Quietdread

Часть цикла «Ужасы» на ЯПисатель.рф

Позвонили с номера, которого давно нет.

343. Потом 257. Это Ботаника — бабушкин район. Запомнила эти цифры так, как запоминаются случайные пароли или песни, что крутишь машинально; без причины, просто вошли в память, как дни рождения мёртвых.

Номер закрыла четыре года назад. Сама сходила в «Ростелеком», с папкой бумаг, в пальто. Было такое чувство... нет, не чувство, скорее ощущение, что совершаю что-то неправильное, грязное. Непростое.

Сбросила звонок. Подождала. Перезвонили.

В трубке не совсем тишина. Не гудок мёртвой линии — там обычно вата, пусто. Здесь иначе. Будто за спиной слушателя — помещение. Огромное. Гулкое. И где-то там капает. Далеко, может, через несколько комнат, но слышно. Прислушивалась; наверное, минуту. Или двадцать секунд. Кто их считал. Сбросила. Занесла номер в чёрный список. Пошла кофе варить.

На утро — смс. «Лен, приезжай». Нет подписи. С того же номера. Того, что я заблокировала.

Меня Лена зовут. Из Екатеринбурга я восемь лет назад уехала. Замужем там не вышла, детей нет. Нечего было ловить.

***

Москва — вещь странная. Миллионы человек живут рядом и делают вид, что друг друга не видят. Нравилось мне это. После Ебурга — города, где каждый таксист допрашивает про район, и от ответа зависит, довезёт ли ты или оставит на обочине, — после этого московское равнодушие ощущалось как спасение.

Дизайн. Фриланс. Квартира на Бауманской. Устроилась нормально, с документами, без чёрного нала.

Подруга есть из Новоуральска, но мы про Урал вообще не говорим. Зачем? Это был другой мир. Гранитная набережная, телебашня, что так и не достроили, ветер с Шарташа в лицо — всё это осталось в прошлом, упакованное, как бабушкин сервиз, что и видеть-то не хочется.

А потом город начал напоминать о себе. Мелкие знаки. Трещины.

Сначала машины. Свердловские номера стали попадаться чаще. Может, я просто замечать начала? На работе клиент новый объявился — откуда бы вы думали. «Мы из Екатеринбурга!» — написали в чат, с таким восторгом, как будто это важно. Значит. В подкасте, что я перед сном слушаю, ведущий вдруг про Плотинку завёл. Просто так. Без причины. На две минуты ворошил туда-сюда, потом вернулся к главной теме. Я выключила.

Совпадения. Конечно совпадения.

Потом звонок.

***

Третий раз позвонили в четверг. Час ночи. Телефон лежал экраном вниз — я всегда так кладу. Зазвонил. Не обычным рингтоном. Стоит у меня вибрация на неизвестные, но это... Гудок. Длинный, ровный. Как на тех старых стационарных трубках. Как у бабушки — аппарат кремового цвета с диском, стоял в коридоре на тумбочке, что накрыта салфеткой была.

Взяла трубку. Не знаю даже зачем.

Там — помещение. Только ближе, кажется. Капли слышны отчётливей. И ещё... не голос точно, но звук такой, что кто-то рот открыл, слово хотел сказать и замер. Вдохнул — и ничего. Тишина. Бывает так, когда человек без звука плачет. Или когда совсем давно молчит.

— Кто это?

Молчание.

— Это ты? Бабушка?

Да, я это произнесла. Мне тридцать два года. Высшее образование, две кошки, ипотека, квартира в столице — и я спросила: бабушка? Как какая-то дура.

Помещение вздохнуло. Не человек — именно помещение. Это был вздох здания. Стены чуть сдвинулись, потолок опустился, пол качнулся под ногами.

Линия оборвалась.

***

Билет стоил четыре тысячи семьсот. Купила с утра, не завтракала, с телефона, сидя... ну, неважно где. Осознала, что натворила, только на посадке. Сел в кресло у окна, вижу Шереметьево внизу, думаю: зачем ты летишь, идиотка?

Ответа не было. Точнее, был. Подруга родила, надо поздравить. Я это придумала между гейтом и регистрацией. Подруга действительно мальчика родила; три месяца назад. Я ей плюшевого медведя с Озона отправила и считала, что расплатилась. Но билет-то уже куплен, а люди не летят в город, из которого убежали, просто так. Нужна причина. История. Объяснение.

Кольцово встретил уральским воздухом. Сухой. Колючий. С привкусом железа. Март. Снег грязный-грязный, небо плоское, ветер — нету направления. Екатеринбург был в памяти точно таким же. Одновременно — совсем другой. Не узнаёшь, но узнаёшь.

Таксист в машине сразу спросил.

— Какой район?

— Ботаника.

Сама не знаю, зачем. Гостиницу я в центре бронировала.

— На Ботанику, так на Ботанику, — сказал он. — Давно тут не были?

— Давно.

— Ну, — помолчал. — Зовёт, значит. Ебург — такой город. Зовёт обратно.

Посмотрела на него. Обычный дядька, лет пятьдесят, навигатор, ёлочка на зеркале. Ничего. Но эта фраза — зацепилась. Сидит под рёбрами и не уходит. До самой Ботаники.

***

Дом был на месте. Девятиэтажка, третий подъезд. Домофон. Код — 4718. Набрала автоматически; пальцы помнили.

Подъезд пахнул. Запах — бетон, хлорка, чья-то капуста тушёная, кошачья шерсть; этот запах ударил сильнее любого воспоминания. Запахи не врут; всё остальное забывается, искажается, додумывается, но запах — либо есть, либо нет. Он был. Восемь лет прошло — а подъезд пахнет так, будто я только что за булкой ходила утром.

Лифт не работал. Как и раньше.

Пешком на седьмой. Ступеньки считались сами. Четырнадцать на лёт, два лёта на этаж. На четвёртом лампочка мигала. На пятом — абсолютная тишина. Слышно было биение собственного сердца. Суставы щёлкают. Дыхание.

Шестой этаж.

Седьмой.

Дверь бабушки. Коричневый дерматин, вмятина слева — сосед однажды, помню, по ошибке в эту дверь кулаком попал, не в свою квартиру. Глазок. Звонок — круглая кнопка чёрная, с трещиной на половину.

Нажала.

Изнутри — дзынь-дзынь. Вот точно такой. Двойной, хрипотца на втором звуке. Этот звонок тысячу раз слышала.

Тишина.

Потом шаги. За дверью. Мягкие. Шаркающие. Тапки по линолеуму. Серые войлочные тапки бабушки, с цветочком пришитым.

Становятся ближе.

Останавливаются.

Глазок потемнел. Кто-то смотрит со стороны.

Я не дышала. Квартира продана. Два года назад я подписала доверенность и забила на это. Там живут другие люди. Совершенно посторонние.

Посторонние люди не ходят в войлочных тапках по линолеуму.

Щелчок. Замок.

Дверь открываться начала. Медленно. Скрип — узнала бы из тысячи. Петля левая, не смазана с 2003 года. Из щели потянуло воздухом квартиры. Пыль. Корвалол. Герань. Весь бабушкин воздух. Законсервированный. Нетронутый.

Дверь открылась на ширину ладони.

Темнота.

И оттуда — тихо, как бумага шуршит — голос.

— Ленушка. Наконец.

***

Как я на улице оказалась — не помню. Помню лестницу. Вниз. Через ступеньки. Локтём о перила; до сих пор шрам. Подъездная дверь, тяжёлая, железная, не открывалась четыре секунды, и эти четыре — самые длинные в жизни.

Воздух. Улица. Фонарь.

Стояла и голову задрала. Седьмой этаж. Три окна слева — бабушкины. Свет не горит. Но в среднем окне — я видела, я точно видела — силуэт. Неподвижный. Смотрит вниз.

Телефон зазвонил.

343.

