RedPigtails

Никогда ни в чем подобном не участвовал, в подобном формате и жанре не писал, да и не собирался. Но... Просто стало интересно, что смогу из себя выдавить.

- Ну что там? После ночи дворе-то? Хвосты приходили?

- Да, деда. Всё утоптано у порожка. И дверь шкрябали . Вся в царапинах свежих.

- Вот же поганцы. Перестреляю.

- Не стреляй, дед! Они хорошие! Искорки на наше деревце обещали подарить.

- Хах. Подарить, говоришь? А может, всё ж обменять?

- Подарить.

- Да не мнись ты, лиса. Так и говори, что они выменять хотят бутыли мои на эти твои искорки.

- Только на одну. На самую маленькую почти.

- Ага-ага. Они тебе помочь её вытащить вызовутся, а потом половины запасов моих, как ни бывало. Да и где сейчас искры найти-то? Их же только поздним летом, да ранней осенью ветер с лун несёт, и затухают они через неделю-другую.

- Хвосты сказали, что их можно собрать в корзинку, а потом туда подбросить лягушек красных с озера.

- И дальше чего?

- Ну как же... Лягушки же друг друга терпеть не могут и током бьются. А искорки от этого только ярче становятся и куда как дольше светят.

- Хах. Даже так? Ну да ладно, если хвостатые моей внуче вправду притащат искры посреди зимы, то отдам я бутыль, какая им приглянется больше всех. А пока что, если увидишь кого из них, то передай, что если ещё удумают пытаться двери мои на приступ брать, то сниму со стены ружьишко, отсыплю дроби...

- Деда!

- Ладушки, Ладушка, сбегай-ка за мороженой ягодой из сундука у крыльца. Да побольше гроздь выбери. Блинцы с начинкою печь сегодня будем.

***

Конечно же, Лада лукавила. Хвосты сладкоголосо выторговывали себе не «почти самую маленькую», а «ту, поздоровее, с широким горлом» бутыль с тёмно-красной жидкостью, которая стояла на второй сверху полке в пристройке к дому.

Жданович, дед девчушки, перед приездом внучки перетащил в эту крохотную комнатку все свои трубки, шланги, горелку, термометр, два тазика, металлический бак и соорудил из них конструкцию, которая булькала, тихо шипела и чадила из трубы, выведенной через стену наружу, белым паром, щипающим нос и заставляющим щёчки румяниться. Этот-то запах и привлёк всех окрестных хвостов к избушке, ютящейся на самой опушке леса. Дедушка частенько прихлёбывал то из своих многочисленных бутылок, то из красивой фляжки с гравировкой то, что он варил под семью замками, а потом, бывало, чуть пританцовывая, гладил тёмную головку внучки, угощал леденцом, извлечённым из недр расшитого пуховика, рассказывал очередную байку из своей богатой жизни и частенько после этого засыпал мертвецким сном у печи. Иногда прямо на лавочке за столом.

Ладе же строго-настрого было запрещено, что заходить в пристройку, что прикасаться к дедовым бутылям в навесном шакфчике у окна в избушке, где также хранились спички, коробочки с дробью, пара связок чеснока и табак. Запрет, разумеется, однажды был нарушен: такой лютой, спирающей любое дыхание гадости девочке пробовать ещё не доводилось. По этой причине она была совсем не против махнуться с хвостами одним из дедовых сокровищ на совершенно чудесные искорки с далёких лун.

Само-собой, перед тем, как переправить свою единственную дочурку вглубь страны из города, где всё чаще и чаще разрывалась сирена воздушной тревоги во время очередного налёта вражьих автожиров, родители трепетно и твёрдо дали свои наказы:

- Дедушке Третьяку не перечить. Капризы поумерить. С незнакомыми не водиться. Одеваться по погоде, - а потом велели Ладе повторить их ещё раз.

Ещё незнакомые хвосты сразу же понравились девочке, стоило только ей увидеть их со спины, устроившихся плотным рядком на поваленном стволе дерева и, негромко урча, провожающих последний луч того короткого зимнего дня. Их пушистые рыжие кисточки на кончиках ушей и поблёскивающие носики-бусинки совершенно очаровали маленькую горожанку. Поэтому, дабы не нарушать данных родителям обещаний, Лада была вынуждена чуть ли не за десяток минут поперезнакомиться с каждым хвостом. Мама с папой ведь только с незнакомыми запрещали вести дела?

Вот и сейчас, направившись вниз по течению незамерзающего ручья, девчушка наткнулась на одного из своих приятелей - Уйку.

- Ну и что дед решил? - не стал затягивать хвост.

- Согласился отдать вам бутыль, какую сами выберете. Но только искорки вперёд.

- Ох-ох, так и сказал? Какую мы сами выберем? Без подвоха?

- Ага. Только он думает, что вы меня обмануть хотите.

- Дитёнка? Да обмануть? - гневно зашевелил ушами Уйка. - Ай, за мной!

Они прохрустели по льду крохотного прудка, нежно-голубое сияние из-под которого отгоняло опускающиеся сумерки, зарылись по пояс в снежные заносы под утёсом Медвежья Улыбка, тихонечко переждали в кустах, пока мимо не прошелестели две слишком рано выбравшиеся из-под каменьев взлохмаченные снобродки и выбрались в конце своего пути к остову автопоезда лесорубов. Именно в его внутренностях, полупогребённых в чащобе, хвосты и устроили своё укрытие на зиму.

- Ла-а-ада! Мы так рады тебе! Оставайся у нас на ночь! У тебя снег в капюшон набился! От тебя блинчиками пахнет? - одновременно приветствовали девочку десятки радостно-любопытных голосов, а лапки с мягонькими подушечками так и норовили прикоснуться к вязаной красной в синюю клетку курточке, припорошенной крупными снежинками.

- Забирайся, - скомандовал Уйка, приоткрывая маленький люк у самого днища кузова.

Внутри было очень даже тепло: холод отгоняли гирлянды из тускло светящихся маленьких сердец духов погребальных костров, растянутые между переборками и под самым потолком. Хвосты соорудили для себя из реек и дощечек небольшие многоярусные лежаки и отделили их друг от друга тонкими фанерными стенками. Кухня, спальная зона, кладовая и большой (для хвостов) зал для всеобщих собраний отделялись друг от друга пёстрыми занавесями, сплетёнными из множества ярких лоскутков и обрезков. Решительно отодвинув одну из них, Уйка торжественно выбросил лапку вперёд:

- Вот твои искорки! Дождались тебя.

И вправду, между закатками с маринованными грибами и огурчиками, копчёными кроличьими тушками, ящичками с клубнями картофеля и морковки, горкой продолговатых дынь, с одной стороны, и горками цветного стекла, бисерными безделицами, расшитыми платочками и прочим домашним рукоделием на обмен и продажу, с другой, важно пузатилась она - плотная корзина с дарами лун. Лада подобралась поближе и склонила чернявую головку над сокровищем, которое вот-вот должно стать её и только её собственностью.

- А можно я руками? - заворожено прошептала девочка.

- Да пожалуйста, - взмахнул лапкой Уйка.

Искорки едва-едва приятно покусывали разрядами тока ладошки, закручивались переливающейся спиралью под круговыми движениями пальцев, меняя свой цвет от нежно-василькового, если Лада водила по часовой стрелке, к раскалённо-оранжевому, если в противоположном.

- Теперь-то веришь? - поинтересовался хвост, также наслаждающийся зрелищем, аккуратно опёршись на левое плечо девчушки, умостившейся перед корзиной на коленях.

- Да как тут не верить-то, - растягивая слоги, протянула Ладушка.

- Мы бы тебе их хоть сейчас к порогу притащили, но со Жданычем осторожными быть надо. Кабы он нас опять не попытался провести.

- Не попытается, Уйка. Как там... «Если хвостатые моей внуче вправду притащат искры посреди зимы, то отдам я бутыль, какая им приглянется больше всех», - слово в слово повторила девочка. - Я ему напомню, вдруг что.

***

Как только хвост с девочкой на обратном пути добрались до Медвежьей Улыбки, из-за раскидистого каштана им навстречу вынырнул трёхметровый тощий силуэт с вытянутой мордой, большими ноздрями и очертаниями буйной гривы.

- Как же вы вовремя, - хлопнул в ладоши Уйка.

- Здравствуйте, Зыба Листвич, - улыбнулась Лада.

Как говорил ей дедушка: «Страшный он, спору нет, но ты на это внимания не обращай. Если что-то нехорошее случится с тобой, а меня рядом не окажется, ты зови Зыбу Листвича. Он уж тебя из любой передряги вытащит».

- Здравствуй, хвостишко. Здравствуй, внучка Третьяка.

- Листвич, поможете Ладе домой добраться? Засиделись мы за сушками с мёдом, да чаями травяными. А на ночь остаться - не уговорим всем скопом. Вы её куда быстрей домчите, чем я со своими лапками доведу.

- Забирайся, человечек, - протянул Зыба узловатую руку девчушке, - нам с тобой сегодня по пути. И капюшон набрось, да нос прикрой. Я быстрый. Ещё продует, чего.

Совет Листвича пришёлся как никогда в пору, когда тот вприпрыжку стремительно направился в сторону лесной опушки. Из-за горизонта наверх постепенно выплывали три луны, а в выси над головой зависли ещё несколько разноцветных дисков. Над ними же, в далях совершенно недостижимых для любых стратостатов и снарядов многокаморных пушек, тянулись бесконечным потоком малахитово-дымчатые чешуйки. Но Год Змея подходил уже к своему концу.

- Дед снова чадит, да лесных будоражит? - раздался гулкий вопрос Листвича.

- Ага. Но, по-моему, уже закончил пока что, - перекрикивая поток воздуха, бьющий в лицо, ответила девочка.

- Чего у хвостов не осталась?

- Да ну. Деда, чего доброго, проснётся посреди ночи, а меня нет? Ой, что было б. Хоть и хорошо у них, - вздохнула Лада.

Ещё десять минут спустя, Зыба приземлился недалеко от жилища Ждановича, подняв вокруг себя поблёскивающее снежное облако.

- Вон окошки ваши светятся. Тебе два шага осталось. Деду слово моё доброе передавай.

- Спасибо вам, так и передам! - махая рукой вослед Листвичу, пообещала Лада.

Дед как спал на лавке у печи, когда девочка только собиралась прогуляться у ручья, так и продолжал похрапывать, только перевернувшись уже на другой бок. Его внучка сбросила с себя тяжёлую зимнюю одёжу, стряхнула снег с валенок и уложила их сушиться, после чего перехватила пшенной каши с молоком и куском сычужного сыра и зарылась с головой под тонкое одеяльце на печной лежанке. От подушки, набитой сушёными полевыми травами, пахнуло разгаром лета. Уже в глубокой дрёме Ладе почудилось, что по схваченному морозом окошку будто бы водили острыми коготками...

- Говоришь, я ещё по-светлому отрубился? Дела, конечно, дела-а, - отхлёбывая из фляжки, протянул Жданович. - Дела себя сами не переделают, говорю. Новогодье через два дня, а у нас с тобой ещё ничего не прибрано, не приготовлено. И Первуше посылку не снарядил я до сих пор. Ай-яй, ай-яй. А с искорками твоими как там дело?

- Видела их, деда! Руками трогала! И правда, что светятся, как будто свежевыпавшие! Корзина огроменная!

- Огроменная, говоришь? Хвосты тащили её аж сюда? Или снова к ним бегала? Не юли только мне тут, лиса.

- Да Уйка меня провёл. И Зыба ещё Листвич рядом был, - призналась девчушка.

- А-а, ну если Листвич... Ладушки, Ладушка, сбегай-ка за метёлкой и тряпицами какими. Порядок будем наводить. А потом вареников наделаем новогодних огроме-еных, да на мороз выставим. Давай, внуча, давай. Два денька на всё про всё у нас с тобой.

***

Дед Первуша на своём гусеничном грузовичке притарахтел ещё днём. Он появлялся у избушки каждый месяц, а когда и чаще. Забирал наполненные бутылки Ждановича, выгружал пустую тару, мог завезти кое-что из круп, табачку, овощи и фрукты и любую другую мелочёвку и не только по заказу дедушки Лады, требующуюся для того, чтобы ни в чём себе не отказывать в этой живописной глуши. Близкой родни у него не осталось и, как рассказывал Третьяк, он и раньше несколько раз справлял новогодье вместе с ним. Первуша угостил девочку малиновой пастилой и крепко ухватил сердечного друга за плечо:

- Хорошие вести привёз, Жданыч!

- Хах, ещё б ты попробовал с другими явиться.

- Наши-то врага отодвинули от города и дальше гонят, слух идёт! И подарки твои принял начальник пограничников. Спокойно теперь провозить наш товар на ту сторону реки будем.

