OlgaSerebrova

Автовокзал города N стоял на площади, которой уже лет двадцать никак не могли присвоить имя. Пахло соляркой, чебуреками и той особенной дорожной тоской, которая охватывает человека при виде отходящего автобуса.

В зале ожидания сидели разные люди. Командировочные с дипломатами, колхозницы с рассадой, военные с увольнительными. У ног их стояли сумки. Самые разные, какие только бывают у людей, собравшихся в дорогу.

Ульяне было шестнадцать лет. Она стояла у платформы номер три. Рядом стояла бабушка Клава. Она держала авоську с банками варенья. Банки позвякивали при каждом её движении.

— Ты это, — говорила бабушка Клава, — в автобусе на сквозняке не сиди. Окна там открываются. Дует.

— Хорошо, бабушка, — отвечала Ульяна.

Девушка смотрела на подходящий автобус. Жёлтый «ПАЗ» с ржавым крылом напоминал старого ветерана, доживающего свой век на лавке у подъезда. Крыло это висело над колесом, как великий вопрос русской интеллигенции: что делать?

Жизнь представлялась Ульяне длинной дорогой. И эта дорога должна была привести, к счастью. Или к бабушке. Или, к счастью, у бабушки — варианты не исключали друг друга.

И тут, в очереди за билетами Ульяна заметила чудо. Молодой человек. Он был хорош до такой степени, что на него хотелось молиться или хотя бы подать предварительное заявление в ЗАГС.

Светлые волосы лежали волнами. Такими, какими мог бы гордиться океан в свой лучший день, когда корабли отдыхают от праведных трудов. Джинсы сияли чистотой. Редкость, достойная занесения в Красную книгу или хотя бы в местную газету. Кроссовки белели так, что на них больно было смотреть.

Парень купил билет и направился к автобусу. Походка его отличалась лёгкостью, свойственной танцорам Большого театра. Или людям, которым не нужно тащить сумку с вареньем. Впрочем, с точки зрения грации, это одно и то же.

Ульяна вошла в автобус. Сердце её бухало где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев — везде сразу. Она прошла в конец салона и опустилась у мутного окна. В разводах на стекле угадывалась целая жизнь: трагедия, комедия, драма и прогноз погоды на завтра — всё сразу.

Парень вошёл следом. Окинул взглядом салон. Мест имелось в изобилии. Но взгляд его остановился на Ульяне и уже не отпускал. Он двинулся по проходу, и каждый шаг его отдавался в Ульянином сердце колокольным звоном.

— Здесь свободно? — осведомился парень голосом, достойным чтеца новостей или, на худой конец, исполнителя романсов.

— Свободно, — выдохнула Ульяна.

Парень разместился рядом. Рюкзак водрузил на колени.

Чёрный рюкзак с нашивками, на которых значилось нечто англоязычное. Ульяна английский знала плохо. Но ей почему-то казалось, что там написано про любовь. Или про то, что жизнь удалась. Или про то, что спонсор этого показа — Кока-Кола.

Автобус качнулся, словно пробуждаясь от летаргии.

— Меня Максим зовут, — сообщил парень, явив миру улыбку, достойную рекламы зубной пасты.

— Ульяна, — представилась Ульяна голосом, в котором дрожали все ноты сразу, включая те, что не существуют в природе.

Максим устремил на неё взгляд. Глаза его оказались голубыми и ясными. Именно такой голубизны бывает небо над Грецией. Ульяна видела его только по телевизору, в программе «В мире животных» или что-то подобное. В этих глазах можно было разглядеть собственное отражение.

Двери автобуса закрылись с шипением удава, проглотившего кролика. Ульяна ощутила внутри себя нечто поющее. Голосок был тонкий, комариный, но настойчивый. Комарик этот пел о любви, о счастье, о том, что всё будет хорошо, несмотря на прогноз погоды.

— Далеко направляешься? — поинтересовался Максим.

— К бабушке, — призналась Ульяна. — В Заречье.

— А я в Красное, — сообщил Максим. — Там озеро имеется. Красивое.

Ульяна представила озеро. Синяя гладь. Песчаный берег. На берегу — она и Максим. Она в купальнике. Максим без футболки. Солнце клонится к закату. Птицы выводят рулады. Бабушки нет и не предвидится.

— Красивое, наверное, озеро, — произнесла Ульяна с выражением знатока.

Она там никогда не была. Но раз Максим сказал, значит, так оно и есть. В шестнадцать лет чужие слова обладают силой закона.

— А ты где учишься? — осведомился рассказчик.

— В школе, — ответила Ульяна. — В одиннадцатый перешла.