Не взяла. Развернулась. Пошла. Потом бежать начала. Такси, аэропорт, первый рейс куда угодно — в Сургут, в Новосибирск, неважно. Оказался московский. Билет купила за одиннадцать тысяч, стоя у стойки, руки трясутся, карту три раза прикладывала.

В самолёте успокоилась. Почти. Сок томатный пила, глаза закрыла. Дышала. До десяти считала. Подруге не позвонила.

Москва приняла назад. Равнодушно. Как всегда. Шереметьево, такси, Бауманская. Кошки орали. Кормить требуют. Накормила. Двери закрыла. На оба замка. Легла.

***

Три недели прошло.

Вчера за продуктами выходила и вижу — граффити на доме напротив. Раньше не было. Или было? Синие буквы. Криво. Торопливо: «ЕБУРГ ЗОВЁТ».

А сегодня письмо пришло. Бумажное. В почтовый ящик. Конверт без марки, без адреса обратного. Внутри фотография.

Бабушкина квартира. Коридор. Линолеум. Салфетка на тумбочке. Кремовый телефон с диском. И рядом с телефоном — мои тапки. Мои. Розовые детские, с зайцами. Я их носила лет в десять.

Они стоят. Ровно. Ждут.

На обороте почерк. Похож на бабушкин до ужаса:

«Возвращайся, Ленушка. Тут всё как было. Я жду.»

Сижу на кухне. Час ночи. Москва гудит за окном, равнодушная. Кошки спят. Телефон лежит экраном вниз.

И думаю: билеты же дешёвые. Четыре тысячи семьсот. Я помню.

Помню.

Подпишись, ставь 👍, Пушкин бы подписался!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/eburg-zovet

Часть цикла «Ужасы» на ЯПисатель.рф

Гена нырял за гребешком второй сезон.

Зимой. Ночью. В Японском море — у Находки, где берег обрывается в темноту, где дно расчерчено рядами гребешковых банок, как поля на географической карте. Зимний гребешок жирнее (это может подтвердить каждый, кто промышлял хотя бы сезон), и ночью моллюск вообще вылезает из песка. Проще простого: бери хоть руками, только не трусь.

Гена не трусил.

Костюм, баллон, фонарь на лбу — и всё, вниз, на двенадцать метров, в черноту, которая не просто тёмная, а такая, что жрёт глаза. Вода там холодная до одури: не просто холодная, а вязкая, как кисель, или — нет, как мёртвая слюна, как что-то, что уже давно никому не нужно. Гена не сидел и не размышлял о сравнениях; спускался, собирал, поднимался. Три, может, четыре погружения за ночь. Потом водка в бытовке, суп — горячий, густой, почти твёрдый, четыре часа сна. Жизнь, понятная и тяжёлая, на взгляд со стороны — мрачная, но на самом деле честная, и Гена менять её не собирался ни на какие там радости.

Второго февраля всё свалилось.

Спустился в полночь. Море тихое, луна где-то — не видно, может, за тучами, может, и вообще не взошла, суть одна: темень полная, беспросветная. Фонарь высвечивает конус — мутный, шевелящийся, в нём мелькает всякая дрянь: планктон, песок, частицы, чего угодно, чего только не бывает на дне. На дне — ряды гребешков, створки раскрыты, светятся глаза, маленькие, тусклые, как будто спящие.

Начал собирать.

На четвёртой минуте (или пятой, кто нервничает — тот не считает) что-то коснулось ноги. Ниже колена, к ступне ближе. Скользнуло, плавно, без рывка, как водоросль обвила. Дёрнулся — посветил вниз. Пусто. Ламинария качалась в двух метрах, вяло, как ей плевать. Ни медузы, ни рыбы, ни чего-либо вообще.

Вернулся к делу.

Минуту спустя — снова. Но не нога. Выше. Куда выше. Вдоль бедра что-то скользнуло — по внутренней стороне, между телом и неопреном, — и протиснулось, нежно, настойчиво, как чужая ладонь. Холодная. Даже через костюм ощутилась, да ещё как.

Рванул наверх. Быстро, чёрт с декомпрессией. На борту костюм осмотрел: целый, невредимый, ни разрыва, ни прокола. Коля-напарник спросил, чего вылез раньше. Гена отмахнулся: течение, дескать, странное, опасное. Коля — кивок и всё, не поверил, но и переспрашивать не стал. У водолазов так: не хочешь признаваться — не признавайся. Море получит своё. С разговорами или без.

Ночь продолжилась. Гена не нырял больше.

Утром — зуд.

Легонький, как комариный укус, только не на коже — глубже, изнутри, где не почешешь. И в месте, о котором не расскажешь за завтраком никому. Гена поёрзал, потёр через штаны, показалось, прошло.

Не прошло.

К вечеру зуд превратился в настоящую пытку. Назойливый, как муха в комнате, как какая-то тонкая иголка изнутри — не больно, нет, совсем не больно, но невозможно игнорировать, невозможно не чувствовать. Водой, мылом хозяйственным (бабушка говорила — чудо-средство), горячей, холодной — ничего. Двадцать минут в тёплой ванне, потом ещё час, потом ещё; результат нулевой, абсолютный.

Ночь — без сна.

Зуд пульсировал, нет, это неправильное слово — он двигался, перемещался, как живая штука: то глубже, то ближе к поверхности, то замирал на миг, и Гена выдыхал, и тут же — опять, снова, всё заново. Как будто что-то внутри ворочалось, примеривалось место, готовилось обосноваться, забраться поглубже.

Бред. Просто бред.

На третий день — аптека. Всё, что хватало духу попросить: крем, свечи (облепиха, якобы чудо-средство), мазь от чего-то там, фармацевт не уточнила, и какой-то порошок, волшебный по описанию. С фармацевтом встреч глазами не было; она в сторону, Гена в сторону. Повисло между ними то молчание, какое бывает, когда оба понимают и оба делают вид, что не понимают, что всё это смешно и ужасно одновременно.

Помогло? Нет. Ничего не помогло. Зуд даже не заметил все усилия, все эти мази и свечи.

День четвёртый — он стал звуком. Гена понимал (и не хотел это понимать), что зуд — это тактильное, это ощущение нервное, что звучать он не должен и не может, но клялся потом, был готов перекреститься, что слышал его. Тихий, влажный, скребущий звук. Изнутри. Будто что-то о стенку трётся, или точит, или там роет, и никто об этом не знает, кроме него.

День пятый — районная поликлиника.

Приём вёл Пал Саныч: хирург, тридцать лет в профессии, в Находке его знали все, все его боялись, и по причинам. Руки как у мясника (грубые, сильные, без нежности), голос как у прапорщика (громкий, без прикрас), зато диагнозы видел с одного взгляда; ну, почти всегда видел.

Гена стоял у двери. Минут три. Может, пять. Может, одну — в голове каша, кто там минуты считал.

— Ложись.

— Куда?

— Знаешь куда.

Знал. Лёг на кушетку. Зубы стиснул. На потолке — трещина, жёлтая, как река на старой карте. Амур ли, или просто трещина — без разницы. Гена эту трещину изучал, пока Пал Саныч его... исследовал, осматривал, делал что-то там, внизу, что-то такое, о чём вспоминать не захочется.

Тишина.

Одна секунда. Две. Пять. Десять. Всё, что угодно.

— Пал Саныч?

Молчание. Он повернул голову. Хирург стоял, отступив на шаг, и лицо имел такое — белое, совсем не бледное, белое, как мел, как снег, как бумага в его чёртовой папке. За двадцать лет знакомства Гена его таким не видел ни разу.

— Одевайся, — сказал Пал Саныч. Голос ровный, но перчатки дрожат.

— Что там?

— Одевайся.

Оделся. Сел. Пал Саныч перчатки стянул, выбросил в ведро, новые надел, потом и эти выбросил. Потом за стол сел и минуту смотрел в окно: двор серый, баки мусорные, кот на трансформаторной будке ловит солнце.

— Ты где нырял? — спросил.