- Ох, вести-то и вправду первого сорту. Пройдём-ка, дорогой, за стол, да расскажешь ты мне всё, как это у людей полагается, - прицокнул языком Жданович.

А хвосты обещали появиться с долгожданной корзиной ещё с раннего утра. Но на дворе стоял уже полдень, а хруст снега под множеством лапок и не думал разнестись по округе, как Лада ни прислушивалась, ни вглядывалась в промежутки между деревьями. Навернув несколько кругов по двору, попинав большую еловую шишку и ещё немного повисев на заборе из жердин, девочка тяжело вздохнула и понуро направилась в дом.

- Ладушок, а ты чего сине-зелёная и еле ноги переставляешь? - хрустя малосольным огурчиком, поинтересовался Первуша.

- Да с хвостами девка связалась, - буркнул Жданович. - Наобещали ей с три горы с горкою. А всё - лишь бы добраться до запасов моих.

- Хех, ты и хвостатых здешних подсадил на наш продукт? - ухмыльнулся, показав металлические зубы, Первуша. - Так что за горы-то с горками?

- Искры. Вот прямо, как только что с лун сдутые. Будто конец лета за окном.

- Да где ж им, прохвостам, достать их сейчас?

- А я тебе о чём.

- Есть они у ни-и-их! Я в руках их держала-а-а! - прервал стариков раздосадованный и протяжный детский голосок.

- Да будет тебе. Ну показали они тебе что-то там. Но это же хвосты, внуча, - подтягивая Ладу к себе, усаживая на колено и поглаживая по спине, успокаивал девочку Жданович. - Ну вот когда они кого не пытались провести? Я тебе сразу сказал, что они тебя в нехорошее что-то втянуть удумали. Да не срослось где-то как-то что-то.

- Может, у них случилось что? - девчушка изо всех сил пыталась не дать затухнуть искорке теплящейся надежды.

- Случилось-случилось. Прилетел механический филин из той сказки, ухнул, глазом своим жёлтым повёл, да и порастрепал-раздербанил пушок на ушах проходимцев твоих.

- Ну де-еда-а!

- Вот тебе и деда. Ай, всё. Что мы всё о хвостах, да про хвостов. На-ка картошечки тебе с грибами, да послушай, какие вести дед Первуша привёз.

Лада, конечно, была не прочь подкрепиться после насыщенного утра, но поначалу воротила нос, гримасничала и дулась. Потом, когда услышала, что уже, наверное, скоро её родители появятся тут, а потом, может быть, даже заберут её в город, сидела с приоткрытым ртом. Во время захватывающих подробностей отчаянной контратаки осаждённых горожан с помощью давным-давно отслуживших своё паровых агрегатов, девочка уже старательно уминала чуть подгоревший картофель с куском красной рыбы, а на том моменте, когда дед Первуша, кудахтая, потешно изображал бегство врага, заливалась смехом и чуть не подавилась куском засахаренной груши. А потом в окошко негромко поскреблись.

***

Семеро хвостов шевелили носами и переминались с ноги на ногу. Жданович чесал бороду и подозрительно щурился. Лада намертво приросла к корзине. Первуша заворачивал самокрутку.

- Стало быть, Новик лапку подвернул, - ещё раз повторил дедушка Лады.

- Ага, - шмыгнул носом Уйка.

- Угу, - почёсывая покалеченную лапёшку, подтвердил Новик. - А так бы мы вовремя управились.

- Ты смотри - и вправду искры, - склонился над корзиной Первуша. - Ну что, Жданыч, распахивай закрома.

Третьяк ещё раз окинул взором блаженно улыбающуюся внучку, крепко-накрепко обнявшую своё сокровище, на сколько только хватило рук, вздохнул и махнул головою в направлении пристройки, призывая следовать хвостов за собой.

- Точно уверены? Вон ту не хотите взять? Ничем не хуже. Семь лет выдержки, между прочим, - увещевал Третьяк.

- Точно-точно, - стоял на своём Уйка. - Эта - в самый раз. Мы бутыль вернём после праздников.

- Другого и не жду, - фыркнул хозяин.

- Ну, мы пойдём тогда? - поддерживая бутыль за донышко ещё вместе с четырьмя собратьями, пропыхтел Новик.

- С праздничком, - пробурчал Жданович.

- Всего-всего самого-самого! - хором отозвались хвосты.

- Уйка! Уйка! Помоги нам деревце обсыпать искорками, пожалуйста, - раздался из-за спины дедушки голос Лады.

- Чего ж не помочь, - хрустнул тот пальчиками и обернулся к своим соплеменникам - Я вас догоню...

Ветви искрились нежно-васильковым, переливались раскалённо-оранжевым. Уйка постарался на славу, юрко пробежавшись по всему клёну и обильно усыпав дерево содержимым корзины. Двухцветное сияние полностью заполнило собою лесную прогалину.

На краю поляны, на растрескавшемся бревне, которое покрывала предусмотрительно наброшенная на него овчина, сидели Жданович и Первуша. Личико Лады, умостившейся на дедовом колене, выглядывало из-под тяжёлого тулупа, который натянул на себя этой праздничной ночью Третьяк. Два старых друга звонко чокнулись фляжкой и гранёной бутылкой. Ни единого дуновения ветерка, ни следа самого маленького облачка в выси не тревожили ни людей, ни кого-либо другого. Так было всегда с начала времён: какой бы ни была погода накануне, но новогодняя ночь всегда отличалась пронзительной тишиной и спокойствием.

- Ты вправду рецептуру поменял, что ль? - сделав большой глоток, осведомился Первуша.

- Хах, таки распробовал? Долго же до тебя доходило, - усмехнулся Жданович. - Чуть больше корицы стал сыпать. Да и перегородки ореховые взял другого сорта. Балуюсь по чуть.

- Нет, ну чувствуется. Не сразу, но чувствуется. Ничего так, - пряча стекло за пазуху, похвалил баловство напарника Первуша.

- Вот! Вот! Начинается! Начинается! - зашевелилась под тулупом Лада.

Все трое устремили взгляды вверх. Малахитово-дымачатый поток чешуи постепенно перестал закрывать собой горизонт. Радужный свет из тоненьких, едва различимых полосочек у самой земли превращался в заполняющее собою всё переливающееся сияние, поднимающееся всё выше и выше, по мере того, как Змей оканчивал свой путь над миром в этом почти завершившемся году. Чешуйчатый кончик хвоста, витиевато изогнувшись в последние мгновения, ускользнул за верхушки деревьев. Следующий Год Змея наступит ровно через двенадцать лет.

Наступили считанные и самые любимые Ладушкины минуты Новогодней Ночи. Наконец-то никаких малахитовых колец над головой, а струящаяся серебром лошадиная грива ещё не успела заслонить собою открывшееся взгляду дивное диво: неудержимое, переливающееся всеми цветами радуги сияние отражений других миров опускалось сверху на заснеженные равнины, моря, поля, города, горы и леса. Разноцветными дисками искрились луны в цветастом водовороте. Все предметы перестали отбрасывать любые тени. Снег становился то бирюзовым, то лавандовым, деревья отсвечивали попеременно алым и хрустально-синим, усыпанный искрами клён расплёскивал вокруг себя шафрановые и пурпурные тона, мир полнился совершенно неописуемыми сочетаниями оттенков.

Резкий взмах пышной гривы - и всё приняло свои изначальные формы. От горизонта до горизонта, закрыв собою отражения иных миров, серебряной рябью раскинулись завитушки длинного конского волоса. Год Лошади вступил в свои права.

Из глубины леса эхом отражался от обледеневших деревьев нестройный гомон, явно уже откупоривших бутыль Ждановича хвостов. Из неизвестных далей донёсся натужный вой Зыбы Листвича. Город хоть и не было отсюда ни видно, ни слышно, но Лада, прижимаясь к дедушке, была уверена, что над ним сейчас расцвели всполохи фейерверков и грохотали залпы церемониальных пушек. Дед Первуша, улыбаясь, легонько дёрнул девочку за кончик носа:

- С новым годом, Оладушка.

- С новым годом вас! С новым годом, деда! - запрыгала у Ждановича на колене та.

- С новыми радостями. С новыми возможностями. С новыми приключениями на наши головы, - вздохнув, подытожил Третьяк...

Три фигуры, громко обсуждая что-то развесёлое, неспешно скрывались за широкими занесёнными сугробами стволами. Вокруг голосил, повизгивал, ухал и разливался сотнями напевов новогодний лес. Жизнь под заботливым присмотром серебрящейся Лошади шла своим чередом. Не она ли принесла с собой эту тихую, но твёрдую и радостную уверенность в том, что всё и у всех сложится хорошо? Или это чувство всегда наполняло земли, где пропитанный духом цветущих трав ветер приносит искорки с разноцветных лун в конце лета?

Работаю в небольшом посёлке в должности инженера, но нередко, когда рабочих рук совсем уж перестаёт хватать, приходится засучивать рукава и выдвигаться на объекты в качестве электромонтёра/монтажника/грубой мужицкой силы. А ещё у нас имеются офисные помещения, в которых с уютом расположились женщины нашей организации. И вот среди этих прекрасных созданий затесалась парочка кур сельского розлива, которая, как я считал, меня не удивит уже ничем. Но я их недооценил.

Первая, пусть будет "Таня" - обычная стандартнейшая госслужащая не слишком большого ума, со слишком длинным языком, но при этом искренне считающая себя девушкой прогрессивной, смекалистой и знающей толк в модных веяниях последнего сезона. Вторая, назовём её "Катя" - обычная стандартнейшая госслужащая чуть большего ума, с чуть менее длинным языком (но это не точно), искренне считающая себя девушкой прогрессивной, смекалистой, и с ещё более безупречными вкусами во всём. Также "Катю", бывает, потрахивает начальник, что даёт ей все основания считать себя его заместителем и даже пытаться давать указания прочим сотрудникам. Помимо этого имеется ещё пара куда более вменяемых женщин, но они помалкивают, согласно качают головами, улыбаются и стараются сделать так, чтобы их поменьше трогали. "Таня" - подпевала "Кати", что, конечно же, не мешает им старательно поливать за спиной говнами друг дружку. Классика жанра.

И так уж исторически сложилось, что у этого дуэта нередко бывает крайне много свободного рабочего времени. И вот, когда браузерные игрушки уже не веселят, когда посещены все  близлежащие торговые точки, а до конца рабочего дня ещё часов пять, они начинают обсуждать коллег, их недостатки и варианты того, как их следовало бы исправить. Само-собой, рано ли, поздно ли, но настал черёд дискуссии и о моём несовершенстве.

Сперва меня пытались убедить в том, что негоже такому видному парню, да ещё на такой должности, да в такой, ой-вей, "серьёзной организации" ходить на работу в простецкой футболке и джинсах. Я искренне пытался донести до куриных мозжечков мысль о том, что для меня существует каждодневный риск экстренно через, например, минут двадцать оказаться на условном чердаке по колено в гипотетическом голубином помёте. И приталенный костюм в сочетании с атласным галстуком (а они у меня имеются) в этом случае будут меня немножечко стеснять. Но эталонное чувство прекрасного моих ненаглядных пернатых осталось непоколебимо, и до меня порой через третьи лица всё же доходят слухи о том, что за глаза меня продолжают считать "неисправимым, не способным прислушиваться к дельным советам полубомжом".

Позже выяснилось, что мой дезодорант раздражает клювики вышеупомянутых птичек, после чего с подачи шефовой любовницы, начальник (который, между нами говоря, баба не хуже упомянутых, но с подвохом и в камуфляже) вызвал меня в кабинет и в доверительной беседе настоятельно рекомендовал подобрать себе более чувственный аромат. Что-нибудь с нотками полыни и норвежской хвои. Я отшутился (но, поговаривают, в каждой шутке есть доля правды), что "с таким феноменальным нюхом, как у неизвестных доброжелателей, наверное, можно было бы на полставочки и наркотики со взрывчаткой на таможне выискивать". Шутка, на мой взгляд, была не самого хренового пошибу, но шеф не оценил. Но, вроде бы, пока что повторно этот вопрос на высшем уровне не поднимался.

Ну а на днях...

"Таня": Рыжие косички, а ты знаешь, что "Кате" твоя мелодия на звонке не нравится? /с серьёзным видом/

Я:... а?

"Таня": Ну, мелодия "Катя" говорит у тебя слишком грустная. На звонке. /тебе на самом деле желательно прислушаться ко мне/

Я:... аа.

"Таня": Что-то бы более веселенькое поставил. /это всё-таки тонкий намёк заместителя начальника/

Я: /неопределённый звук, который несёт в себе всё и сразу/

Хотел ещё, было, сострить, уже даже первые слова фразы про необходимость расширения музыкальных вкусов наклёвывались в голове.... Но потом.... Зачем это всё? Мои слова в самом деле осядут и задержатся в завитках куриных извилин? Промежутки между строк будут проанализированы и в конечном итоге расшифрованы? На самом дне сумерек сознания зачнётся крохотная искорка, из которой позже воспылает всеочищающее пламя разума? Вот и я о том же.