— Совпадение, — обрадовался Максим. — Я тоже.

Они поглядели друг на друга. Во взгляде этом уместилось всё: лето, молодость, дорога, надежда, обещание счастья и аванс будущих разочарований.

Максим придвинулся ближе. Ульяна уловила аромат его одеколона. Пахло свежестью. Так пахнет только первое сентября, когда ещё не начались уроки и впереди целый год. Или реклама, которая врёт про райское наслаждение, но врёт убедительно.

— Слушай, — заговорил он вполголоса, — а может, после Заречья ко мне в Красное заглянешь? Озеро покажу. Там такие места...

Договорить ему не удалось.

Автобус дёрнулся и замер, будто наткнувшись на препятствие, невидимое глазу, но ощутимое судьбой. Двери разъехались с тем же шипением.

В проёме возникла бабушка Клава.

Она стояла на ступеньках как явление. Как пророк, принёсший истину, от которой не скрыться. Лицо её пылало, лоснилось от пота, выражая решимость, достойную декабристок.

— Внученька! — возгласила бабушка Клава на весь салон.

Голос её заполнил пространство автобуса без остатка. Добрался до водителя, до старушки с бидоном, до мужика в кепке, видевшего сон про получку. Добрался до каждого.

— Возьми платочек носовой!

Бабушка Клава воздела руку. В руке белел платок. Батистовый, с васильками, вышитыми собственноручно. Васильки глядели на пассажиров синими глазами, ничего не понимая в человеческой драме.

— У тебя же сопли!

Слово повисло в воздухе. Повисло, застыло, превратилось в облако, в тучу, в то самое небо, под которым когда-то сгорели Содом и Гоморра. Слово было простое, даже вульгарное, но в устах бабушки Клавы оно обрело силу исторического приговора.

Кто-то кашлянул. Кто-то прыснул. Кто-то отвернулся к окну, делая вид, что ничего не произошло. Кто-то уставился на Ульяну с интересом натуралиста, обнаружившего новый вид насекомых.

Максим замер. Рука его, только что тянувшаяся к девушке, остановилась на полпути, повисла в воздухе, вопросом без ответа. Потом рука упала на колени, на рюкзак с заграничными нашивками.

Максим отвернулся к окну. Так обстоятельно, как отворачиваются от всего самого дорогого.

Ульяна приняла платок. Пальцы её подрагивали, выдавая душевное смятение. Платок хранил тепло бабушкиных рук и пах прошлым веком.

— Спасибо, бабушка, — пролепетала Ульяна голосом, каким говорят в храме или на могиле.

Бабушка Клава кивнула. Окинула взглядом Максима, который демонстрировал спину и затылок, не желавшие иметь ничего общего с происходящим. Бабушка вздохнула. Тяжело и глубоко.

Этот вздох вместил в себя войну, работу, похороны дедушки, варенье и бесконечную бабушкину любовь.

Затем она удалилась.

Двери закрылись. Автобус тронулся.

Максим не отрывался от окна. Смотрел так, словно берёзы должны были явить ему нечто сокровенное. А река собиралась открыть тайну жизни. Точно лес обещал убежище от позора, только что обрушившегося на его светлую голову.

Ульяна сидела, не зная, куда себя деть. Руки казались чужими и лишними. Ноги не вписывались в пространство. Голова не умещалась на плечах. Она вся была лишней в этом автобусе, рядом с этим Максимом, рядом с его белыми кроссовками и чистым затылком.

Ульяна шмыгнула носом.

Звук вышел тихий, деликатный. Мышиный. Но в тишине автобуса он прозвучал как набат. Максим дёрнул плечом. Да так, будто его ужалила оса. Или на плечо упало нечто нестерпимо омерзительное.

Ульяна залилась краской. Краснота разлилась по щекам, добралась до ушей. Уши заполыхали цветом пионерского галстука былых времён. Она замерла, стараясь ни дышать, ни шмыгать, не подавать признаков жизни. Старалась стать невидимой, исчезнуть, раствориться в атмосфере автобуса.

Но шмыгнула опять.

Непроизвольно. Нос как будто существовал отдельной жизнью, неподвластной контролю.

Максим тяжело вздохнул.

Ульяна сжалась в комок. Маленький, незаметный комочек.

Взгляд её упёрся в пол. На полу теснились следы. Бесчисленные следы пассажиров, ехавших по своим делам. У каждого своя жизнь. Кто-то счастлив, кто-то нет. У Ульяны жизни не стало. Остались сопли, платок с васильками и чувство полного краха бытия.