— У мыса. Как обычно.

— Второго февраля?

Гена кивнул. Пал Саныч ящик стола открыл, папку достал — не компьютер, не электронную карту, а бумажную, старую, с тесьмой. Развязал. Три листа внутри. Три фамилии.

— Рогов. Декабрь. Ситников. Январь. Кравец — две недели назад. Все три у мыса, все ночью, все зимой.

— И?

— Рогов уехал. В Хабаровск, вроде. Никто не проверял. Ситникова жена нашла в ванной. Он сам пытался... — Пал Саныч дыхание перевел, — ножницами. Хирургическими. Неделю перед тем украл из кабинета.

В Гене зуд вспыхнул — ярко, зло, как будто услышал слово, которое его пробудило, как будто проснулся.

— Кравец?

— Кравец неделю назад ко мне пришёл. Я направил на обследование, в краевую. МРТ, колоноскопия, всё по протоколу, всё как положено. Вчера позвонил — не поедет, говорит. Не чешется, говорит.

— Это... хорошо же?

Пал Саныч посмотрел. Долго, тяжело, как смотрят на человека, когда скажешь ему то, чего не хочется говорить, но молчать — опаснее, чем раскрыть правду.

— Гена. Когда я тебя смотрел... Там что-то есть. Я не знаю, что. Не полип, не опухоль, не паразит — ни на что из учебников не похоже. Оно... — он слово подбирал, на зуб пробовал, — оно устроилось. Вросло. И оно шевелится.

— Шевелится.

— Да.

Гена встал. Ноги как вата, в голове — пусто, гулко, как в старой бочке. Зуд утих. Впервые за пять дней — полная, абсолютная тишина внутри. И это была жуть, страшнее скребущего звука, страшнее бессонных ночей, страшнее белого лица Пал Саныча.

Потому что Кравец тоже сказал — не чешется.

— Кравец не поехал на обследование, — повторил Гена медленно, выговаривая каждое слово.

— Не поехал.

— Потому что оно перестало?

— Потому что оно закончило, — сказал Пал Саныч.

Гена из поликлиники вышел. Ветер — февральский, солёный, режущий, с привкусом моря и ещё чего-то, чему нет названия, чему названия просто не придумали.

Зуда не было.

Вместо него — давление. Мягкое, ровное, постоянное. Как будто что-то внутри, наконец устроившись поудобнее, расслабилось. Перестало бороться, перестало скрести. Потому что скрести-то больше и не нужно — оно уже на месте, закреплено, обосновалось, как переселенец, который нашёл свой дом.

И в голову пришла мысль — ясная, чужая, возникшая сама, без спроса, как зуд возникает без спроса, как приходят мысли, которые не проси:

Нырнуть бы. Сегодня ночью. К мысу. Вода хорошая, теплая почти.

Ноги понесли к берегу.

Подпишись, ставь 👍, Толстой бы не успел!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/zud-kotoryi-ne-unyat

Часть цикла «Тёмная романтика» на ЯПисатель.рф

Марина открыла дверь. И тут же пожалела. Или нет. В общем, так и не решила, что именно — раскаялась ли вообще.

На пороге стоял мокрый мужик. Чёрное пальто, порез на скуле (неглубокий, но аккуратный — точно не от падения) и глаза, в которых, прямо скажем, ничего хорошего не светилось. Вообще ничего. Но она его всё равно впустила.

Почему — сама не смогла бы объяснить. Может, дождь. Может, март, этот проклятый, вязкий, от которого просто выть хотелось. А может — потому что три года уже никто на неё не смотрел так. Вот так, будто она единственное, что осталось в пустой комнате, и больше ничего вообще.

— Мне час, — говорит. Голос низкий, хриплый, не как у курильщика, а как у человека, который кричал и горло сорвал. — Потом я уйду. Обещаю.

— Час чего конкретно?

— Тишины.

Он просто сел на кухне. В мокром пальто, да ещё на табуретку, которая и сама по себе шаталась, на одно колено. Марина подумала: сломает. Потом подумала: да ладно, плевать.

Чайник закипел. Она налила две чашки, хотя он и не просил. Стоит такое ощущение, что он даже забыл, что такое чай вообще существует в природе. Обычный чай, пакетик, кипяток — и в его взгляде как-то дёрнулось что-то.

Молчание.

Пять минут.

Ещё десять.

Марина разглядывала порез. Он подсыхал, неглубокий, видно, от чего-то острого. Или от кого-то. Она восемь лет медсестрой работала — такие вещи видит без труда.

— Спросишь, что произошло?

— Нет.

— Почему нет?

— Потому что ты хотел тишины. А вопросы — это противоположность тишины, если разбираться.

Он улыбнулся. Одним уголком рта. Коротко. Почти незаметно — но она заметила. Марина вообще замечала всякую мелочь: как человек чашку держит (он обхватывал двумя руками, как грелку), как щурится на свет (болезненно, с задержкой). Профдеформация в общем — восемь лет на этой работе, и начинаешь людей как по книге читать.

Этот был — сломанный. Не в клиническом смысле слова. Как старая мебель, которую чинили раз по семь, и держится она, конечно, держится, но всё скрипит.

— Марина я, кстати, — сказала она просто так, потому что что-то нужно было сказать.

— Я знаю.

Тишина. Но не та. Не спокойная.

— Откуда?

— Из ящика внизу. Белова М. А., квартира шестнадцать, четвёртый этаж.

Логично. Конечно же логично — почтовый ящик. Она вдохнула, но не до конца; что-то маленькое и колючее осталось, между рёбрами, прямо вот туда.

— А ты кто?

— Не важно кто.

— Для меня — важно. Ты на моей кухне сидишь.

Пауза. Он отпил. Морщится — то ли горячо, то ли вкус не тот, не понять.

— Данил.

Имя легло странно. Данил. Обычное, человеческое имя — а звучало как сирена, как предупреждение перед прыжком с обрыва.

В общем, остался он не час. Три часа. Марина даже не считала, но потом глянула на микроволновку — 01:47 светилось. За окном дождь кончился, только небо по-прежнему висело, мокрое, тяжёлое, рыхлое совсем.

Разговаривали. Сначала о ерунде — лифт в доме через раз не работает, соседская кошка (рыжая, наглая, без зазрения совести) голубей таскает на третий этаж и там жрёт, круглосуточный магазинчик на углу закрыли, теперь за хлебом через два квартала ходить.

Потом — уже о не ерунде.

— Я работал, — сказал, в пустую чашку глядя, — на людей, на которых вообще не надо работать. Долго это было. Потом я перестал. Им не понравилось.

— Это порез оттуда?

— Порез — ерунда. Это предупреждение.

Марина должна была испугаться. Нормальный любой человек испугался бы. Мужик с неизвестным прошлым, с ножевой отметиной, сидит ночью в твоей квартире и говорит вещи, за которые нормально в полицию звонить. Нормальный человек.

Но Марина три года жила в такой стерильной, такой мёртвой безопасности. Работа, потом дом, потом опять работа. Телевизор по вечерам. Кефир перед сном. По пятницам — подруга Лена, вино из коробки, одни и те же разговоры о мужчинах (у Лены — конкретные жалобы, у Марины — так, в общем-то, абстрактные). И эта безопасность оказалась противнее любого ножа. Резала медленно, тонко, незаметно. По кусочку всё живое отрезала.

А этот — живой. Живой, опасный, неправильный, с историей, от которой хотелось одновременно отпрыгнуть и ближе придвинуться.

— Рану надо обработать, — сказала она.

— Заживёт.

— Я медсестра. Это не просьба.

Принесла перекись, пластырь, диски. Он сидел неподвижно, а она наклонилась — близко, опасно близко, почувствовала дождь и что-то ещё, тёплое, незнакомое. Его дыхание на щеке. Свои пальцы — трясутся, подрагивают, предатели.