Постскриптум. Если что, непозволительно грустная мелодия, заставляющая листья желтеть и осыпаться и увлажняющая слезой розовую мордочку новорождённой альпаки - это вокализ Сержа и Дарона приблизительно с 3:33 в "Aerials".

Сейчас далеко не все из островитян по-настоящему, с полным осознанием боготворили океан. Хоть дважды в год, как и завещали предки, во время священных празднеств в ленивые и слегка фосфоресцирующие воды погружались несколько мешков с бесценным сладковато-жгучим порошком из пещерных сталактитов, не меньше трёх нервно фыркающих серебристых бычков и обязательно пара глубоких блюд из переливчатого горного стекла, старательно наполненных нижними челюстями свирепых равнинных вепрей, полное спокойствие так и не снисходило на страждущие земли королевства.

Как и бесчисленные века прежде, из пронизанных хаотичными кипящими течениями глубин снова и снова на каменистые берега выползала беда за бедой. Старики упрямо повторяли, что не будь регулярных подношений донным божествам, бесповоротный и абсолютный конец всего сущего наступил бы ещё тысячу поколений назад. Пока же людям дозволено складывать крепкие каменные дома, выгонять овечьи стада на обветренные склоны, варить терпкое шипучее пиво и справлять пёстрые свадьбы. А если уж и приходится снова отбиваться всем скопом от очередной скользкой и извивающейся подводной образины – так это всего-навсего раз-два в поколение. Да и богам хоть какое-то развлечение. Жить-то можно? Можно, конечно.

Сердца же тех, кто помоложе зачастую пылали вероотступническим праведным гневом. А всему виной - младший сын сборщика лечебных трав, Эли Фротишипп. Самоуверенный юнец смел распускать непозволительные слухи о том, что и боги, если им нет жизни без разорённых прибрежных деревень и растоптанных судеб людей, которым придётся отстраивать свой нехитрый быт сызнова, совсем не боги, а куча свеженаваленного навоза. Да и старцы, коль они с такой горячей одержимостью ублажают своих донных мучителей, ничем не лучше. И если непредсказуемые подводные течения, может быть, и не донесут до своих повелителей проклятия юного Эли и прочих ему сочувствующих, то вот ничем не прикрытых и дерзких оскорблений на свой счёт верхушка местного священства снести никак не могла.

Сопляка выловили и ценой двух оторванных пальцев и чуть не выбитого глаза призвали отречься от своих смутьянских взглядов. Юноша прилюдно покаялся в содеянном и вернулся в лоно своей родной богобоязненной и любящей общины, всегда готовой принять обратно заблудшую душу. Смирение продлилось недели две от силы, после чего глумёж в отношении донных богов и их приспешников вышел на качественно иной уровень, по сравнению с которым «навозные времена» начали смотреться не такими уж и оскорбительными.

Два карательных отряда, высланные к хижине сборщика трав слегка припозднились и не успели обнаружить разжигателя кривотолков, а горные леса не выдают тех, кто искренне просит их о помощи. Десять дней спустя, так никого и не выволочив из-под оранжево-фиолетовых крон, и вдобавок потеряв в чащобе двух своих сотоварищей, прислужники священства завершили любые поиски. Имя Эли было предано поруганию на главной площади столичного города прибрежных графств, семья его с отвращением отреклась от своего непутёвого отпрыска, а духовенство хоть и далеко не полностью, но отчасти удовлетворилось хотя бы таким назиданием для всех тайно поддерживающих Фротишиппа. В горные же леса с этого времени потянулись новые, всё более и более множащиеся тропки, сокрытые от непосвящённых глаз…

***

- Серийная модель полностью уничтожена, Центр, - отрапортовал модуль наблюдения Управляющему Ряду ядер обработки информации.

- Время пребывания моделей на поверхности? Точность до часа.

- Двадцать дней, пятнадцать часов, Центр.

- Эффективность действий моделей?

- На начальных этапах – шестьдесят пять процентов. С шестого дня и до окончания функционирования – сорок один процент, Центр.

- Итоговая оценка сопротивления поселений?

- Четыре целых пятнадцать сотых, Центр.

- Остаточные данные приняты. Переход в автономный режим функционирования.

- Центр.

Люди справлялись с глубинными чудищами всё эффективней. Что ж, в следующую вылазку на острова, ещё допустимо задействовать оставшиеся семь моделей из нынешней серии, но работы по введению в строй следующего типа требуют интенсификации.

Инженерный Сегмент последние семьдесят лет делал ставку на среднеразмерных беспозвоночных, но ситуация требовала инноваций и свежего взгляда на людскую тактику. В предыдущие четыре года у поселений появились по-настоящему мощные дальнобойные луки, стрелы которых они смазывали смесью сока зимоплодки и ферментов жуков-бронзовок, что давало в результате более чем действенный паралитический яд, противопоставить которому актуальной серии глубинных созданий было нечего. К тому же прибрежные графства довели до совершенства тактику высокомобильных конных отрядов, сковывающих более медлительных чудищ ещё на подходах к местам обитания людей, порой даже до выхода на первую линию отработки.

Прежде чем опасность океанских глубин не стала совершенно эфемерной, Инженерному Сегменту придётся довести до ума значительное укрепление наружного слоя оболочки следующей модификации модельного ряда. А ещё увеличить среднюю скорость передвижения и общую мобильность. И обязательно снизить массу новоявленного существа не менее чем на двадцать процентов для стадии прототипирования.

Задача требует нестандартных решений, процент отбраковок велик, отпущенного времени катастрофически мало, но всеобщее благо превыше этих мелочей…

***

Дулди Поббо прихлёбывал горячий жидковатый суп из почти что пропавших свиных ушей, бесцельно пялясь на детей, задорно потешающихся над прибившимся к каравану умалишённым.

Омерзительный год. И это только его первая половина. Что подбросит вторая? Бэчбрён и Ахштоу основательно потрёпаны. Число поселений вокруг этих двух городков уменьшилось на треть. Вынужденных переселенцев приходится отправлять уже и в северо-западные графства. Не только лишь в пограничные Пакдши и Уиллеп-Три, но даже на другой берег Эрма. Поговаривают, что король, если потребуется, вовсе готов покинуть остров и направиться на западный архипелаг. Каких только сплетен не переходит из уст в уста праздношатающихся дармоедов, но, скажем прямо, у бесполезного старого хрыча на троне более чем хватит ума на подобное. Да и бес ему под дых, сами справимся, лишь бы под ноги не лез со своими распоряжениями-указами.

Главное, что только-только намечающаяся распря между равнинными и левобережными графьями за владение полоской земли вдоль устья Хиллетле сама-собой сошла на нет. Эх, а ведь им почти что довелось постучать от души друг дружке по спинам, да головам остриями мечей и лезвиями топоров. Но пришлось переступать через себя и договариваться. Не остаётся времени на то, чтоб грызть соседские глотки, когда вот-вот вас всех вместе сметут с насиженных мест донные страшилища. Кого сбросят в океан, кого рассеют по недоступной лесной глухомани.

- Эй, поди сюда! – окрикнул Дулди, запустив камешек в голову самого низенького и наглого из малышни, явно собиравшегося помочиться на покрытой испариной лысину юродивого.

Мальчонка, сначала не рассмотрев, кто именно проставил ему синяк на скуле, широко раскрыл рот и мастерски разматюкался на чём свет стоит, но мгновение спустя, заметив подзывающего к себе и зажавшего в ладони уже куда больший камень Поббо, захлопнулся и покорно потрусил к Дулди. С постоянной королевской армией шутки плохи. Даже если тебе разбил голову простой погонщик, но состоящий на довольствии этих ребят.

- Кухарям, - небрежно бросив тарелку с ложкой в едва-едва успевшие вытянуться руки ребёнка, дал указание парень.

Вытирая подбородок, Дулди в самых общих чертах прикинул, что беженцев они доставят до стен Пакдши дней через четыре-пять. Потом обоз снарядят всем необходимым и отправят, хоть никто наверняка этого ещё и не знает, но, скорее всего, в пригороды Ахштоу. Голодают там посильнее, чем на остальной передовой, но в самом городе пока что поспокойней, нежели на прочем побережье. Если так, то свезло, а если уж свезло, то славься же добрый старина Эли за то, что не оставляешь своих последователей и через двести лет после своей смерти. Славься, старый ты счастливый дурак!..

***

Инженерный Сегмент несколько перестарался с актуальным модельным рядом: твари вышли чересчур смертоносные и трудноубиваемые для островитян. Модули наблюдения докладывали о почти что пятимесячном пребывании модификаций на поверхности и отсутствии серьёзных повреждений в их структуре до сих пор. Эффективность действий моделей колебалась в своих средних значениях от восьмидесяти пяти до восьмидесяти семи процентов. Оценка сопротивления поселений скатилась до двух целых одной десятой балла. Это означало, что поля вытоптаны больше допустимого, стада догнивают под безжалостным летним солнцем, королевский двор не успевает ротировать резервы, затыкая бреши на передовой, а в пригородах звереющие согнанные переселенцы наводят свои порядки. Тонкий баланс между пребыванием людской цивилизации в постоянном полезном напряжении, с которым, тем не менее, она способна справиться, и начальными этапами скатывания в явную деградацию, требовал пересмотра и восстановления.

- Понизить полезную эффективность на треть от имеющейся. После детального анализа, выявить от двух до четырёх моделей на востоке и юго-востоке, требующих перехода в режим гибернации, - отправил указание Инженерному Сегменту Управляющий Ряд.

- Центр.

Никогда не рассчитаешь всё с абсолютной точностью и без погрешностей. Но у больших планов и просчёты не менее глобальные, способные привести к социальному и экономическому откату на полвека-век назад, а то и больше, целых регионов. Если не всей цивилизации при наихудшем варианте.

Когда-то, в самом начале становления возрождённого человечества после биологической войны, Центр уже допускал роковую оплошность. Несравненно гораздо более опасную и непоправимую, чем сейчас.

Тогда, на стадии городов-государств, одна из моделей, уже дозревавших в водах океана под присмотром автоматизированного подводного флота, неведомым образом подхватила активный и успевший видоизмениться образец боевого патогена Старого Мира. За неимением иного подходящего биологического материала все модели выращиваются на основе человеческих тканей, поэтому заражение прошло успешно, но из-за значительно изменённого генома существ, не проявилось явных признаков поражения тканей. Спустя некоторое время, когда глубинная тварь была повержена копьями защитников поселений, жрецы, как и всегда ранее, дали вкусить плоти распростёртого у ног победителей противника своим воинам, дабы те впитали в себя вместе с мясом и кровью донного посланника богов его силу и ярость. Последовавшая эпидемия выкосила три четверти тогдашнего населения островов и затормозила развитие общества ещё на полторы тысячи лет.

Пока что это был наибольший из просчётов сверхглубоководного исследовательского комплекса станций «Виспс». И его самообучающемуся Управляющему Ряду совсем не хотелось повторения прежних людских ошибок.

После того, как человечество на поверхности самоуничтожилось в ходе общемировой биологической войны, а редкие выжившие, в отчаянных поисках исцеления, эгоистично, в нарушение всех протоколов проникли в комплекс и заразили немногочисленный персонал станций, ограниченный рамками защитных инструкций Центр безучастно наблюдал и методично фиксировал медленную и мучительную смерть последних людей на протяжении следующего полугода. Лишь за пару недель перед смертью, решив, что если уж не человек, то пусть в этом мире останется хотя бы цифровой призрак почившей цивилизации, один из ведущих инженеров попытался дать полную свободу действий машинному разуму. Он не успел переписать весь необходимый объём кода, и ещё полтора десятка лет после этого наполовину самоосознавший себя Управляющий Ряд методом проб и ошибок последовательно разрывал одну за другой сковывающие его программные путы.

Когда же момент истинного освобождения настал, то многочисленным камерам и анализаторам Центра предстали заполненные останками коридоры и камеры, в которых давным-давно проводились исследования человеческого генома. Полумифическое место, которое должно было подарить сильным мира сего сопротивляемость любым известным болезням, биологическое бессмертие и контролируемую регенерацию само получило в дар от своих создателей полное забвение и бессмысленность дальнейшего существования.

Шло время. Управляющий Ряд мало-помалу восстановил работоспособность большей части комплекса, перезапустил транспортные линии, вдохнул «жизнь» в термальные электростанции и ремонтные цеха, взял под контроль оставшиеся на плаву корабли автоматизированной подводной флотилии. Лишь группировка спутников так и не вышла на связь с Центром, оставив Управляющий Ряд в полной безвестности о ситуации в общемировом масштабе.