Она отвернулась к окну.

За стеклом проплывали поля. Бежали, переворачивались, исчезали за горизонтом, словно страницы календаря. Потом потянулся лес. Тёмный, дремучий. В лесу обитали звери. Им жилось хорошо. Они не шмыгали носом на глазах у посторонних.

Автобус подбрасывало на ухабах. Трясло немилосердно, как телегу на просёлке. Пассажиры мотались вместе с автобусом.

Ульяна глядела на руку Максима. Красивая рука, с длинными пальцами. Такими руками хорошо играть Шопена. Или обнимать. Или гладить по голове.

Ульяна постигла истину: всё завершилось. Не начавшись, завершилось. Из-за платка. Из-за бабушки. Из-за соплей. Из-за того, что мироздание устроено несправедливо к шестнадцатилетним девушкам.

Время застыло. Ульяна смотрела в затылок Максима и понимала, что не может смотреть больше никуда. Пыталась отвлечься — считала деревья за окном, следила за облаками, вспоминала таблицу умножения. Затылок не отпускал.

Наконец автобус притормозил у остановки «Поворот на Красное». Максим стремительно поднялся, без единого слова. Вскинул рюкзак на плечи.

Взглянул на Ульяну. Секунду. Одну секунду, вместившую целую жизнь. Всё, что было и чего не было.

— Пока, — обронил Максим.

Слово упало в тишину и разбилось вдребезги.

— Пока, — откликнулась Ульяна.

И зашагал к выходу.

Двери распахнулись. Молодой человек ступил на землю. Не оглянулся. Даже краем глаза не повёл. Ушёл в своё Красное, к своему озеру, к своей жизни, где нет места сопливым девчонкам.

Автобус покатил дальше.

Теперь можно было шмыгать носом свободно, громко, от души. Никто не дёргал плечом, не вздыхал обречённо.

Ульяна достала платок. Посмотрела на васильки.

— Спасибо, бабушка, — сказала она.

И высморкалась.

Звучно, обстоятельно, с чувством выполненного долга.

Наверное, это была не любовь. Так, разминка перед настоящим чувством. Репетиция оркестра перед большим концертом.

Ульяна улыбнулась этой мысли. Впервые за последний час. Улыбка вышла кривая, неловкая, но живая. Она убрала платок в карман.

За окном показалась знакомая остановка. Бабушка Поля уже стояла с ведром клубники. Ульяна встала, поправила сумку, подняла авоську с вареньями. И вышла из автобуса.

Солнце светило ярко. Пахло травой, коровами и приближающимся ужином. Жизнь продолжалась. Нос дышал свободно. Впереди была клубника, две недели каникул и полное непонимание того, как жить дальше.

Что, в сущности, и есть счастье.

© Ольга Sеребр_ова

Вера Павловна Скамейкина, мать семейства, задерживалась на службе. А в воздухе уже висела та особенная, ничем не объяснимая тревога, которая обыкновенно предшествует житейским неурядицам.

В музыкальном зале детского сада, где на полированном боку пианино отражался потухающий закат, остались двое. Девочка Машенька, пяти лет от роду, обладательница двух бантов и необыкновенно ясного, как бы даже оценивающего взгляда, каким смотрят на подсудимого присяжные.

И Ангелина Ивановна — существо пожилое, опытное, с варикозными венами и добрым сердцем.

— Папа в командировке, — говорила Маша, разглядывая собственные сандалии. — Мама на работе. Брат Лёша велел ждать.

— И где твой Лёша? — осведомилась Ангелина Ивановна, чувствуя, как в душе её закипает тоска по собственным взрослым детям, которые тоже когда-то что-то забывали. И сейчас забывают. И внуков, вероятно, научат забывать. И правнуков. И династия забвения будет крепнуть и шириться, пока вся страна не превратится в один большой забытый детский сад.

— Лёша гуляет, — кротко отвечала Машенька. — У него там Юра и Колян.

Ангелина Ивановна посмотрела на часы. Стрелки показывали без четверти семь. В голове воспитательницы уже прошёл парад катастроф: потеря памяти, потеря совести, потеря ориентации на местности и моральных ценностей.

Машенька при этом сохраняла безмятежность древнегреческой статуи, которую одели в шерстяное платье в цветочек, выдали сменку в мешочке и посадили ждать. Пока боги Олимпа, наконец, разберутся со своими смертными делами и вспомнят, что, вообще-то, полагается забирать детей до семи.

— Адрес свой знаешь? — спросила Ангелина Ивановна, уже принимая решение.

— Знаю, — сказала девочка.

И они пошли.