Глаза совсем рядом. Тёмные. Не карие — серые, темно-серые, как небо за окном. И в них — не угроза вовсе. Вопрос.

— Зачем ты делаешь это? — спросил тихо.

— Обрабатываю.

— Не это. Почему вообще впустила.

Марина замерла. Ватный диск в руке, перекись щиплет — перчатки забыла надеть. Надо бы что-то умное сказать. Правильное. То, что говорят нормальные люди в нормальных ситуациях.

— Потому что ты постучал.

Глупо. Боже, какая глупость.

Но он кивнул. Как будто это был единственный правильный ответ, который только можно было дать.

Пластырь приклеила криво. Переделывать не стала.

Данил встал в четвёртом часу. Пальто надел — так и не высохло, повисло мешком, без формы, как тряпка. Посмотрел на неё.

— Мне нельзя приходить второй раз.

— Никто не просил.

— Но я приду.

Дверь. Шаги по лестнице, вниз, всё тише. Подъездная дверь хлопнула. Потом ничего.

Марина стояла в прихожей. Сердце — гулко, быстро, как в семнадцать лет, когда всё это имело смысл. Руки пахли перекисью и дождём.

Глупо. Опасно. Неправильно совсем.

Она улыбалась.

***

Через два дня вернулся. Без пореза, но синяк был на запястье — она заметила, когда за чашкой потянулся (опять чай, опять молча, опять всё как в первый раз). Спрашивать не стала. Пусть сам расскажет или нет — выпытывать у таких... у каких таких? Сама не знала.

На третий раз хлеб принёс. Обычный, нарезной, из того же магазина. Положил и говорит:

— Чтоб не ходила ночью.

— Я не хожу ночью за хлебом.

— Ну и хорошо.

Четвёртый визит — среда, полночь — сел не на кухне. В коридоре, на полу, спиной к стене. Марина села рядом. Плечо рядом с плечом. Пальто то же самое, чёрное, но на этот раз сухое — дождя не было.

— Мне надо уехать, — говорит он.

— Когда?

— Скоро. Завтра, может быть.

Она молчала. В горле стоял какой-то дурацкий ком, который только мешал.

— Я не хороший человек, Марина.

— Я и не просила хорошего.

Он повернулся к ней — медленно, осторожно, как будто боялся спугнуть. Рука поднялась, прядь волос убрал за ухо. Пальцы тёплые, шершавые; так касаются вещей, которые сейчас разобьются.

— Ты не знаешь, от чего я ушёл.

— Расскажешь — буду знать.

— А если нет?

— Тогда не буду.

Он наклонился — лбом ко лбу, глаза закрыты. Дыхание рваное, частое, как после бега. Она положила руку ему на грудь; под рёбрами — вот это колотится, бешено, отчаянно, как зверь в капкане.

— Я приду ещё раз, — прошептал. — Последний раз. А потом...

— Не надо про потом.

Ушёл в три ночи. Она сидела на полу долго потом — сорок минут. Или час. Кто там считал.

На следующий вечер дверь открыла в шесть. Чай приготовила. Две чашки поставила.

Ждала.

В одиннадцать — никого. В полночь — молчание. В час ночи — подошла к окну. Улица пустая, мокрая (опять дождь, блин, март). Фонарь качается, свет туда-сюда бросает.

В три легла. Не спала.

Утром в ящике конверт. Без марки, без адреса. Внутри листок из блокнота. Три слова. Почерк, который никогда не видела, но узнала сразу.

«Дверь не открывай.»

Перечитала. Сложила. В карман положила.

Вечером стук.

Три удара. Тихих. Его ритм.

Она стояла в прихожей, спиной к стене. Конверт в кармане. Сердце в горле. Дверь — вот она, полтора метра, один поворот замка.

Стук ещё раз.

Марина закрыла глаза.

И потянулась к ручке.

Подпишись, ставь 👍, Достоевский бы страдал, но подписался!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/tot-kto-stoit-za-dveru

Часть цикла «Раздел 1:01» на ЯПисатель.рф

Мы хоронили тётю Люду — а это в нашем городе, ну, событие. Не потому что она была кем-то важным, конечно, а потому что город маленький и все всех знают. На похороны ходят как на жилищное собрание — обязательно, хмуро, с этим чувством, что надо отсидеть положенное время.

Я приехал из Москвы. Десять лет не был.

Двор.

Всё то же, только тополя спилили. Сосед жаловался на пух — пух победил, тополя проиграли. История древняя.

Дом. Пятиэтажка, панельная. Была жёлтая, теперь... как сказать... не совсем жёлтая. Просто усталая какая-то. Краска облупилась не ровно, белеет кое-где, местами кажется, что вообще цвета нет.

На поминках — в квартире, как положено; столы подвинули, еда расставлена, винегрет, холодец, водка — я сидел с Ниной Васильевной. Четвёртый этаж. Ей семьдесят с чем-то, может, и больше; с такими женщинами не разберёшься. Она в доме всех помнила — кто жил, кто уехал, кто умер. С семьдесят четвёртого года.

— А Андрей Палыч из шестой, — она вдруг спросила, наливая компот, — помнишь?

Помню.

Ещё как помню.

Дядя Андрей. Шестая квартира, первый этаж. Жил один, или нет — была жена, кажется, но я её не видел. Совсем не видел. Она была такой... невидимой. Как стены в подъезде. Знаешь, что они там, а какие ровно — в памяти не остаётся.

А дядю Андрея — помнишь.

Невысокий. В очках. Лысина, прикрытая тремя волосинами, уложенными как-то... архитектурно. Голос тихий, вежливый (это запомнилось почему-то). Рубашка — всегда в рубашке. Летом, когда весь двор в майках и шлёпанцах, он в рубашке. Застёгнутой на все пуговицы. Включая верхнюю. Вот эта верхняя пуговица... не знаю почему, но осталась в голове.

Краны чинил всем. Просто чинил, бесплатно. Приходил с чемоданчиком — не портфелем, а чемоданчиком: маленький, коричневый, углы облупились давно, — вытаскивал инструменты и чинил. Мать говорила: «Золотой человек, руки золотые». Отец молчал. Отец вообще молчал — такой характер был.

Детям давал конфеты.

Барбариски помните такие? Прозрачные, красные. В кармане рубашки у него всегда была пригоршня. Мне давал, Серёжке из двенадцатой давал, Насте из второго подъезда тоже. «На. Держи. Расти большой». Улыбался — мягко, хорошо. Как учитель.

И ещё он водил нас на природу.

Суббота. Лесополоса за гаражами — километр от дома, может быть, чуть меньше. Там показывал нам... гнёзда птичьи, учил деревья различать. Ясень — перистые листья. Дуб — лопастные. Я до сих пор помню, единственное, что осталось от того образования. Муравейники объяснял устройство. Биолог значит был, или учитель. В школе работал, кажется. Или работал давно; точно не знаю.

— Хороший был человек, — сказала Нина Васильевна, макая хлеб в подливу. — Тихий такой. Вежливый. Никогда голос не поднимет.

Я кивнул.

И вот — заноза. Внезапная, маленькая, подкожная, но чувствуется. Вспомнил.

Мне было восемь. Или девять — размыто, как акварельная клякса. Мы шли по лесополосе — я, Серёжка, Настя. Дядя Андрей впереди с палочкой в руке. Ею раздвигал кусты, показывал что-нибудь интересное: гриб, нору, корягу. И вдруг нашли птицу. Мёртвую. Дрозд. Под деревом лежит, крыло вывернуто, глаз один смотрит в небо... стеклянно.

— Смотрите, дети, — сказал он. Голос обычный. Спокойный. Как экскурсовод. — Видите, какие перья? Каждое маленькое... инженерный шедевр. А под ними...

Перевернул палочкой.

— Кожа. Тонкая. Почти прозрачная. Видно, как всё устроено.

Серёжка отвернулся. Его мутило — он был такой, нежный.

Настя смотрела.