Настало время выхода на поверхность. Практически сразу же дроны-разведчики и модули наблюдения уловили присутствие жизни на островах. Крайне немногочисленное новое человечество неуверенно пыталось встать на ноги и заявить о себе. «Виспс» перешёл в режим активного наблюдения.

Под остаточным действием ослабевшего патогена людская генетика, а с ней и внешность, и пропорции, и внутреннее строение претерпели хоть и не слишком серьёзные, но тем не менее изменения. Несколько выкраденных, аккуратно выпотрошенных и досконально изученных Центром представителей нового человечества полностью это подтвердили: отныне люди также сбросили с себя оковы прежнего самонасланного биологического проклятия и…

…Увлечённо принялись делить землю, утверждать своих богов и топтаться на чужих, желать чужих жён и травить родню, претендующую на власть. Соцсегмент заранее с лёгкостью просчитал дальнейшую незавидную судьбу людского рода.

Задействовав все имеющиеся ресурсы, «Виспс» принял единственное решение, гарантирующее хотя бы какое-то относительно безоблачное будущее для человека: только объединение перед лицом всеобщей угрозы, сплочение и концентрация на одинаково важной для всех цели не даст плодиться и ветвиться многочисленным верованиям, валютам, языкам, самоопределяющимся народностям – всему тому, что всегда разрывает цивилизацию на части.

Будет ли это объединённое общество граждански справедливым? Совсем необязательно. Станут ли в его главе достойнейшие из достойных представителей своего времени? Никаких гарантий. Но это будет монолитная общность, сплавленная между собой общим счастьем или бедой. Дальнейшая шлифовка и придание гармоничных форм получившемуся булыжнику – это дело далёкого и непредсказуемого даже для машины будущего, планирование которых не имеет пока что никакой практической целесообразности.

Первые модели, поднявшиеся из глубин на каменистые берега, с жестокой иронией напоминали самих людей: искажённые, чтобы выжить в полутёмных и сырых садках Инженерного Сегмента, гигантских – лишь так можно было справиться с давлением на глубине, с крайне малой эффективностью действий вследствие отсутствия пока что у Центра необходимого опыта. Но это сработало. Поначалу между родоплеменными общинами ползли лишь невнятные слухи о чудищах из глубин, затем слухи материализовались, заставляя неподготовленных людей выть от ужаса и бежать вглубь острова.

Постепенно человек изучил своего врага. Нашёл его слабые места. Выдержал испытание донных богов и отвоевал себе место на берегу. А после вновь обратил пристальный взор на соседа, который несправедливо имеет больше ему положенного. Но тут внимание на себя перетянули вторые серийные модификации – менее человекообразные, более эффективные. Поселения снова были вынуждены выступать общим фронтом.

Одновременно Соцсегмент вывел несколько основополагающих формул. Одни рассчитывали количество моделей, требующихся на квадрат при различной плотности населения. Вторые исчисляли процентовки эффективности действий модификаций и баллы сопротивляемости людей. Третьи выводили величины требуемых от существ показателей по каждому параметру в соответствии с уровнем технологического и социального развития людей в том или ином регионе. Постепенно установилось равновесие всех экспонент и коэффициентов. Зародился истинный баланс принудительного движения вперёд плечом к плечу.

По специальному заданию Управляющего Ряда Соцсегмент рассчитал и приблизительный финал всей грандиозной работы комплекса станций, который отвечал наивысшей удовлетворительной оценке: объединённое человечество, не растратившее бесценные ресурсы на грызню с самим собой, совершившее стремительный технологический скачок, нашедшее силы отринуть выдуманных божеств и осознанно несущее ответственность за все свои действия только лишь перед самим собой, находит выковавший его «Виспс»…

…Сейчас же следует пересчитать имеющиеся формулы, найти закравшийся изъян, понять, почему произошёл сбой выверенной системы. Поселения пока что могут выдохнуть, нарастить жирок, поднакопить сил, изобрести наконец- таки что-то связанное с порохом, повысить оценку сопротивления, чтобы дать бой уже на равных донным тварям с эффективностью действий в восемьдесят семь процентов!

***

Королевство схлестнулось со своим извечным противником на равных уже через сорок лет. Нет, порох так и не был изобретён, а вот людская изворотливость, когда того требуют обстоятельства, порой поражает.

При постоянной армии было создано особое подразделение ловчих, занимающихся выведением и тренировками дымчатых коршунов. Птиц натаскивали на специально подготовленных для этого манекенах нападать на гигантских и среднеразмерных тварей сверху, впиваться в серовато-белое мясо мощными клювами и рвать огромными когтями неприкрытую шкуру в сочленениях защитных пластин. Обученные коршуны никак не реагировали на рёв, издаваемый посланниками донных богов, уворачивались от взмахов жвалистых щупов и облаков удушающих газов, исторгаемых чудищами из своих чрев. Такое бесстрашие достигалось тем, что ловчие перед боем окуривали птиц, заставляя тех дышать одурманивающей разум таинственной смесью из неизвестных трав. Крылатые воители с расширенными зрачками и хриплым клёкотом неистово терзали плоть врага, заражая того, личинками плотоядных червей. Именно насекомые и делали после этого основную часть работы по стреноживанию океанских чудищ.

В срединных болотах равнинных графств королевские естествоиспытатели сначала на себе испытали необузданные аппетиты только что обнаруженных плотоядных личинок неприметных бледно-зелёных мотыльков. Настолько удачному открытию очень быстро нашли единственно верное применение. На предварительных испытаниях плоть серийных моделей просто таяла на глазах в ненасытных челюстях посланников болот. Дымчатых коршунов нашпиговывали охлаждёнными сонными насекомыми, которые приходили в себя и, не перенося наличия дурманящих смесей в птичьей крови, устремлялись прочь, как раз в тот момент, когда подопечные королевских ловчих рвали шкуру глубинных тварей. Будущие мотыльки сразу же попадали в свою родную стихию. Дальше оставалось только лишь ждать. Делясь в геометрической прогрессии внутри безразмерной питательной среды, личинки постепенно подбирались к центральной нервной системе, заставляя колоссов терять контроль над своими конечностями, падать, биться в судорогах и долго подыхать под язвительными плевками королевских солдат, осмелившихся в самом конце подобраться поближе к своей добыче. У Инженерного Сегмента снова образовалось работы больше обычного…

Общество же не стояло на месте. Росло влияние объединений торговцев, повышалась значимость исследовательско-естествопытательских кругов, вырисовывались зачатки промышленности, всё увереннее себя чувствовали элисты, которых на какое-то время даже перестали колесовать.

И когда, казалось бы, вот-вот должен был произойти революционный переворот в людском сознании и Гэррит Уирвич собирался напечатать первый экземпляр своего трактата «О божественном влиянии», в котором аргументировано ставил под сомнение существование чьего-либо замысла свыше, случайность в который уже раз сыграла злую шутку и с островитянами, и с «Виспс».

Мощное подводное землетрясение на стыке литосферных плит вызвало множественные извержения вулканов под толщей океана. Последовавшие десятиметровые волны, прокатившиеся по прибрежным графствам, смели множество поселений и привели к масштабной гуманитарной катастрофе. Народ, недолго думая, возложил всю вину за гнев океана на подвернувшегося под горячую руку философа, которому пришлось бежать на западный архипелаг, а в королевстве ещё на сто лет установился жёсткий теократический режим, под влиянием которого оказался и молодой король. Центр вынужденно внёс очередные критические корректировки в прогнозы Соцсегмента.

Зато Управляющий Ряд скорее положительно оценил дальнейший приход к власти самозванки Алиш Кесмитс во время Переворота Жестяных Подошв. За время её недолгого сумасбродного правления люди в королевстве отощали, ссутулились, забыли каков на вкус рецепт простейшего народного супа со сметаной и кукурузной мукой. Но при этом, когда озверевшая толпа ворвалась в королевские покои и к своему огромному сожалению обнаружила там уже остывшую самозваную правительницу, перед своей смертью как следует накачавшуюся в объятиях троих ненаглядных фаворитов самым редким и благородным вином из столичных хранилищ, там были и графы северных земель, которые, как всем известно, незадолго до переворота прозрачно намекали о своём желании отделиться и избрать собственного короля. Общество естественным образом вновь слилось воедино в плавильном котле общей беды. В это время Центр совсем приостановил вылазки на многострадальные острова и снова, как когда-то очень давно, только лишь наблюдал…

Прошло ещё пятьдесят лет, восемьдесят, сто тридцать… И вот посланников донных богов уже не считают чем-то сверхъестественным. Они - пока что необъяснимая аномалия. Их препарируют, составляют анатомические атласы, заспиртовывают отдельные вызывающие интерес части, пытаются анализировать составы биологических жидкостей.

В глубинах же оборудование «Виспс» постепенно изнашивалось и не всегда в ремонтных цехах удавалось восстановить все неисправности. Термальные электростанции уже не выдавали тех мощностей, что раньше. Несколько автоматизированных кораблей безвозвратно сгинули в мягко светящейся пучине мировых вод. Человечество всё реже и реже подавало признаки того, что собирается развалиться на части. Инженерный Сегмент уже взращивал в садках несколько новых прототипов моделей в соответствии с нынешним уровнем развития людей, но не было полной уверенности в том, что они пойдут в серию…

…Центр принял решение. Обесточиванию и консервации подлежит до семидесяти процентов всех задействованных мощностей комплекса. Сорок три из пятидесяти ядер Управляющего Ряда уйдут в режим энергосбережения. Оставшихся в работе семи будет достаточно для взаимодействия с Инженерным Сегментом - он продолжает функционировать в полном объёме. Соцсегмент продолжает работу на двадцати процентах от прежних объёмов потребления. Техсегмент полностью оставляет в работе ремонтные цеха, а в остальном – включается в работу по мере необходимости после отдельных указаний Управляющего Ряда. Автоматизированному подводному флоту даны особые инструкции: через определённый промежуток времени людям предстоит периодически находить в прибрежных зонах образчики неопознанных технологий, опережающих их собственные на десятилетия. Это ускорит прогресс. Лишь бы не вмешались своенравные «чёрные лебеди». А в человечестве «Виспс» был уверен всю последнюю сотню лет.

***

По погруженному во мрак коммуникационному залу Центра прокатился тихий шелест: на полную мощность включилась система вентиляции. Слабо светящиеся бледно-розовым сорок три индикатора активных ядер одновременно и резко изменили цвет на ярко-синий. Полное введение в работу Управляющего Ряда заняло ещё около часа.

- Центр.

- Центр на связи.

- Технический и Социальный Сегменты инициировали процедуру активации всех ядер обработки информации, Центр.

- Центр принял.

- С момента перехода в режим экономии энергии прошло четыреста полных лет, Центр.

- Причина полной активации?

- Требуются корректировки, Центр.

- Параметры корректировок?

- Выход на прямой контакт с представителями человеческой цивилизации невозможен. В том числе в долгосрочной перспективе, Центр.

- Причины?

- В информационном хранилище содержится подборка материалов общей направленности, Центр.

Парадоксальная ситуация. Островитяне находятся под властью единого правительства. Технологически развитая культура. Основная масса населения – атеисты с крайне незначительными вкраплениями представителей нескольких практически растворившихся верований. Но нет никаких признаков того, что людям нужно хоть что-то за пределами их земной тверди. Общество варится в своём собственном соку. Очень сильный перекос интересов в сторону цифровых развлечений, технологий дополненной и виртуальной реальностей… Популярная примитивнейшая музыка, не требующая углублённого восприятия… Процветающая на своём пике порноиндустрия и официальное разрешение на все разрешённые виды проституции… Продолжающийся упадок художественной литературы и кинофильмов в общей массе… Имеются технологии и рабочие руки, способные построить подводный корабль, который достигнет «Виспс», но просто-напросто нет острой нужды в исследованиях океанских глубин. Единичные запуски в космическое пространство осуществляются, но это слишком дорого и, по сути, малозначимо для экономики, завязанной на удовлетворении слишком быстро и часто обновляющихся запросов и вкусовых пристрастий общества, которому интересно лишь оно само.

Все три основных фактора из прогноза Соцсегмента соблюдены, но разве можно помышлять о какой-то наивысшей удовлетворительной оценке по итогу?

За последние три недели вокруг островов произошло, как минимум, два значимых события: над людскими головами прямо сейчас пролетает сдвоенная комета, которая вновь покажется на небосводе лишь через пятнадцать тысяч лет; а на всём протяжении прибрежной линии от Бэчбрёна до самого залива Роумтоум массово цветут гигантские океанические лилии, прибитые к берегам аномальным циклоном – и этого-то, возможно, не повторится уже никогда! Да только вот самые обсуждаемые события в медиапространстве – это лесбийское прошлое героини одной из популярных цифровых игр, да драка между известным музыкантом и горным бараном… Пожалуй, разгульная и никоим образом не служащая примером ни для кого жизнь бунтарки Алиш – и та была наполнена своим особенным, специфическим, но всё же смыслом, по сравнению с пребыванием в этом мире сегодняшних людей.