Город жил своей обычной вечерней жизнью. Дворники гремели вёдрами. Где-то лаяла собака.

Ангелина Ивановна шагала широко, с достоинством старого ледокола, пробивающегося сквозь вечерние сумерки. Маша поспевала мелкой, семенящей походкой, напоминающей передвижение пингвина по льдине. В руке у девочки болтался вещмешок, в нём лежала сменная одежда и яблоко, которое так и не было съедено.

У подъезда номер два, на лавочке, сидели трое. Лёша сидел в центре. Слева от него располагался Юра, справа — Колян. На коленях у Лёши стояла банка с иностранным напитком, со вкусом отдалённо напоминающим карамель, смешанную с тоской по родине.

Поза Лёши изображала глубокую задумчивость, но глаза его смотрели в пустоту с тем особенным выражением, какое бывает у людей, не ждущих от жизни ничего, кроме хорошей погоды.

Неожиданно он увидел Машеньку. Затем Ангелину Ивановну. И тут же на лице его произошла стремительная, почти катастрофическая перемена, как при столкновении поездов на полном ходу, когда машинисты одновременно понимают, что тормозить уже поздно, а прыгать — высоко.

Банка дрогнула. Колян перестал жевать. Юра почему-то посмотрел на небо... то ли вспомнил Бога, то ли проверял, не пошёл ли снег.

— Бли-и-и-ин, — произнёс Лёша голосом человека, у которого внезапно началась взрослая жизнь.

Маша приблизилась. Её взгляд устремился прямо в переносицу брата.

— Лёша, — сказала Маша. — Я, конечно, могу ничего не рассказывать маме. Но тогда ты кое-что сделаешь.

Ангелина Ивановна стояла в стороне и смотрела на тополя. Вид у неё был такой, будто она изучает процесс фотосинтеза на уровне кандидатской диссертации и вот-вот сделает открытие, которое перевернёт мировую ботанику. Тополя стояли смирно, чувствуя ответственность момента.

— Чего ты хочешь? — спросил Лёша, хотя уже знал ответ.

— Пять киндер-сюрпризов, — сказала Машенька.

— Три, — сказал Лёша.

— Пять, — повторила Машенька тоном, каким её мама разговаривала с работниками жилконторы. И жилконтора обычно отступала. И налоговая отступала. И даже бабушка отступала, хотя бабушка не отступала никогда.

Юра толкнул Лёшу локтем. Колян издал горлом звук, который мог означать как «соглашайся», так и «держи удар».

— Четыре, — сказал Лёша. — Один прямо сейчас. Остальные в рассрочку.

Ангелина Ивановна внезапно повернулась от тополей.

— А там машинки бывают? — спросила она с неподдельным интересом. — В этих яйцах?

— Бывают, — сказала Машенька. — Ещё овечки. И бегемоты. И кенгуру. Я коллекционирую.

— Моя внучка овечек любит, — вздохнула Ангелина Ивановна. — Хотя машинки, конечно, практичнее.

Лёша сходил в ларёк.

Жёлтое яйцо торжественно перекочевало в руки Маши, и это был момент истины, момент передачи власти, момент, когда древние греки непременно поставили бы здесь статую какой-нибудь богини возмездия.

Внутри, в пластиковом контейнере, лежала белая пластмассовая овечка. Которая смотрела в пространство так же задумчиво, как Ангелина Ивановна на тополя.

Машенька съела шоколад. Овечку положила в вещмешок, к яблоку.

— Завтра, — сказала она брату. — Остальные три.

— Послезавтра, — сказал Лёша, пытаясь сохранить лицо. Лицо сохранялось плохо, крошилось по краям.

— Завтра, — сказала Машенька.

И они с Ангелиной Ивановной, пошли домой, оставив троих юношей в тихом оцепенении.

Вечером приехала мама. На кухне горел свет. Маша рисовала овечку. Мама разувалась в прихожей.

— Как день прошёл? — спросила мама.

— Меня не забрали, — сказала Машенька. — Но Ангелина Ивановна проводила.

— А Лёша?

— Лёша сидел на лавочке.

— Долго сидел?

— С пяти вечера, — сказала Машенька, не отрываясь от рисунка.

В этот момент в кухню вошёл Лёша. Он вошёл тихо, однако в этом безмолвии чувствовалась обречённость римского гладиатора, которого уже вывели на арену. А льва ещё не выпустили, но он где-то рядом, и пахнет от него скверно, и когти у него длинные, и мама у него строгая, и сестра у него — стукачка.

— Алексей, — сказала мама. — Объясни.