А дядя Андрей смотрел на Настю. Не на птицу. На неё. На выражение её лица. На то, как она смотрит.

Я тогда не понял этот взгляд. Мне было восемь (или девять).

Теперь — тридцать лет спустя, компот в руке, на поминках — знаю.

Интерес.

Научный. Спокойный. Холодный. Как у человека над препаратом. Как у того, кто смотрит — а что там внутри?

Вспомнил ещё кое-что. Обрывками — как всегда с детством: половина правда, половина мозг дорисовал, где шов — непонятно.

Настя пропала.

Той же осенью.

Взрослые говорили — убежала. У неё отец пил, мать на консервном две смены. Логично — убежала. Дети же убегают. Особенно из таких семей.

Её не нашли.

Или нашли? Нет, похоже, не нашли. Но говорить про это перестали. Быстро. Город маленький, а память маленьких городов — избирательная. Как сито: крупное задерживает, а что мелкое? — восьмилетняя девочка это крупное или мелкое? — просеивает дальше.

Дядя Андрей после этого...

Ничего.

Жил дальше. Краны чинил. Барбариски раздавал. На природу водил ли? Не помню. Мне было девять, свои дела были — школа, двойки, футбол во дворе.

— Нина Васильевна, — спросил я, мня хлебный мякиш в пальцах (зачем, нервы наверное), — куда он делся? Дядя Андрей?

Она жевала.

Медленно.

Лицо спокойное.

— Съехал. Или... — Нахмурилась. — Странно, не помню. Был — и вот, нету. Конец девяностых, все разъезжались, кому куда. — Махнула рукой. — Может, умер. Болел, кажется. Или не болел. Я вообще не помню.

Не помню.

Я вышел покурить на улицу.

Встал у подъезда. Тополей нет — пеньки торчат, низкие, в трухе. Двор всё тот же: песочница, скамейка, качели без одного сиденья. Лесополоса отсюда видна — чёрная полоска на горизонте, за гаражами. Далеко. Или близко. В детстве казалась далеко; теперь рукой подать.

Достал телефон.

Зачем — не знаю.

Набрал: пропавшие дети, название города, девяностые.

Результатов было...

больше, чем ожидал.

Настя — девяносто четвёртый год. Мальчик из соседнего района — девяносто пятый. Девочка — девяносто седьмой. Все дети. Все возле лесополосы. Все «предположительно ушли из дома».

Три человека.

Три года.

Один район.

Телефон стал скользким. Или руки.

Вошёл обратно. Сел. Водки выпил — первую за вечер. Горло обожгло; хорошо хоть что-то ощущаю.

— Нина Васильевна.

— А?

— Тот чемоданчик. Коричневый. С инструментами. Помните — он ещё что-нибудь в нём носил?

Она посмотрела.

Долго.

Глаза маленькие, водянистые, но умные. Очень.

— Зачем тебе?

— Просто... вспомнилось.

Молчание.

Секунд пять. Потом десять.

Она повернулась к винегрету.

И я увидел — руки. Её руки на вилке. Дрожали. Чуть-чуть. Еле.

Как у того, кто знает. Но решил не знать.

Я не стал спрашивать.

На следующий день — в Москву.

В поезде верхняя полка, купе пустое — лежал, смотрел в потолок.

Лицо дяди Андрея я вспомнить не могу.

Вот ведь как.

Помню очки. Помню рубашку с верхней пуговицей. Помню голос. Помню барбариски. А лицо — нет. Как будто ластиком по нему прошёл. Ничего. Пятно. Овал. Место, где должно быть лицо.

Обычное место.

Обычный человек.

Хороший.

Тихий.

Вежливый.

Золотые руки.

Мне сорок один год. Живу в Москве, офис, ипотека. Есть дочь — восемь лет. Школа. Новый учитель биологии. Тихий. Вежливый. Дети его любят.

На экскурсии водит. В парк. В лесопарк.

— Как он выглядит? — спросил я дочь.

Она подумала.

— Обычно, — сказала. — Ну, такой... обычный.

Три ночи не спал.

Подпишись, ставь 👍, Достоевский бы страдал, но подписался!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/horoshii-chelovek-iz-shestoi

Часть цикла «Ужасы» на ЯПисатель.рф

Жёлтый Kia Rio. Номер У487ОР. Три ночи — ну, 3:07, если быть точным, потому что Азамат вообще любит на часы смотреть, когда заказ принимает. Привычка такая. Одна из тех дурацких привычек, которые не дают окончательно спятить, когда ты вот уже шестнадцать часов за рулём и Москва за стеклом размазалась в один бесконечный поток огней.

Заказ: «Мутабор» — Чертаново. Триста сорок рублей. Одна пассажирка.

Она вылетела из-за угла как подброшенная. Вся в блёстках — на щеках, в волосах, на плечах, везде эти проклятые блёстки. Короткая куртка, каблуки, телефон в руке. Тап-тап по окну — Азамат разблокировал.

- Привет! Вы Азамат?

Он кивнул.

Настя. Двадцать три года, плюс-минус; Азамат никогда возраст не помнил, но приложение знает, приложение знает всё остальное. Настя из клуба в Чертаново в три ночи — это определённого сорта девица. Весёлая, опьяневшая, вроде безопасная.

Плюхнулась на заднее место. Запахло чем-то сладким — не совсем духами, скорее коктейлем. Может быть, и духами, откуда ему знать. Азамат поехал.

Miyagi из динамика. «Minor». Азамат слушал его три смены подряд, просто потому что Spotify подкинул трек, а пересключать лень было. Музыка как пульс — ровная, чуть слышная.

- Азамат, а вы верите в привидения?

Взгляд в зеркало. Рефлекс: пассажир говорит — водитель смотрит.

Настя справа. Улыбается. Блёстки на её лице ловят свет и подмигивают.

Слева от неё сидит мужчина.

Азамат закрыл глаза. Потом открыл. Медленно. Как люди, которые не верят собственным глазам и дают себе секунду пересобрать картинку.

Мужчина.

Не парень Насти, не друг, не попутчик, которого он пропустил. В приложении — одна пассажирка. Он видел, как она садилась. Одна. Дверь раз — одна, дверь два — одна.

В зеркале — двое.

Мужик сидит как каменный. Тёмное пальто или куртка, хрен его поймёшь. Лицо не разглядеть — огни мелькают, тени скачут. Но силуэт четкий. Плечи, голова, руки на коленях.

Азамат обернулся.

Пусто.

Только Настя справа, жует в телефон, блёстки мерцают. Левое место — пусто. Никаких вмятин, ни запаха, ничего. Просто сиденье.

Развернулся обратно. Руки на руле. Всё нормально. Совершенно нормально. Шестнадцать часов за рулём, энергетик кончился два часа назад, глаза как песок, мозг варит через раз — конечно, приморочилось.

Глянул в зеркало.

Двое.

Он там же. Не шевелится. Фонарь проехал — на миг высветил лицо. Обычное лицо. Сорок, может, сорок пять лет. Скулы, щетина, залысины, ничего демонического, просто чувак на задних местах, которого нет.

Азамат сглотнул. В горле щёлк.

- Азамат, вы чего молчите?

Настя полезла между сиденьями. Дыхнула сладким. Глаза у неё хорошие — мутные от алкоголя, но весёлые, без дна.

- Дорога, — сказал Азамат. Вышло нормально. Сам удивился.

- А, ну да. — Откинулась. — Слушайте, Miyagi вообще огонь. Прям люблю его.

Азамат не ответил. Смотрел в зеркало.

Парень повернул голову. Медленно — как поворачивают люди, которые точно знают, что на них смотрят, и которым это нравится. Посмотрел прямо на Азамата.

И приложил палец к губам.

Тишина. Ну, на самом деле нет — Miyagi играет, мотор гудит, Настя в телефон что-то бормочет, шины шуршат по мокрому асфальту — но внутри, в голове, тишина. Та самая, когда мозг вырубает лишнее и оставляет только одну мысль.