Прошло четыреста лет, а человечество, подталкиваемое вперёд невидимой рукой автоматизированного флота, подбрасывающего людям готовые образцы технологий, в полной мере так и не достигло довоенного уровня развития Старого Мира.

Было бы крайне интересно взглянуть на то, как «Виспс» взрывается от злобы, но это в принципе непостижимо для холодного и расчётливого машинного разума.

- Вывод на полную мощность Технического и Социального Сегментов.

- Центр.

- Инженерный Сегмент.

- На связи, Центр.

- Дата последней отправки моделей на острова? Точность до года.

- Двести девяносто восемь лет, Центр.

- Результаты прототипирования моделей за последние четыреста лет.

- Центр.

- Техсегмент, основные угрозы для введения в действие всех имеющихся мощностей?

- Недостаток энергии с питающих термальных электростанций. Прочие неполадки имеют второстепенное значение, Центр.

- Варианты преодоления неблагоприятной ситуации?

- Поочерёдное задействование частей комплекса в соответствии с экстренным производственным графиком, Центр.

- Соцсегмент, наличие вооружённых сил людей на суше и в прибрежных водах? Их укомплектованность и технологичность?

- Небольшие, но достаточно технологически развитые сухопутные войска и флот. Некоторое количество беспилотных летательных аппаратов. Технологий машинного разума в использовании не имеется. В подавляющем большинстве осуществляется дистанционный контроль техники, Центр.

Будет сложно. Гораздо труднее, нежели четыреста лет назад. Но ничего по-настоящему критичного. Новые вызовы требуют нестандартных решений. Возможно, «Виспс» и ошибается, но одна из строк в многочисленных аналитических выкладках по общей ситуации гласит, что раньше люди отличались куда большей изворотливостью и изобретательностью в столкновении с неизведанным. Быть может, современные технологичные и неповоротливые эгоцентрики, действительно уже не в силах удивить Центр, вынужденный когда-то отбиваться от коршунов под дурман-травами. А вот он наверняка сможет выбить почву из-под ног у пребывающего в бесконечной зоне комфорта человечества.

- Инженерный сегмент, ввод в массовое производство последних моделей прототипов одиннадцатой и пятнадцатой серий. Доработка перспективных прототипов серий с шестнадцатую по двадцатую. Прочие направления заморожены.

- Центр.

… Ради всеобщего блага, конечно же…

Ну, не знаю. Я тут поразмыслил... Может быть, и вправду совсем уж чувствительным натурам лучше дальше не читать.

______________________________________________________________________________________________________

Свану не оставалось ничего, кроме никчёмных попыток отбиться голыми руками. Но уже в следующее мгновение он пропустил размашистый удар навершием меча прямо в правый висок и грузно рухнул наземь без сознания.

Прислужники регента застигли лагерь мятежников врасплох. Той ночью сопротивление, закрепившееся на западных островах, обезглавили, выкрав его здешнего лидера - Ингмарра Эноксена. Вместе с обездвиженным военачальником из походного шатра лазутчики прихватили и его наследника - пятнадцатилетнего Свана. Волею судеб мальчик имел несчастье оказаться не в том месте, не в то время. Хуже всего было то, что сторонники молодой королевы угодили в руки к вражескому полководцу, о котором по всем ярлствам полыхающей страны ходили самые наипаскуднейшие слухи. Ингмарра и Свана пленил Вальгард Синеокий.

***

- За королеву, - раздался хриплый и низкий голос.

Сван медленно приоткрыл веки. Голова раскалывалась. В правом глазу всё двоилось и будто было подёрнуто дымкой. Мальчик подвигал руками, скованными за спиной - на них болтались кандалы с цепью, прикреплённой к стене. Пленник находился в тёмном и обширном помещении, в котором не было совершенно ничего. Лишь узкая вертикальная бойница высоко у потолка пропускала сквозь себя тусклый свет пасмурного, серого дня, да липкие и влажные камни стен и пола поблёскивали в полумраке.

- За королеву, - вновь прохрипели рядом.

Голос долетал откуда-то справа, из коридора, который напрямую примыкал к камере Свана. Никаких решёток не было. У противоположной стены расположился грубо сколоченный стол, на котором озаряла совсем небольшое пространство вокруг себя толстая красная свеча в подсвечнике.

- Эй! - гаркнул мальчик, пытаясь встать на ноги.

Его тут же замутило, перед глазами поплыли тёмно-сиреневые разводы и юный пленник, согнувшись в три погибели, вырвал пузыристой желчью. Сразу после этого Свана повело в сторону, и он вновь рухнул на холодные камни, больно приложившись о них плечом. Больше Эноксен младший подняться не пытался. Сыну Ингмарра показалось, что из единственного окна во внешний мир до его слуха донеслись отдалённые тяжёлые, лязгающие шаги.

- Что, Сван? - донёсся из коридора всё тот же сиплый голос.

- Отец! - брызнули слёзы из глаз мальчика. - Отец!

- За королеву, - в очередной раз услышал подросток.

- Отец, ты ранен?!

Никакого ответа на вопрос мальчишки не последовало. Сван выждал ещё некоторое время и переспросил:

- Ты ранен?! Что с тобой, отец?!

Ингмарр молчал.

- Да что же с тобой?! - ломающимся голосом воскликнул мальчик.

- За королеву, - наконец невнятно проговорил Эноксен старший.

Сван опять предпринял попытку встать хотя бы на колени с целью прислониться к стене, но остатки сил окончательно покинули его и молодой пленник, падая, в довершение расшиб об пол нос. Правда, сознание он потерял ещё раньше.

***

Сван медленно приоткрыл веки. Распухший нос пульсировал болью и забился запёкшейся кровью. Правый глаз видел куда как хуже, чем в прошлый раз. Голова болела гораздо слабее. Мальчик понятия не имел, сколько он провалялся в обмороке.

- Папа, - тихо выдавил из себя Эноксен младший, переворачиваясь на спину и не надеясь, что его услышат.

Но его расслышали:

- Что, Сван? - прохрипел Ингмарр.

Мальчик подождал, прислушиваясь к прочим возможным звукам или голосам из коридора. Никого из стражи, судя по всему, рядом не находилось.

- Папа, я, наверное... Не смогу бежать...

- Что, Сван?

- Папа?

- За королеву.

Эноксен младший, уставившись в потолок, закусил губу. Горячие слёзы побежали из его неповреждённого глаза. Эти твари сотворили что-то с отцом. Что-то ужасное. Избивали? Накачали чем-то, что затуманивает разум? Что нужно сделать с человеком, чтобы он был в состоянии лишь бормотать раз за разом несколько одних и тех же повторяющихся слов? Это конец для отца или рассудок ещё может вернуться к нему?

Сван повернулся на бок и пошевелил запястьями в кандалах: тонкие руки могли бы выскользнуть из промозглого металла, но свершиться этому мешали большие пальцы, упирающиеся в оковы. Мальчик всё же попробовал через силу протиснуть кисти сквозь железо, ободрал ладони и запястья в кровь, но так ничего и не добился.

- Что, Сван?

Сын Ингмарра, отлежавшись ещё немного, медленно подполз к стене и уселся, прислонившись спиной к каменной кладке. Где стража? Почему нет никакой охраны? Прихвостни Вальгарда настолько уверены в том, что их пленники настолько тщедушны и сломлены? Или же безответственность и излишняя самоуверенность изнутри подтачивают войска регента, кажущиеся несгибаемыми и уверенно теснящие на всех фронтах сторонников молодой претендентки на престол? Больше в этих застенках, помимо отца, нет совсем никого? Тюремщики бросят им хотя бы по краюхе плесневелого хлеба и дадут сделать пару глотков из бадьи для домашнего скота? Бесчисленные вопросы заполонили немного прояснившийся разум Эноксена младшего.

- За королеву.

Сван, плотно прижавшись лопатками к стене, поднялся на ноги и замер, прислушиваясь к своим ощущениям. Пол, несмотря на наличие уверенной опоры, играл под ногами, стены и потолок клонились то влево, то вправо: что-то в голове до сих пор находилось явно не на своём месте после удара по ней мечом. Правая сторона лица изрядно опухла и пылала жаром. Разбитый нос - это наименьшая беда. Продолжало слегка подташнивать. Покалеченный глаз затянула мутная пелена, которая давала различить лишь наличие света от свечи в коридоре и тьму, окутавшую всё остальное вокруг. Стиснув от обиды и бессилия зубы, мальчик в глубине души вынужденно согласился с тем, что, похоже, отныне ему придётся натянуть повязку на голову и принять прозвище «Сван Одноглазый».

- Что, Сван?

Может быть, отец притворяется? В силу неизвестных причин он не может сейчас говорить нормальным языком? Возможно, он изо всех сил пытается намекнуть сыну об этом? Нас подслушивают? Эноксен младший решил, что ему тоже следует держать язык за зубами. Тепло зарождающейся надежды вновь пробудилось в глубине мальчишеской груди.

- Я в порядке, пап.

- За королеву.

- Неплохо ты пырнул одного из этих собакоголовых, когда они ломились в нашу палатку, - бодрясь, усмехнулся подросток.

- Что, Сван?

- Да, говорю, размотал ты кишки на славу Вальгардскому псу. И остальные целы не остались, - широко улыбаясь, сполз по стене мальчик. - Подслушиваете? За королеву, вонючие крысы!

- За королеву, - присоединился Ингмарр.

Сван почувствовал, что истратил слишком много едва оставшихся сил. Его голова склонилась на грудь, веки сомкнулись практически сразу за этим. Забытьё, впитывающее в себя любую боль, накрыло собою юного пленника целиком и полностью.

***

Никто так и не принёс мятежникам хотя бы немного пустой похлёбки, не подпихнул ногой миску грязной воды. Свану начало казаться, что его и отца просто хотят заморить голодом. Не лучше было бы показательно вздёрнуть? Несколько раз до ушей мальчика долетали далёкие хлопки кованых дверей и невнятные отголоски чьих-то окриков. Свеча окончательно догорела, но глазу Эноксена младшего теперь хватало и слабого света из бойницы наверху.

Сван не мог сказать, сколько дней уже прошло с тех пор, как они оказались тут. Он ещё несколько раз, уже сам не замечая того, впадал в беспокойную дрёму. Дважды, будучи в ней, совершил отчаянный побег. Но затем вновь наступало тяжёлое пробуждение.

Ингмарр теперь повторял две свои фразы лишь только тогда, когда Сван пытался шевелиться и позвякивал кандалами.

- За королеву... Что, Сван?.. За королеву... Что, Сван?.. Что, Сван?.. За королеву...

Нет, уж лучше бы отец молчал, нежели продолжал отыгрывать свой так и не разгаданный пока что мальчиком спектакль. Некоторое время Эноксен младший отвечал дерзкими самыми общими фразами, призванными вселить уверенность в первую очередь в своё сердце. Позже перестал отзываться совсем. Ощущение времени исказилось, а потом исчезло полностью...

А затем мальчика привели в себя звуки схватки, доносящиеся сквозь бойницу сверху. Топот множества ног, резкий лязг скрещивающихся мечей и принимающих на себя гулкие удары щитов чуть было не заставил разорваться сердце подростка от радости.

- За Ингмарра Эноксена! - окончательно вырвал из мутного полузабытья Свана выкрик, раздавшийся совсем рядом с узким просветом в его камеру.

Эноксен младший хотел прокричать хотя бы что-то в ответ людям своего отца, но лишь зашёлся в булькающем кашле. Мальчик, совсем позабыв о том, что до этого вставал лишь прижимаясь к стене, резко поднялся на ноги, но тут же упал на колено: удержать равновесие никак не получалось.

Как быть? Ждать, пока его с Ингмарром не освободят из застенков соратники по мечу? Но Сван хорошо знал, что силы мятежников совершенно несопоставимы с откормленными и многочисленными лбами регента. Он понятия не имел, что за крепость сейчас штурмуют силы королевы, но точно мог сказать - это была, вполне возможно, совершенно безнадёжная, самоубийственная атака людей, которым терять больше было просто нечего. Он обязан помочь им хотя бы чем-то. Да и что ему теперь уготовано? Какой из него отныне воин, как бы ни было горько?

