грех.

- Я потерял голову от отчаяния. Нет, это не оправдание. Мной забавлялись. Она играет всеми вокруг себя. Я думал... Не знаю, о чём я думал. Хотел отомстить. Хотел отбить её у всех её любовниц и любовников. Хотел сказать ей так много всего... Но вышло... Вот так... Такую чушь несу...

- Я понимаю тебя. Но ты прав - это ни в коей мере не оправдание. Ты утратил власть над своими чувствами, ты посмел, обуреваемый тёмными мыслями, грозить тем, на что имеют право только боги.

- Но сейчас я почти на ступенях Янтарных Палат и... Я понимаю, что люблю её всем сердцем. До сих пор. Несмотря ни на что. Я пытался ненавидеть. Искренне пытался. Не вышло. Моё прощение - оно имеет какое-то значение теперь?

- Нет, Северьян. Одного твоего прощения отныне недостаточно. А кто простит тебя? Но каждый имеет право на полное искупление, насколько бы тяжёлый камень не тянул его душу вниз. Только ты сам можешь попытаться отвести своё проклятие от любимой. Это должно хотя бы немного, но умилостивить богов. Ты понимаешь, о чём я говорю... Твой прах не вознесётся в небо вместе с языками погребального костра. Янтарные Палаты могут подождать. Мы захороним твоё тело нетронутым. И во время обряда, который мы проведём над твоим курганом, будут звучать совсем не прощальные песни. Что скажешь, Северьян?

- Я готов... Ради Яники... Ради себя...

***

- И-и р-раз! И-и два-а!

Мать-королева снова и снова проводила ладонями по тёплым и нежным щекам и подбородку Северьяна. Она до сих пор не могла поверить, что мёртвый может оказаться даже более живым, чем те, кого ещё носит земля. Яника жадно запускала пальцы в такие родные золотящиеся вихры, волнующиеся над чёрными наплечниками.

- И-и р-раз! И-и два-а!

Горячие слёзы оставляли тёмные точки пятнышек на бесценных королевских шелках. Никто из тех, кто ранее пламенно заверял Янику в своей бессмертной любви, не пришёл сейчас, чтобы защищать свою правительницу, свою любимую женщину в этой заведомо проигрышной схватке. Ни один хладнокровный полководец, ни один разудалый щёголь, ни один благородный дворянин. Она и не ожидала никого. Только лишь Северьян, спустя целую вечность, возвышается перед ней.

- И-и р-раз! И-и два-а!

Конечно же, жрецы не могли очистить Красный Холм от какого-либо зла. Потому как зла не было. Юноша сам принял на себя весь удар своего же проклятья и нёс на себе его груз до сего дня. Постоянная борьба с ним исказила его черты, изуродовала облик, пропитала броню несмываемым мороком. Но глубины его души продолжали сверкать и источать нежность даже под этим гнётом.

- И-и р-раз! И-и два-а!

Одна из дверных створок с надсадным скрежетом вылетела в верхней части вместе с удерживающей её петлёй.

Неестественно худые руки с хищными пальцами нежно и участливо сжимали ладони Яники. Воронёный металл доспехов, казавшийся поначалу леденящим и высасывающим жизнь, дарил уверенную твёрдость на ощупь, а из его сочленений просачивалось животворное тепло.

- И-и р-раз! И-и два-а!

С сочным треском по дверному запору пробежала извилистая трещина.

Не было никаких тёмных сил, приходивших еженощно за Яникой. Лишь только сама же она терзала себя призраками своего прошлого. Когда правительница с выпрыгивающим из груди сердцем, взмокшая, в очередной раз вскакивала на кровати, её незримый страж ласково освежал женщину успокаивающими, едва уловимыми дуновениями, уносящими с собой её тяжёлые мысли. Когда мать-королева опять задыхалась во сне, ощущая сквозь дрёму тяжесть, стискивающие лёгкие, именно Северьян припадал щекой к груди Яники, нашёптывая облегчивающие заговоры.

- И-и р-раз! И-и два-а!

Двери не обрушились до сих пор просто каким-то чудом.

Юноша аккуратно высвободил руки из истово жаждущих человеческого тепла ладоней женщины и, угрожающе развернувшись к практически пробившим себе проход солдатам, вновь сокрыл рассеянное сияние своих золотых волос под глухим железом шлема.

- И-и р-раз! И-и два-а!

На справедливый суд всемогущих богов-зверей Яника и Северьян отправятся вместе, крепко-накрепко взявшись за руки. Верный страж покоя королевы беззвучно извлёк изогнутое лезвие из ножен.

Следующий удар бронзового наконечника тарана перекосившиеся двери уже не выдержали...