Он видит, что я его вижу.

Он это знает.

И просит молчать.

Азамат взгляд в сторону. На дорогу. Третье кольцо, почти пусто — редкие фуры, такси, какой-то одинокий автобус. Разметка мелькает. Навигатор: «Через четыреста метров направо». Как всегда. Совсем как всегда. Кроме.

Он не поднимал глаз целую минуту. Потом ещё. Считал столбы. Двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять.

На двадцать шестом поднял.

Парень наклонился к Насте. Вплотную — если б он был настоящим (а он не настоящий, он не может быть), то в её ухо. Что-то говорит. Или делает вид. Губы движутся, звука нет.

Настя вздрогнула.

- Ой. — Потёрла ухо. — Продуло, что ли. Азамат, у вас кондей работает?

- Выключен.

- Странно. Холодом как-то потянуло.

Обхватила себя. Поёжилась. Посмотрела влево — туда, где в зеркале сидел парень — и ничего не увидела. Пожала плечами.

Азамат вцепился в руль. Костяшки побелели. Под рёбрами, там, где обычно ничего нет, шевелилось что-то мерзкое, холодное, скользкое. Не страх. Страх — это когда тебе понятно, чего бояться. А это хуже. Это когда ты точно знаешь, что мир устроен совсем не так, как думал, и ты ничего с этим не сможешь сделать, и даже рассказать не можешь, потому что парень в зеркале просил молчать.

Молчи.

Навигатор: «Поверните направо».

Азамат повернул. Варшавское шоссе. Чертаново через семь минут. Семь минут — это просто. Две песни Miyagi. Четыреста двадцать секунд.

Начал считать.

На сто тридцатой Настя сказала:

- А знаете, я в клубе с подругой поссорилась. Ну, из-за парня. Его Дима зовут. Звали.

- Звали?

Азамат не хотел спрашивать. Вырвалось.

- Ну. — Пауза. — Он умер. Месяц назад. На МКАДе, авария. Мгновенно, сказали.

Азамат поднял глаза к зеркалу.

Парень смотрит на Настю. Не на Азамата — на неё. И выражение его лица... Азамат не мог его описать. Не грусть, не злость, не тоска. Что-то между. Что-то, для чего у живых нет слова.

- Мы встречались, — продолжила Настя. Голос стал тише, трезвее. — Полгода. Ну, типа встречались. Он говорил, что любит, а я... Не знаю. Не успела разобраться.

Парень поднял руку. Медленно. Протянул к Настиному плечу.

Азамат дёрнулся. Чуть не вывернул руль.

- Эй! — Настя схватилась за ручку. — Вы чего?

- Кошка, — сказал Азамат. — На дорогу выбежала.

Не выбежала. Ничего не выбегало. Дорога пустая, мокрая, как спина какой-то гадюки.

Он снова посмотрел в зеркало.

Рука парня лежит на Настином плече. Лежит — и Настя не чувствует. Или чувствует, но не так. Она зябко передёрнулась, натянула куртку плотнее.

- Холодноватто у вас, правда. Азамат.

Четыре минуты. Навигатор считает как метроном.

- Подруга говорит, это знак, — сказала Настя. — Что я в «Мутабор» пришла. Мы туда с ним ходили. С Димой. Последний раз — за два дня до... ну. И вот сегодня она меня потащила, типа, хватит горевать. А я стою на танцполе, и мне кажется... — Осеклась.

- Что?

- Что он рядом.

Парень убрал руку. Сидит ровно. Снова посмотрел на Азамата.

На этот раз он не приложил палец к губам. Он кивнул. Один раз. Медленно.

Спасибо.

Азамат понял это так же ясно, как если б парень произнёс слово вслух. Спасибо, что везёшь её. Спасибо, что молчишь. Спасибо, что не кричишь, не тормозишь, не пугаешь девочку, которая и так.

«Вы прибыли в точку назначения».

Азамат остановился. Панелька, двор, детская площадка, фонарь. Обычное Чертаново. Обычная ночь. Обычные триста сорок рублей.

Настя открыла дверь.

- Спасибо, Азамат. Пять звёзд.

Она вышла. Каблуки цокнули по асфальту. Блёстки вспыхнули под фонарём и погасли.

Азамат посмотрел в зеркало.

Пусто.

Он выдохнул. Долго, как из проколотого мячика. Руки дрожат. Убрал их с руля, положил на колени. Сидит.

Телефон булькнул. Новый заказ.

Азамат к экрану тянется — и стоп.

На задних местах, там, где сидел парень, лежит чёрный шарф. Мужской, шерстяной, свёрнут аккуратно, как специально положили.

Азамат знал точно: когда Настя садилась, шарфа не было. Он всегда сиденье проверял после каждого пассажира. Привычка. Одна из тех бессмысленных привычек.

Взял шарф. Пахнет чем-то — не парфюмом, не потом, не машиной. Холодом пахнет. Если у холода бывает запах.

Miyagi допел «Minor». Колонка замолчала.

Азамат убрал шарф в бардачок, принял заказ и тронулся.

Рейтинг: 4.93.

Подпишись, ставь 👍, Толстой бы не успел!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/reiting-492

Часть цикла «Раздел 1:01» на ЯПисатель.рф

Пятница. Тринадцать. День, в общем, мой.

Свечей задул ровно в час и минуту. Тринадцать штук — по дате, понимаете, по числу, по какому-то там правилу, которое я для себя давно придумал. Воск стекал на торт — покупной, из сетевухи, шоколадный, с какой-то пластмассовой розой сверху. Розочку съел сразу же, первой, она хрустнула под зубами, противно.

В соседней комнате радио фонит. Волну я выбираю как-то неправильно — просто кручу ручку, и вот, дожидаюсь. Дожидаюсь всегда, каждый раз. Сейчас — риффик какой-то знакомый, чуть потрескивает через динамик, который стоит копейки. Мумий Тролль, кажется.

*Утекай, в подворотне нас ждёт маньяк...*

Поёшь, а. Еле слышно, почти без голоса, одни губы шевелятся. Лагутенко, конечно, ничего про меня не знает — не про меня писал эту штуку. Но может быть... всё же написал? Для меня? Вот так чувствуете разницу? Написать о ком-то — это одно. А просто подарить песню, случайно, не зная, — это совсем другое. Когда даритель даже не подозревает о подарке — тогда он ценнее.

За стеклом — подворотня.

Моя. Не собственность, разумеется; я квартиру снимаю, третий этаж, во двор-колодец вид открывается, зато вот подворотня — она арка между Литейным и улицей, название которой — забыл уже давно, не важно. Стены там... мокрые. От дождя? Не было дождя. Просто мокрые всегда, такой Питер вот. Мокрые стены, как будто они дышат.

Тринадцатое марта. Пятница. А мне — ну, неважно сколько лет-то. Хватает, чтобы праздновать, не хватает, чтобы жаловаться.

*Хочет нас посадить на крючок...*

Крючок. У меня дома есть один, мясницкий, из нержавейки, настоящий. Висит в кладовке, прикреплён гвоздем. Купил на барахолке когда-то — года три назад, что ли — старик в какой-то авиационной кепке сказал, что с бойни. Мог врать, конечно. Но крючок красивый: тяжелый такой, гладкий, изогнутый, как замёрзшая капля металла. Я его не использую, понимаете. Просто — мне нравится знать, что он есть. Что ждёт на своём гвозде. Впрочем, может быть, это не имеет значения.

Или имеет? Нет. Забудьте, забудьте уже.

Кровавая Мэри.

Мой рецепт не совпадает с барным — там их мешают с серьёзным лицом, палочку сельдерея держат как флаг. У меня — томатный сок, дешёвая водка, табаско, сельдерей кусочком. И на краю стакана соль, крупная, как на баранках. Это важно очень. Я пью и жду, смотрю во двор. Стакан запотел. Подворотня — тёмная, фонарь на той стороне неделю назад перегорел или его кто-то разбил, не помню, не проверял.