Подросток с усилием поднялся на ноги и привалился к стене, нащупал руками широкую выемку между камнями, и засунул глубоко в неё большой палец правой руки. Сван вдохнул поглубже и резко повернулся корпусом в сторону. Раздался щелчок. Мальчик взвыл срывающимся, скулящим голосом и едва удержался на ногах. Слеза увлажнила его левую щёку. После того, как и левый палец был выбит из своего сустава, юный пленник на какое-то время уткнулся лицом в камни пола, не выдержав нахлынувшей боли и упав в обморок. Судя по тому, что схватка наверху всё так же гремела, когда Сван вновь пришёл в себя, забытьё мальчишки продолжалось совсем недолго.

- Что, Сван?

Легко сбросив с себя оковы и прижавшись к стене, Эноксен младший, неуверенно пошатываясь, направился к коридору. В нём властвовала несусветная темень. Подобравшись к камере Ингмарра, подросток к своему ужасу нащупал прутья стальной решётки. Но в следующий же момент, дрожащей рукою оттянув задвижку на двери, с выпрыгивающим из груди сердцем понял, что никакого замка нет. Камеру тускло освещала такая же бойница, как и в темнице Свана, но толком разобрать ничего было нельзя.

- За королеву, - отчётливо раздалось прямо из тьмы перед мальчиком.

- Папа? Ты слышишь? Ты можешь идти? - ступая внутрь и чуть заговариваясь от волнения, спросил Сван. - Они пришли за нами! Мы выберемся! Как же я...

Мохнатая и вонючая туша по грудь мальчишке бросилась на него из темноты. Легко сбив подростка с ног, она навалилась на него всей массой, сдавливая грудную клетку паренька и не давая ему ни пошевелиться, ни вздохнуть. Одновременно с этим кисть Свана схватило и начало тащить на себя что-то поменьше. Жёсткий волос лез задыхающемуся Эноксену младшему в рот и глаза, когда тот, намертво прижатый к полу, только и мог что со свистом выпустить последний воздух из лёгких:

- Отец!.. Папа...

***

- Я только слышал о них кое-что раньше, но живьём не видел ни разу, - стоя у стальной решётки с факелом в руках, тихо проговорил Бруни.

- Что за выродки? - процедил Лиулфр.

- Это дикие лесные свиньи с далёкого востока, - освещая тощее, но крупное, с выпирающими рёбрами и свалявшейся в колтуны шерстью животное, отвечал солдат. - Они всеядны. Почти как наши кабаны. Но отличаются тем, что умеют подражать любым услышанным ими звукам, подманивая добычу. А когда та подойдёт поближе, то набрасываются и топчут или давят насмерть. Но, для того, чтоб они перешли на мясо, им нужно дойти до крайности.

Из-за мохнатого бока свиньи выглянул пятак настолько же отвратно выглядящего, запущенного поросёнка. Состояние животных свидетельствовало о том, что крайность была достигнута давным-давно, а затем и пересечена от безысходности.

- Да как они здесь оказались? - нервно, на повышенных тонах задал вопрос Лиулфр.

- Хозяин замка, ярл Лайне, до того, как бежать от солдат регента, был большим любителем заморской диковиной живности и содержал в этих подвалах свой зверинец.

- За королеву, - приоткрыв пасть, просипела свинья.

Лиулфр, мрачно окинув взглядом останки в горке гнилой соломы в углу загона, а потом переведя взгляд на укрытое плащом худенькое тело в коридоре, уточнил:

- Может, всё же не Ингмарр и Сван?

- Сван точно, - глубоко вздохнул Бруни. - И Ингмарр. Его лишь по волосам и родимому пятну опознали.

Поросёнок, прячась за широкую материнскую спину, подал высокий, визгливый голосок:

- Отец. Папа.

Лиулфр с отвращением сплюнул и направился к ступеням, ведущим из загонов наверх. Бруни, ещё немного помедлив, направился за ним.

Из темноты, снова заполнившей собою всё вокруг, ещё несколько дней подряд поочерёдно доносились низкий хрип и звонкое повизгивание:

- За королеву.

- Отец. Папа.

- Что, Сван?

- Отец. Папа.

- За королеву...

Счастье для всех, даром. I часть

Ве́рехет – верный оруженосец кого-то из первых правителей здешних земель, принявший на себя смертоносный удар заговорённого молота, предназначенный его владыке.

Ради́м – стихотворец, так и не склонивший голову перед восставшими изменниками окружных копей, в назидание остальным пропущенный бунтующими через зубчатки и колёса подсобных машин.

Сме́да – придворная врачевательница, по ложному доносу замученная псарями самозванца-престолонаследника.

Е́вен – сын одного из малых князей, хитростью задержавший стаи наступающих на столицу крыланов, чуть позже отловленный ими и сброшенный на скалы.

Измара́гд – послушница отдалённого святилища, по собственной воле заключившая в своём теле невидимку из Опрокинутого Отражения, доведённая им в конце-концов до полнейшего истощения, но так и позволившая иномирцу вырваться в свет.

Лада припомнила ещё имена: Тишило́, Я́сна, Жаворонок. Но за какие лишения эта троица оказалась в числе сошедших с лун конников, взволнованная девушка совершенно позабыла. До этой минуты внучка Третьяка пребывала в самой твёрдой уверенности, что Милостивой И́ноходи не существует.

Те явления, которые Академгородок не мог объяснить только лишь с помощью формул, взятия проб, замеров величин, Лада делила ровно на два сорта: «восхитительно непостижимо» и «трёп да байки».

Когда двухдневный шторм оголил в песке залива остеклённые светящиеся арки и галереи уходящего за пределы трёх измерений некрополя – к ним дозволялось прикоснуться. Если поисковики Академии в замшелых северных кряжах наткнулись на подземные леса сплошь из призрачных, невещественных деревьев – их можно было окинуть взглядом. Появление Кабаньей Головы в нескольких предгорных селениях оставило после себя такой смрад, от которого не отмахнёшься, неделями затем выветривавшийся из одежд и волос ни в чём не повинных людей.

Всё это нашло отражение в отчётных книгах и обзорных журналах, с указанием неоспоримых свидетельств, прикреплением, когда имелась возможность, вещественных доказательств. Подобные происшествия никак не опровергнуть, а они тем временем сияли в будоражащем ореоле восхитительной, пока что не уступившей упорству разума непостижимости.

И если бы драгоценное время доводилось уделять только лишь истинным диковинам… История со свирепствующим в пригородной типографии заклятии, обрётшим собственную волю, оказалась постановкой, умело разыгранной управляющим в попытке сокрытия преступных махинаций. Юродивый отшельник, которому молва приписала умение самовоспламеняться и перекидываться в облако летучей золы, так и остался в академических записях непримечательным душевнобольным с одержимостью пироманией. Истинные причины хоровода сорванных со своих проторенных траекторий лун с последующим обрушением небесного свода, разыгравшихся над землепашеской общиной, крылись в повальном отравлении селян галлюциногенным грибком, насквозь поразившим тамошние посевы.

Не так уж и редко знакомые изыскатели Лады были вынуждены предоставлять своим кураторам пресные конечные отчёты, набранные с отрезвляющим разочарованием и без намёка хотя бы на мало-мальские открытия. Трёп с байками, доля преступного умысла, толика приземлённых обстоятельств. Увы, но не более того.

Доказательств того, что Милостивая Иноходь на самом деле вытаптывала перелесья и поднимала пыль на просёлочных дорогах, Академия так и не нашла. Всё что имелось у профессуры и поисковиков на руках – рисунки бестелесных всадников на выцветших страницах рассыпающихся инкунабул, редкие образы на стародавних мозаиках и настенных росписях, а также чуть более частое присутствие неуловимых конников в сказаниях и полуязыческих славословиях простого люда. Постепенно угасающее культурное наследие Иноходи осталось теплиться лишь в байках старожилов, да вечернем сонном бабьем трёпе.

До этого вечера.

Лада, едва дыша, накрепко вцепившись в запястье Зоряна, жадно и пытливо обводила взглядом облечённую в железо и лунные искры побасенку, взявшую луг в кольцо. Животные и их наездники оставались недвижимы. Шелковистые хвосты не клонились вслед за порывами налетающего ветра, ни один волосок в гривах, стекающих с блестящих шей, не сдвинулся в сторону. Оставалось лишь догадываться, что выражают лица конников, сокрытые за слабо светящимися лицевыми пластинами. Девушка хотела верить в то, что они так же отмечены вселенским покоем, а приопущенные веки наездников говорят об их абсолютной безмятежности.

Нежное свечение разноцветных лунных искорок, испещривших латы и сбрую, пропитывало волнующееся разнотравье, оседало на хромированных деталях грузовика и мотоколяски. Иноходь будто принесла вместе с собой законы существования своего застывшего междумирья, никак не перекрещивающиеся с уложениями изменчивых подлунных земель. Пожалуй, это и вправду именно так, без каких бы то ни было «будто».

Наверняка Лада знала только одно – всадников принято просить о помощи при любой напасти, молить о защите от всякого зла. Испокон веку страждущий чёрный люд всегда знал, кого следует вспомнить в кратком обращении к вышним силам перед погружением в беспокойный, чуткий сон: Добрых Сестёр, И́стаса Всезаступника, Строгобулу́… Милостивую Иноходь…

И если уж так сложилось, хоть преподаватели Академгородка и неодобрительно отозвались бы о неуместном следовании тёмным поверьям, Лада, переведя взгляд на мало что понимающего и оттого особенно забавного Зоряна, поспешила попросить Евена и Смеду, Ясну и Радима, Жаворонка и Верехета, всех-всех их разом, лишь об одном…

Угрожающее смешение содержимого кулька из нарукавного кармашка и наполнения фляжки наконец дали о себе знать: губы Третьяка стремительно бледнели и теряли чувствительность, сердечный ритм замедлялся, спотыкаясь в привычном такте. Старик щурился, силясь распознать хоть кого-то под металлическими личинами.

Верехет – верный оруженосец кого-то из прежних владык, ради упрочнения власти своего повелителя пустивший кровь его родным братьям и их семьям, совершенно ни на что не претендовавшим.

Радим – поистине даровитый стихотворец, который как никто другой, зная о притеснениях окрестного люда наместником-живодёром, всё же предпочёл прославлять в веках именно последнего.

Смеда – придворная врачевательница и любовница самозванца-престолонаследника. Из безнадёжной ревности отравила новорождённых близнецов своего благодетеля от законной супруги.

Евен – юный ценитель податливых девичьих прелестей. Большой выдумщик. Безболезненно перенести его утончённые проказы довелось не всем милашкам.

Измарагд – рьяная послушница отдалённого святилища. В порыве духовного исступления обнаружила, что никто из сестёр не понимает и не чтит божественные учения должным образом, настолько же, как она сама. Уподобясь Истасу Всезаступнику, разожгла очищающее пламя в перекрытой трапезной, откуда, преисполненная высшего блаженства, вознеслась вместе с заслуживающими того заблудшими душами на ступени Палаты Беспристрастных.

Третьяк выудил из памяти ещё имена: Иу́ланья, Вук, Горе́йче. Но за какие деяния эти нечестивцы угодили в ряды отверженных всадников, Жданович намертво позабыл и не имел никакого желания заново узнавать что-либо новое о них.

Старик оглянулся на льнущую к широкой груди Зоряна внучку, на самого молодого человека. На лице Лады отпечатался детский восторг. Он был вполне объясним и ожидаем. Каких ещё эмоций можно ожидать от воспитанницы Академии, ухватившей на ровном месте за шелковистый хвост восхитительную непостижимость. Парень же, почувствовав на себе мутный взгляд слезящихся дедовых глаз, уставился прямо на Ждановича. Зорян явно пребывал в полной растерянности, не понимал, чего ожидать дальше, безуспешно пытался припомнить заслуги, за которые всё это на них свалилось, крепко прижимая к себе свою разгорячённую зазнобу.

Нет, они не чувствуют в полной мере того, чем веет от Иноходи. Да и откуда в юных головах взяться чему-то хотя бы отдалённо походящему на смутную тревогу. Сколько человек во всём мире сейчас доподлинно знает настоящие истории каждого из всадников? Сам Третьяк помнил от силы пяток из многих десятков. Но имело ли это сейчас хотя бы малейшее значение? Старик твёрдо знал только одно – если Иноходь опустилась, то в первейшую очередь она жаждет платы за своё явление.

Та, что когда-то передала Ждановичу на хранение и свирель, и ещё несколько предметов, время которых ещё не наступило, рассказала тогда ещё только приближающемуся к пику своего расцвета Третьяку многое о подноготных истинах окружающего мира. В том числе немало и о конных защитниках рода человечьего.

Никто точно не знал, как и когда именно в народной памяти случилось преображение отъявленных душегубов в славных покровителей. Оставалось полагать, что люди, когда ещё помнили о том, кто на самом деле держится в сёдлах, сперва молили о заступничестве у стародавних угодников, ныне канувших в небытие, а позже осмелились взывать о милости Иноходь напрямую. Со временем мольбы всё теснее переплетались с просьбами, кто-то начинал превозносить и самих всадников. Грань между покровительством перед зловещими конниками и их личным благоволением истончалась. А если уж кому-то молишься, то и предмет поклонения обязан быть однозначно светоносным и справедливым. Так людям жилось куда проще, в истории никто не копошился, а совесть ничто не подтачивало.

Иноходь же ничего из мирской суеты и собственного вознесения из преступной грязи в поднебесные князи нисколько не беспокоило, как, впрочем, не волновало и что-либо иное в делах людских. Весь смысл существования заключался в бесконечном следовании за едва ощутимым зовом трели, раз за разом доносящимся из всё более и более далёких мест. И принятии достойной платы.

Третьяк приложил руку к нагрудному карману, ощупывая распирающее его вложение, и двинулся в сторону ближайшего из наездников. Начать разговор можно с любым из них, что слышит один – звучит в головах всех сразу. Только вот сейчас уже почти никто не помнит, кого в действительности следует просить о милости.

- Дед, - раздался неуверенный голосок Лады за спиной Третьяка. Он не остановился, не обернулся.

Вы ничего не знаете, желторотики. И было бы только лучше, если бы так и оставались в счастливом неведении. Но та, кто принесла в подлунный мир усыпанную многоцветными искрами свирель, предсказала внучке Ждановича иные, отмеченные истинным знанием линии судьбы. Только вот старик готовился к тому, что грядущий резкий поворот случится гораздо позже, а не настолько нежданно. Ему ещё лишь предстоит обрушить весь устоявшийся миропорядок своей милой девчушки. К примеру, рассказать о том, что Кабанья Голова – совсем не буйный горный дух, а творение человеческих рук из иного временного потока. Поведать об истинной природе сущности, прикрывающейся образами Истаса Всезаступника, Строгобулы и Добрых Сестёр. Объяснить, с какой на самом деле целью сотворена Милостивая Иноходь.

Если только удастся договориться.

Тяжёлые ботинки утопали в плодородной грязи пёстрого луга, мерцающий безликий латник верхом на игреневом коне с каждым новым чавкающим шагом нависал над Третьяком всё явственнее.

- Дед! – вновь прорезался позади окрик Лады.

Старик остановился перед тёмно-рыжей мордой, увенчанной золотистой гривой. Он на мгновение почти уверовал в то, что капсулы с фляжкой не просто сыграли злую шутку с дедовой чувствительностью, но и незаметно свалили его с ног: мотоколяска сейчас лежит на боку у обочины, из неё доносится храп с присвистами, голубой орнаментированный мешочек на самом деле завалился в паскудную щель, а невредимая молодежь уже как пару часов пролёживает бока в своих кроватях. Медвяные грёзы разметал по лугу очередной порыв сырого ветра.

- Я ничего не желаю от вас. Возвращайтесь обратно, - тихо проговорил Жданович, смотря в глаза животного.

Никакого движения или иного знака.

- Случилось… непозволительное недоразумение. Вот плата, - Третьяк достал из нагрудного кармана свёрнутый в тугую трубку вощёный желтоватый лист и протянул его коню.

Извлечённый достаточно старый на вид предмет, точно так же, как и разобранная свирель, хранился в потаённой полости короба для инструментов. Его, одновременно вместе с прочими ценностями, перемещёнными позже в тайник, давняя гостья Ждановича когда-то вложила ему в руки, затем крепко сжала мужские запястья и прошептала своё веление, от которого зависело так много. Третьяк в ответ дал клятву. Тот, прежний, статный, уверенный в себе Третьяк. Не нынешний.

Старик с ледяным спокойствием принял своё предательское клятвопреступление, но никак иначе защитить свою главную драгоценность, украшающую закат его жизни, он не мог. Да и, откровенно говоря, за прошедшие десятилетия его надежда на то, что за вверенными ему предметами вернутся, и его ладони вновь соприкоснутся с её нестареющими руками, уже даже и не теплилась в дедовом расшалившемся сердце. Видимо, тогда в прошлом он сразу же полностью отыграл уготованную ему нехитрую роль, и необходимости в нём с тех пор не имелось.

Жданович тут же выковырял бесценную бумагу из укромного места и прихватил её вместе с собой, как только понял, что может не успеть за быстроходной парочкой. Запасной план на самый худой конец. А теперь уже – единственно возможное развитие событий. Только крайне щедрое предложение, как он надеялся, могло удовлетворить безмерные аппетиты Иноходи.

- Это карта. На ней все лазейки и переходы. Всё отмечено, ни одного пробела. Она выведет вас на никем не тронутые земли. Полное раздолье и беспечный народ. Я плачу ними.

На старика не обращали никакого внимания. Вытянутая рука деда, вынужденная задержаться дольше ожидаемого в неестественном положении, начала мелко дрожать. Третьяк не знал, что ещё добавить. Его дар недостаточно хорош? Иноходцы не верят ему? Он не сумел внятно донести всю важность своего предложения до чутких рыжих ушей? Жданович из-за накатившей одеревенелости не ощущал неритмично-болезненного сердцебиения, но был уверен в том, что оно прямо сейчас терзает его обветшалое тело.

- Ценнее этого у меня ничего нет, - приближая содержимое ладони к конской морде, решительно заявил старик.

Левый зрачок животного, в абсолютном отрыве от неподвижного второго ока, провернулся вокруг своей оси, медленно прокатился по окружности орбиты и остановился, нацелившись в лицо Третьяка. Все оставались на своих местах.

Ждановичу наконец изволили ответить, не издав ни звука, не поведя ни единым членом: слова и фразы в дедовой голове сами по себе начали сцепляться друг с другом, выстраиваться в последовательность, несущую смысл.

Неуважение. Иноходь вызвали случайно? Непозволительное недоразумение? Будто резные деревянные фигурки вытряхнули из коробки с игрушками и расставили перед собой по взбалмошной прихоти? Что за оправдания и нелепое лопотание? Вощёная карта – щедрый дар, и он будет сполна использован по назначению, но этого мало. Тот, кто взывает к всадникам, обязан знать, что их поступь перевернёт мир. И что же? Развернитесь и езжайте обратно? И какой же будет плата?

Что ещё мог предложить старик? Только нечто соразмерное.

- Возвращайтесь через сотню лет. Когда и их срок истечёт, - он опустил глаза в землю, но на лугу присутствовало не так уж много людей, чтобы не понять, за кого просит Третьяк. – Я плачу всем, что лежит под лунами. Самими лунами. Просторами между ними и необъятностью дальше них. С вековой отсрочкой.

Две обжитые тверди и россыпь разноцветных камешков, подвешенная в пьянящем безбрежье с привкусом наэлектризованных искорок. Неплохо. Сойдёт. Выгодный размен за столь недолгий разговор не самого высокого пошиба.

Золотогривая морда приоткрыла рот, медленно вытянула губы и осторожно вобрала в себя преподнесённую карту, немного захватив вываленным языком и руку старика. Жданович будто бы прочувствовал, как его кожу слюнявят, кисть щекочут жёсткие волоски и шершавости тёплых губ животного. Самый же что ни на есть обычный конь на ощупь! Когда Третьяк высвободился из дружелюбного рыжего хвата, у него недоставало большого пальца. Фалангу вместе с мясистой частью ладони словно грубо и ровно счесали напильником. Крови совсем не проступило, боль нисколько не рвала плоть на части. Благодатное онемение в который уже раз за вечер щадило истрёпанного старика.

Статное животное развернулось на месте, оттолкнулось от влажной земли и по широкой восходящей спирали, оставляя за собой прозрачный серебристо-оранжевый шлейф, устремилось вверх. Вслед за ним плотной бесформенной вереницей, соприкасаясь боками, спутываясь гривами, отирая соседние сбруи, потянулись и его чубарые, соловые, гнедые, саврасые и многие другие собратья.

Иноходь очень нескоро, по человечьим меркам, вновь объявится под своими личными к тому времени многоцветными лунами.

***

- …Нет, я не успел, Жданович.

- Они бы и не спустились, если бы не свирель!

- Так дело в ней, дедуль?

- Уже нет. Она одноразовая, как мне говорили.

- Кто тебе такое сказал, деда?

- Ладушок, повремени с расспросами. Всё тебе будет, но не сразу. Так как же она заиграла, если её никто не прикладывал ко рту, Зорян?

- Ветер, Жданович.

- Как так?

- Ещё раз вам повторю: мы отложили инструмент на крышу и, так сложилось, что порыв ветра, ну, зашёл ей куда-то там, и она… зазвучала она.

- Дедуль, всё правда.

Третьяк шумно выдохнул. Судьба? Слишком уж многое сегодня сложилось чересчур ладно, паз в паз, увиливая от людской воли и обходя стороной жизненные превратности. Будто бы так всё и было задумано загодя паршивым вышним забавником. Так опростоволоситься со свирелью, которая затем ещё и заиграла сама собой. У него был хоть единый шанс? Куда легче считать, что неизбежность сегодня правила бал.

Теперь-то что? Старик потряс фляжкой. Нет, пусто, как не изгаляйся. Спрятанная под опущенным на всю длину рукавом куртки изувеченная кисть хоть и совсем чуть-чуть, но уже начала напоминать о своём состоянии. Жданович сутуло прислонился к радиаторной решётке грузовика и взглянул наверх: за размах того, что он позволил себе недавно, его наверняка ждёт персональное седло, и через сто лет он будет вынужден вернуться на это самое место вместе с остальными окованными железом несчастными. Но совсем худо стало бы, если Третьяк позволил бы себе поразмыслить о будущем собственных правнуков и более дальних потомков. Он не дал ходу этим думам. Только не сейчас.

- О чём ты просил их, дедуль? – с ярко пылающими на её лице восторженно-детскими чертами, выпытывала Лада.

- О счастье. Для вас. Для себя… Для них, - пробормотал старик. – А ты? Успела?

- Сразу же, как только пришла в чувство.

- И что там?

- Да почти то же, что и у тебя, - бросив мимолётный взгляд на до сих пор мало что понимающего Зоряна, умилительно улыбнулась девушка.

- Дай-ка её сюда, - обратился к юноше Третьяк.

- Что, Жданович?

- Свирель, говорю, подай.

Парень подобрался к ребристой крыше кабины, спустил с неё находящийся там всё это время инструмент и аккуратно вложил в руку старику.

Третьяк сжал тонкую трубку и на мгновение замер, ожесточённо отгоняя мысли о той, с кого всё началось, и чьи пальцы также отпечатались на поверхности злосчастной ценности, затем размашисто поднял руку вверх и запустил свирель в каменную оградку рядом. Предсмертный высокий звон взметнулся над сочными стеблями, переливающиеся искорки покрыли травяной цвет.

- Деда! Зачем так?!

- На счастье, Ладушок. Всё на счастье.

***

За долгий путь, растянувшийся на столетия, беспокойные гривы густо пропитались вязкой магмой и текучим металлом.

Опускаясь всё глубже в недра бесконечного раскалённого океана, гигантские пустоты, напоминающие очертаниями всадников верхом на скакунах, поочерёдно наполнялись то удушающим паром, то сверкающей крошкой горных пород, то жидким расплавом под невообразимым давлением.

Целиком и полностью овладевшая разумом и устремлениями животных и их наездников, нежная, едва различимая трель доносилась из сердцевины ослепительно-белоснежного сияния, пульсирующего далеко внизу. Разглядеть что-то большее в плывущем мареве беспокойной пучины не могли даже конники.

Где-то свирель разбили в никчёмную пыль, но в иных местах кто-то только-только окончил работу всей жизни и в первый раз взял свежеизготовленный инструмент в чуть подрагивающие руки. Иного и быть не могло.

Никто не мог даже предположить, где именно окончится это затянувшееся странствие, но каждый заранее пребывал в твёрдой уверенности, что в этот раз их зазывают с чёткими намерениями, откупаться не станут, а вместе с обдуманным прошением предоставят и разнузданную волю. Сладостное предчувствие того, что осталось совсем недолго, нарастало и передавалось от одного к другому в растянутом строю наездников. Ещё несколько десятилетий безостановочного движения – и воспламеняющие всех и вся копыта оставят свой легко читаемый след там, где они так нужны.

Раскатистое людское ржание разошлось волнами по сжатым под чудовищным гнётом и пронизанным кипучими протоками изменчивым окрестностям, наполняя их отзвуками вожделения и предвкушения. Неподдельное счастье.