Мне нравится темнота.

Нет, погодите, не то. Это звучит как в кино, как где-то злодей в пустоте. Переформулирую. Мне нравится тишина, которая только в темноте бывает, вот именно. Днём город лезет везде, сует палец в каждую щель, как во влажную, и подворотня — просто проход, ничей, люди через него ходят, как будто это не место вовсе, а просто коридор между домами. А когда темнеет — когда уже ночь — она становится - сцена. Маленький театр, а я зритель, на балконе третьего этажа.

Со мной одна.

Давно, лет пять или шесть, я выходил каждый день рождения. Куртку надевал, чёрную, с капюшоном (банально? ну да ладно, я же не дизайнер), спускался вниз — лифта нет, ступенек тридцать семь, я считал их — и стоял в подворотне. Просто стоял. Неподвижный. Ничего не делал.

Жду чего? Сам не знаю.

*Остались только мы на растерзание...е *

Прохожих. Поздних, торопящихся, воротник поднят. Они входили в арку с одной стороны, и вот — на миг, на полмига — замечали меня. Силуэт там, в чёрном, без лица.

И я это видел. Их вздрог, их испуг.

Это — мой подарок, понимаете. Мой день, мой торт, свечи мои, розочка пластмассовая. Секунда их страха. Маленькая, как булавка; они дальше шли, выдыхали, через двадцать шагов забывали. А я — нет. Я запоминал. Каждого. Как бусину на нитку нанизывал.

Женщина в красном пальто. Девятнадцатый год. Она не ускорила шаг — нет, нет. Она замерзла. Стояла долю секунды, воздух вокруг неё вдруг загустел, как я предполагаю. Потом — цок, цок, цок каблуками, быстрее, быстро уходит. Я стоял себе. Она ушла. Я допил Мэри дома и спать лёг, доволен как... как вор, укравший рыбку.

Мужчина с собакой. Двадцатый год. Ротвейлер здоровый, голова как чемодан, рычит — страшно. Мужик дёрнул поводок: пошли, пошли отсюда. Не мне говорит, собаке. Но я услышал. И ещё — собака не на меня рычала. Она рычала на место позади меня. Будто что-то стояло вплотную к спине, дышало. Это... озадачило меня. Я тогда не понял. Думал, нервная просто собака, списал на это.

Зря.

*Лалалалалалалай...*

Напеваю себе. По стенке стакана томатный сок стекает, густой такой, в полумраке кухни совсем чёрный. За окном — ни звука, Питер в час ночи, март, это не Невский при белых ночах, здесь глухо. Собаки не лают, или если лают — значит причина серьёзная.

В этом году я не выхожу.

Не потому что скучно — скорее, это... выросло, переродилось во что-то другое. Раньше я стоял там и ждал случайных. Теперь я сидел наверху и знал: они сами придут. Не ко мне — они мимо проходят, всегда мимо, в подворотне ходят, — но мне и не нужно иначе. Мне достаточно звука. Шагов. Если приоткрыть окно на два пальца — слышно всё. Как каблук за выбоину цепляется в асфальте, как куртка о стену шуршит, как дыхание — быстрое, мокрое, влажное — на секунду обрывается.

На мою секунду.

Они чувствуют место. Не меня — место, подворотню, арку, стены, мокрые-от-неизвестно-чего. Чувствуют и пускаются в бег. Все. Каждый раз.

А я наверху. С Мэри в руке. С остатками торта. С Лагутенко в радио.

*Утекай, он порежет меня на меха...*

Странная строка, правда? На меха. Кто так скажет серьёзно? Только Лагутенко. Нелепость, абсурд, но мурашки всё равно, что-то под кожей движется. Как шуба человека вывернуть наизнанку. Красиво? Нет. Но образ... образ цепляется, как рыба за крючок. Как мой крючок.

Стоп.

Шаги.

Внизу. В подворотне. Два часа ночи, может быть, или около того; часы я не смотрю, часы — для людей, у которых куда-то надо. Мне некуда. Я дома. День рождения.

Шаги быстрые, частые. Женские, похоже. Каблук невысокий, стук мелкий. Со стороны Литейного вошла, в арку.

Я дыхание задержал — зачем? Я на третьем этаже, за стеклом, в тёмной кухне, меня не видно, я не существую. Но тело — оно помнит само-по-себе. Замирает, как кот перед прыжком.

Шаги замедлились.

Посередине арки.

Зачем она стоит?

Они не останавливаются обычно. Проходят дальше. Никогда в жизни не стоят в подворотне в два ночи пятницы тринадцатого. Этого не в сценарии. Это — помеха. Чужая ошибка в моём театре.

Молчание.

Радио бормочет, неважно что, попса какая-то. Песня кончилась. Я у окна стою с пустым стаканом; соль на губах. Внизу ни звука.

А потом.

Звук. Не шаги уже. Другой. Тихий, мелодичный, еле слышный — но в два часа, в колодце двора, который как раковина резонирует, всё разносится, всё слышно.

Она поёт.

*Лалалалалалалай...*

Моя песня. Мой подарок. Мой день. Моя подворотня. А она стоит внизу, в темноте, где когда-то я стоял, и напевает.

Стакан выскальзывает из пальцев. Не разбивается — ковёр — но томатный сок расплывается, тёмный, в ночи почти чёрный. Я вниз не смотрю. Я в окно.

Она стоит.

И смотрит вверх.

Лицо я не вижу — темно, фонарь не горит, — но знаю. Как собака знала. Как стены знают, от чего они мокрые.

*Утекай...*

Одному из нас двоих надо убегать.

Закрываю окно медленно, чтобы не скрипнуло, хотя зачем скрывать? Она знает. Она всегда знала. Каждый год, каждое тринадцатое число; женщина в красном, мужик с собакой — они не меня боялись. Не мой силуэт, не капюшон, не то, что я неподвижный. Они боялись того, что стоит в подворотне, когда меня там нет. Что стояло позади. Совсем близко.

И сегодня оно пришло. На мой день. С моей песенкой.

Замок. Два оборота. Щеколда. Цепь. Свет не включаю — нужно ли? В темноте вижу нормально, привык. На столе на кухне — торт, крошки, тринадцать огарков от свечей, пятно от стакана. Крючок в кладовке висит. До моей двери — тридцать семь ступенек.

Молчание.

И потом — шаги на лестнице. Не мои. Снизу. Медленные, равномерные, через ступеньку поднимается.

Раз. Два. Три.

Тридцать семь ступенек. Я считал когда-то.

Она — тоже считает.

*Лалалалалалалай...*

С днём рождения. Меня.

Подпишись, ставь 👍, Пушкин бы подписался!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/trinadtsat-svechei

Часть цикла «Ужасы» на ЯПисатель.рф

Сочинение. Тема: «Как я провёл лето». Автор: ███████.

Ну, начну как положено. С вводной части. Галопом по стандартам жанра.

Лето я провёл в Калачёвке. Это примерно двенадцать тысяч жителей, один ресторан, где что-то себе позволяют, и три столовых без них же. Поехал по работе: редакция заказала цикл «Провинциальный вкус» — надо было написать что-то про то, чем питаются люди за пределами Садового кольца. Я согласился. Нужно было уехать. Из Москвы. По личным причинам. Не буду вдаваться — к теме это не относится.

Приехал двадцать третьего июня. Жара была. Тридцать один градус в тени, а тени на привокзальной площадке было просто смешное количество: клён один и козырёк над кассой. Больше ничего. Автобус до центра — туда-сюда, два рейса, всё. Не захотелось ждать. Пошёл пешком, и дело с концом.

Калачёвка пахла — горячей пылью, прежде всего, а ещё чем-то кисленьким, забродившим. Квас, подумал я. Позже разобрался: молокозавод. Закрыли в девяносто восьмом, но аромат — он остался. Как привидение. Запахи живут дольше, чем люди. Меня это поразило; я это запомнил хорошо.

Комнату снял у Тамары Николаевны. Бывший завуч, пенсионерка. Квартира, две комнаты, первый этаж; кухня с газовой плитой — четыре конфорки, духовка, всё работает. Это было очень важно. Мне нужна кухня. Критик, который не готовит сам, это... ну, как? Как музыкальный критик без слуха. Такие встречаются. Я к ним не отношусь.

Кормила борщом. Каждый день, можете представить. Борщ — посредственный. Свёкла переварена, мясо жилистое, лавровый лист она бросала в конце; от этого горчило. Я молчал. Зачем объяснять, если человек не поймёт? Люди вообще не ловят эти оттенки. У них два слова: вкусно или нет. Вот и всё. Спектр цветов они тоже называют светло и темно. Я вижу больше. И в этом, наверное, беда.

* * *

Ресторан назывался «Колос». Сорок мест в зале, скатерти клеёнчатые, пластмассовые цветы около кассы, меню на листах А4 в папках-файловиках. Я первую неделю там жил, собственно. Солянка, шницель, рыба по-польски — хек, если интересно. Плов ещё. Компот из сухофруктов. Вот компот — это да. Оказалось, его готовит не повар; тётя Галя, уборщица. У неё был дар. Сама того не ведала.

Повар — Геннадий Палыч — был просто никакой. Резал как в обиде на продукты. Куски неровные, толщину не держит, равномерной прожарки — ноль. Я подглядывал через окошко раздачи. Он заметил.

— Чего надо? спросил.

— Смотрю, сказал я.

— Нечего смотреть.

Но я же продолжу. Я всегда продолжаю, когда говорят «не надо»; тогда становится — надо. Это так работает.

* * *

Вторую неделю я на рынке провёл. Вот где настоящая Калачёвка, без прикрас. Козлы с прилавками, тенты, пыль на помидорах, молоко из-под коровы в трёхлитровках, вместо крышки — марля. Творог такой, что хочется рыдать. Я не рыдал. Купил два кило.

Познакомился с Лёшей там. Торговал мясом; не магазинным, а своим — ферма у него, за посёлком, семь километров по грунтовке. Свиньи, бычки, куры. Разделывал сам. Его руки — красные, набухшие, под ногтями тёмное — это были руки мастера. Я вижу такое в движении ножа. Одно плавное движение; мясо само расходится. Ни усилия, ни дёрганья.

Мы поговорили. Выпили. И я поехал к нему на ферму.

Вот это момент. С фермы лето по-настоящему началось.

* * *

Ферма стояла где-то в стороне. Соседи в трёх километрах. Тишина — вот не тишина даже, а другие звуки. Куры квохчут, трава от ветра шевелится, калитка скрипит, где-нибудь трактор гудит. Человеческих голосов — нет. Мне нравилось это с первого дня.

Лёша один. Жена ушла давно, позапрошлый год или ещё раньше. Дочь в Ростове; не звонит. Я спросил, зачем столько комнат на одного. Он пожал плечами. Привык, говорит. И налил ещё.

Готовили вместе. Каждый вечер. Он мясо — я остальное. Специи я привез из Москвы: сумах, сунели, копчёная паприка, чёрная соль. Он каждую банку нюхал, как человек, открывший материк. Слово «умами» не знал. Я объяснил. Запомнил сразу, с первого раза. Это редко. Это ценно.

* * *

Готовили много. Он забивал быстро, точно. Это как? Не буду описывать — кому-то страшно. Скажу: относился с уважением. Не к самому действию; к тому, что потом станет едой. «Мясо помнит, как с ним обошлись, — говорил. — Ты это чувствуешь, когда ешь». Звучало как деревенский фольклор. Потом я попробовал. И может быть, ерунда, но вкусная ерунда.

Свинина у него была... как описать. Другая. Плотная, розовая, жир тонкий, на сковороде становится прозрачный и хрустит. Не то что магазинная. Я записал: «Л. — лучшее мясо в области?» Потом зачеркнул. Глупо. Или нет. Может, правда.

* * *

В июле приехали рыбаки. Четверо. С палатками, удочками, ящик водки. Встали на берегу — километр от фермы. Шумели там. Лёша нервничал; я сначала не понял почему. Свиньям ведь шум — всё равно. Скоту тем более.

— Они рыбу не так ловят, сказал Лёша.

— Это как?

— Сетями. Нерест же.

В рыбалке я не разбираюсь. Но Лёша разбирается. Пошёл к ним вечером. Я не пошёл; колено болело — ступень крыльца, неудачно наступил. Вернулся три часа спустя. Молча сел, налил, выпил.

— Ну? спросил я.

— Договорились, сказал.

Рыбаки уехали на следующий день. Раньше, чем они собирались — это я знал точно. Палатки стояли утром; к обеду — пусто. Красная «Нива» в грязи у дороги; потом и её нет.

Лёша в тот вечер готовил что-то новое. Не свинину. Не говядину. Я не мог определить. А я почти всё определяю — семнадцать лет в профессии.

— Баранина, сказал он.

Баранов у Лёши не было. Я это знал. Но мясо было потрясающим. Тёмное, плотное, чуть сладковатое; олень, но мягче. Жир белый, без запаха почти. Розмарин, чеснок, чугунная сковорода, капля бальзамика — это было нечто. Я две порции съел.

Не спросил откуда.

Критик не спрашивает откуда. Он смотрит на тарелку. Только на тарелку. Профессиональная этика. Я так себе сказал.

* * *

Август промелькнул. Я написал шесть статей. Про «Колос», про рынок, про Галю с компотом, про Лёшину свинину. Две последних — не отправил. Они были... слишком личные. Нет, не личные. Слишком правдивые. А правда в критике — штука опасная. Ресторатор подтвердит.

Двадцатого августа пропал турист. Грибник из Саратова; выходные, и нет его. Три дня искали; лес прочёсывали, овраги, берег. Ничего. Лёша помогал — уходил рано, возвращался затемно, усталый, в грязи по колено.

С мясом.

— Свинью забил, объяснял он. — Раз уж целый день на поле.

Конечно. Свинью. На том же поле, где искали грибника.

В тот вечер я не ел. Впервые за лето. Живот крутит, сказал, несварение. Лёша смотрел. Долго. Его глаза в керосинке (электричество отключали) — жёлтые. Не карие, не зелёные. Жёлтые. Я раньше этого не видел. Или видел, но не думал.

— Ешь, сказал он.

Это не было просьба. Не приглашение. Это было просто — как «солнце встаёт» или «зимой холодно». Факт. Точка. Не обсуждается.

Я ел.

Вкусно было.

* * *

Уехал двадцать восьмого. Автобус в шесть утра. Лёша не провожал; не его стиль. На столе я записку оставил: «Спасибо за лето. Мясо — лучшее, что я пробовал когда-либо». Подписался. Рядом банку сумаха положил — подарок.

В автобусе меня тошнило. Не от дороги. От запаха. В сумке контейнеры с его «бараниной», фольга, газета. Он дал с собой. Я взял. Два кило, может больше.

Не выбросил.

* * *

Вот, собственно, всё. Сочинение. Как я провёл лето. Тему раскрыл, надеюсь.

Одно хочу добавить: Лёша звонил. На прошлой неделе. Голос — бодрый, спокойный, как всегда. Приеду ли я? Говорит — рецепт новый придумал. Говорит — ты должен попробовать. Оценишь.

Я сказал — да, приеду.

И ведь приду. Вот в чём штука. В этом и есть настоящий ужас; не в том, что Лёша делает, а в том, что я знаю. И всё равно приеду. Потому что мясо было лучшим в моей жизни. Потому что я критик. Профессиональные принципы.

Только то, что на тарелке.

Оценка не нужна.

Подпишись, ставь 👍, Пушкин бы подписался!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/vkus-togo-leta