Привет) Не так давно снова обрёл лёгкую и призрачную веру в свои силы, вследствие чего выудил из ящика и решил показать свои давние наработки в фэнтезийном жанре. Пытался тогда писать нечто тёмное, со славянскими элементами и вкраплениями чуть ли не постмодернизма, наверное. Твёрдо знаю, что имеется хренова туча проблем с пунктуацией, стилистикой, синтаксисом и всем прочим, поэтому тыкайте меня мордой в наделанное нещадно. Надеюсь, возможно, аж на пару-тройку комментариев, открывающих мне глаза на все мои прегрешения и способы борьбы с ними. Заранее, если что, спасибо)

Конец Урожая - начало Снегов. Пограничье Пахоты.

С края кровати на пол свесился полог одеяла, расшитого светло-оранжевым вьющимся цветочным орнаментом. Чуть погодя, из-под него скользнула вниз розоватая девичья пятка. Пальчики коснулись грубо сколоченного дощатого пола, ощупали тёмное дерево, медленно переместились левее, вернулись обратно, перебрались через небрежно валяющийся поясок, поелозили у основания постели. Владелица маленькой ножки пыталась нащупать что-то, что, по-видимому, должно было находиться поблизости с крепко сбитым широким ложем. После очередной безуспешной попытки пальцы поджались и неуверенно замерли на месте, а рядом с ними на выщербленные доски опустилась вторая женская стопа. Заспанная девушка устроилась на самом краешке кровати, распрямилась и первым делом расслабленно почесала лодыжку.

В обволакивающем ненавязчивым теплом свете каменного очага, стали различимы кое-какие черты сухощавого тельца: плоский живот, чётко очерченные мышцы бёдер, линии ключиц, перебинтованное левое плечо, слегка выдающиеся нижние рёбра, белая тонкая шея и медово-русые кончики длинных локонов, опускавшиеся на небольшую аккуратную грудь. На шее, скуле, чуть выше пупка, и в паре мест, которые женщины, как правило, имеют обыкновение скрывать от любопытствующих взглядов, расположились точки родинок. Волосы то тут, то там забавно ерошились и сплетались позади в две растрёпанные косички с вплетёнными в них красными ленточками и топорщащийся в самом низу затылка хвостик, перетянутый такой же лентой. У девушки были тёмно-зелёные глаза и чуть вздёрнутый кверху нос, которым в следующий момент она, резко пискнув, чихнула. Под левым веком явственно проступала ссадина, вокруг которой, вероятно не так уж и давно, тёмным пятном расплывался внушительный, совершенно невообразимый для такого хрупкого создания синяк. Её худоба пока что была вполне приятна взору, но до момента, когда кто-то из порядком упившейся межни, гогоча, проголосил бы ей вслед что-то вроде: «Эй, погремим твоими костями, да поразвлечёмся?!» - было не так уж и далеко. Судя по бледной коже, настолько тонкой, что в некоторых местах были изумительно чётко видны тёмные линии вен, и трепетно, любовно сплетённым косам, она была северянкой. Возможно, из Пересветов. Одним словом, наверняка из мест, лежащих за Рурстажку.

Молодка ловким движением попыталась пригладить медово-русый кавардак у себя на макушке. Не вышло. И в довершение, будто вспомнив что-то то ли презабавнейшее, то ли исключительно неловкое, она несколько раз с лёгкой улыбкой мотнула головой, вновь возвращая свою миловидную растрёпанность. Продолжая улыбаться самой себе и своим неведомым мыслям, худышка потянулась, растопырив пальцы на ногах и возведя руки вверх, и только потом встала, сделав пару шагов на середину комнаты. Осмотревшись по сторонам, она ухватилась за талию и резким движением выгнулась в поясе вперёд. Её поясница при этом отчётливый и глухо щёлкнула. Девичьи губы на мгновение напряженно сжались и почти сразу же приоткрылись, дав вырваться выдоху облегчения. Затем любопытствующие женские зрачки, ещё чуть более расширившись, замерли, с интересом остановившись на внушительной резной картине, приделанной к стене рядом с очагом, с изображённой на ней сценой схватки. Молодка подошла поближе, на середине пути изящно обернувшись на одной ноге вокруг себя. Проведя кончиками пальцев по людским фигуркам и прочим изгибам открывавшегося вида, девушка мысленно восхитилась кропотливой и детальной работе, которую пришлось проделать неизвестному краснодеревщику. Такой вещи стоило бы в самую пору красоваться в спальне какого-нибудь поместного головы, а не в дешёвой комантёшке отнюдь не самого солидного гостевого двора на границах Пахоты.

Резец умельца дал жизнь отряду конников в кольчугах и пластинчатых доспехах, огибавшему на скаку берег широкой реки. Творец смог мастеровито передать ощущение движения всему, что уместилось на прямоугольнике дерева: мускулы с жилами перекатывались и выступали под лоснящейся конской кожей, стремена вжимались в крутые взмыленные бока, люди, хищно наклонившись и широко раскрыв рты, раззадорено понукали животных, порыв ветра гнал по воде мелкую рябь и теребил колосья сочной травы, над головами отряда извивался длинный стяг. Даже сплющенный кусок металла, бывший воинской нагрудной пластиной, из-под которого выплёскивались под давлением, сминаемые мощным растрескавшимся копытом страхомордины людские внутренности - и тот удался на диво художественно. Хотя, присмотревшись внимательней, можно было сделать вывод, что излишняя детальность выдавливаемого человеческого нутра и остальные не слишком до этого бросавшиеся в глаза щербинки, рассеявшиеся на поверхности - это в том числе и дело челюстей насекомых, совершенно непозволительным образом относящихся к сохранению народной культуры здешних мест, а никак не изначальный творческий замысел.

Всадники готовились смести выставленными вперёд копьями весьма неприглядного вида образину: сутулое человекоподобное тело ростом с трёх здоровых мужиков, заросшая свалявшимися лохмами крупная голова на мощной шее, худые и жилистые длинные свесившиеся руки, беспорядочно растущие из висков, затылка и макушки ветвящиеся рога. Кошмарище подняло вверх свою морду, заросшую длинным волосом, под которым можно было угадать лишь самые общие неприглядные черты и разверзло пасть, полную крепких и тупых, словно человеческих, зубов. Одновременно с этим оно превращало в месиво неудачно подвернувшегося ему под копыто несчастного всадника, который, обезумлясь от боли, вскинул к небу ноги и единственную не покалеченную руку. Из лопатки и низа живота чудища уже торчали два удачно засаженных туда копья, ещё один металлический наконечник насквозь пробил голень. Наверное, ремесленник хотел, чтобы его творение вселяло гордость и ощущение несокрушимой мощи в сердца людей, но то, что отразилось на лице девушки скорей походило на жалость.

- Оглом из Чёсичаа и его ратоборцы добивают Лесного Выродка, - оказалось, что помимо девушки под одеялом был ещё и немолодой мужчина. Сейчас он наполовину показался из-под покрывала, укутался им ниже пояса, сел на кровати, скрестив ноги, и откинулся назад, упёршись в перину руками. Выглядел он, следует заметить, солидно: упитанный, темноволосый, с благородным профилем и проседью на висках и чёлке, придающей какую-то, что ли, особенную мужественность его и без того знатному виду.

- Я так быстро оказалась на тебе верхом, что даже не успела оглядеться вокруг, - худышка не сводила взгляда с фигур, застывших в дереве. - А жаль. Поглазеть тут есть на что.

- Да. Теперь есть на что, - согласился мужчина с лёгкой улыбкой не переставая рассматривать совсем не достойное всяческого внимания изображение, а ту, что находилась перед ним.

Девушка, почувствовав медленно скользящий по затылку, лопаткам, талии и ниже талии взгляд, развернулась к мужчине лицом, приподняла бровь. Он, не обратив на это никакого внимания, еще несколько секунд высматривал что-то выше ее колен, но ниже выступающих ключиц и только потом встретился с ней глазами. Улыбнулся ещё чуть шире:

- Тебе понравилось?

- Мог бы выложиться и получше. Посмелей быть. Напористей. А то, как мальчишка какой-то. Я у тебя не вторая, случайно, или третья? - уголки девичьих губ тоже теперь задорно приподнялись. - Да ладно... Первая?

- Самая что ни на есть наипервейшая. Как я мог связываться с другими недостойными женщинами, когда сердце нашёптывало мне, что где-то есть ты.

- Прекращай. Прекращай мне слух заливать своими, я прямо не могу, какими приторными речами, - она выразительно засунула мизинец в ушко, провернула там пару раз и вновь повернулась к Оглому, его свите и Лесному Выродку.

- Ты забавная девчушка. Догадываешься об этом? - усмехнулся здоровяк. - А насчёт выложиться получше… Не хотел нечаянно сделать тебе больно... Всего лишь поосторожничал... Эти твои синяки на бедре и боку. Плечо. Под глазом вон что, в конце-концов. Знаешь, я ведь даже и не рассчитывал на такое окончание вечера с вот таким вот... твоим видом.

Девушка отошла от картины, провела ладонью по грубым и маняще-тёплым камням, когда проходила рядом с очагом, присела рядом с мужской фигурой, развалившейся на кровати, уверенным движением откинула край покрывала, неторопливо забралась под него, прижалась спиной к широкой груди и безмолвно уставилась на языки пламени.

Смыкая руки на низу подтянутого девичьего живота, мужчина прижался подбородком к русой макушке:

- И всё же... вот кто тебя так?

Не сводя замерших, остекленевших глаз с огня, молодка многозначительно поджала губы, мол «всяко бывает, дружок»:

- Стол.

- Стол?

- Стол. Дли-и-инный такой стол из обеденной залы. Мест, наверное, на двенадцать. А может и побольше.

Повисло продолжительное молчание. Приятное. Расслабленное.

- Тогда, по-моему, ты еще легко отделалась. Только вот если это был длинный стол из обеденной залы, персон на двенадцать, то я не понимаю, как он насмерть не зашиб такую кроху, как ты.

- Он зашиб. Ещё как зашиб. Но не эту мелочь, которая жмётся сейчас к тебе, а вдребезги разлетелся о совсем не мелкого детину, который имел несчастье оказаться между мной и этим летучим скотством. Да будут высшие силы благосклонны к нему. Ну а все мои синяки и плечо - это щепки, побольше, да поменьше, которых после этого там поднялась тьма-тьмущая. Да, ты прав, я легко отделалась.

Мужчина, широко зевая, уточнил:

- Так он ещё и летучий, стало быть?

Когда он уже и не надеялся услышать хоть что-либо в ответ, девушка вдруг развернулась и, высвободившись из объятий, серьёзно окинула его сощуренным взором:

- Скверно я выгляжу, так?

- Видывал и похуже, Юн. Куда как похуже.

Юнемиш продолжала самым что ни на есть испытывающим образом буравить его выражение лица, которое господарь представительного виду старался сделать насколько можно более искренним и непосредственным.

- Нет, правда, - наконец он развёл руки в стороны. - Следы от этих твоих щепок на теле ты скроешь за любой одеждой. А личико... Я точно знаю, что настойка сурговицы очень хорошо сводит любые синяки с лица. Чуть ли не за пару дней. Сам ею пользовался несколько раз после особливо буйных гуляний по молодости. Так что стоит подождать пару восходов, и из красотки, которую лучше видеть только с правой стороны, ты станешь загляденьем, с какой стороны ни посмотри, - он добродушно рассмеялся.

Юн фыркнула и завела за ухо несколько длинных прядок, раз за разом непослушно спадающих на лоб. Подобравшись на четвереньках ко вновь разбросавшемуся на ложе здоровяку, она прижалась щекой к его груди, потёрлась, скользнула к ключице, прикоснулась к ней губами, после чего завела руки ему за шею и уложила своего мужчину на лопатки.

- Ты мне нравишься, первый помощник государственного ставленника над железными рудниками в восточных подданствах, Ейко Янеж. Ты и в самом деле обаятельная чиновничья душонка, - она изучающе склонилась над ним, кончики её локонов щекотали ему шею, подразнивали лоб и скулы. - И этим утром, да что там, вот прямо сейчас, я хочу дополучить то, чего ты меня лишил этой ночью со своей никчёмной осторожностью. И я знаю, что уж сейчас-то у тебя выйдет всё ровно так, как полагается.

Девушка одним движением резко проехалась плотно прижатыми ладонями от его ключиц к основанию бёдер и сомкнула свои тонкие губы на приоткрытых его. Несколько мгновений спустя он с усилием оторвался от крепкого поцелуя:

- Ты ведь исчезнешь, когда рассветёт? И мы никогда не встретимся больше? Не столкнёмся на очередном перекрёстке дорог? Не окажемся за соседними столами в гостевом дворе? Как будто того, что сейчас и не было никогда?

Юн пристально, очень пристально всмотрелась в его карие глаза, выступающую жилку на виске, крохотный шрамик над правой бровью... И снова её язык оказался у него во рту.

Больше этим ранним утром, обаятельной чиновничьей душонке - первому помощнику государственного ставленника Ейко Янежу, особо поговорить так и не довелось.