И Лёша объяснил. Про лавочку. Про Юру с Коляном. Про четыре киндера, один из которых был уже оплачен. Про то, как Ангелина Ивановна смотрела на тополя.

— Договор! — воскликнул Лёша в отчаянии. — Мы же договорились!

Машенька отложила карандаш. Взгляд её сделался строгим и просветлённым, как у судьи, выносящего приговор.

— Шоколад я съела, — сказала Маша. — Овечка моя. Договор выполнен. А дальше... уже новые обстоятельства.

В голосе её слышалось спокойное, почти профессиональное удовлетворение человека, который только что блестяще завершил сложное дело.

Лёша смотрел на сестру. Мама смотрела на Лёшу. Овечка на рисунке смотрела прямо перед собой, и взгляд её выражал абсолютную, непоколебимую правоту.

И в эту минуту всякому постороннему наблюдателю, будь он здесь, открылось бы с полной очевидностью: не зря эта девочка потом поступит на юридический. Задатки были с детства.

И не просто задатки, а целый задаточный капитал, с процентами и неустойкой, с правом регресса и залогом имущества.

И срок давности по таким делам, как известно, не истекает никогда, даже когда брат станет лысым и солидным, когда овечка переедет в сервант к маме, а сама Маша забудет, сколько точно киндеров ей должны.

Но закон, настоящий закон, помнит всё.

© Ольга Sеребр_ова

В панельном доме на улице Чайникова жил гражданин Игорь Михайлович Куропаткин. Человек мирный, аккуратный и способный радоваться выключенному звуку. Он уважал тишину, как некоторые уважают выдержанное вино... редко, бережно и в одиночестве.

Покой закончился в тот день, когда этажом выше объявился новый жилец. Имя его история не сохранила. Зато сохранила звук. В доме его звали просто — Тот Самый, С Перфоратором. Прозвище прижилось быстрее, чем обои в его квартире.

Работал он вдохновенно, рано утром, поздно вечером, по праздникам и в минуты душевных сомнений. Возникало ощущение, что сомневался он часто и глубоко. Стены знали его лучше, чем участковый. Бетон был почти родственник.

Игорь Михайлович пытался вести дипломатические переговоры. Он стучал в дверь. В ответ стучал перфоратор. Он звонил в дверь. В ответ звенела где-то в глубине квартиры болгарка.

Он вызывал участкового. Участковый, мужчина с глубокой усталостью от человечества, отвечал стандартной фразой: «Убийства нет? Грабежа нет? Значит, оснований для выезда тоже нет. Разбирайтесь мирно».

Мирное разбирательство с глухой дверью было делом безнадёжным.

Ситуация достигла точки кипения, когда к сольной партии мастера-ремонтника присоединился аккомпанемент. Из соседней квартиры послышалась дробь. Сосед через стену, как выяснилось, был барабанщиком. Энтузиастом-самоучкой. Тем страшным видом, который бьёт в барабаны не для музыки, а для того, чтобы просто бить.

Его ритмы напоминали падение мебели с пятого этажа, а громкость обещала скорое падение нервной системы Игоря Михайловича. Теперь утреннюю тишину разрывал дуэт: солирующий перфоратор и ритм-секция в лице начинающего ударника.

Игорь Михайлович понял... наступает предел. Точка, после которой психика либо ломается, либо начинает вырабатывать творческие антитела. Он выбрал второе.

Он отправился к барабанщику. Молодой человек по имени Лёша открыл дверь сразу. Лицо его выражало ту же смесь отчаяния и ярости, что и лицо Игоря Михайловича.

— Вы тоже... от него? — спросил Лёша, не дожидаясь вопросов.

— Я от обоих, — честно признался Игорь Михайлович. — От вашего коллеги сверху и от ваших репетиций. Получается симфонический оркестр, только дирижёр — сумасшедший.

Выяснилось, что Лёша уже пробовал метод контрдавления. Он барабанил в стену, пытаясь заглушить перфоратор. Без особого успеха.

— Он просто усиливает громкость, — с горечью констатировал Лёша. — Как будто мы с ним в дуэте.

Игорь Михайлович предложил стратегию. Не заглушать, а переиграть. Не бороться с шумом, а создать свой, более структурированный и целенаправленный. Лёша идею поддержал.

Они перенесли ударную установку в квартиру Игоря Михайловича, на прямую линию с эпицентром ремонта. Сам Игорь Михайлович, в молодости бравший уроки гитары, достал из чулана старенький инструмент. Так родился акустический дуэт «ПерфоБой». Цель — сугубо тактическая.

Они сочинили произведение простое по структуре, но насыщенное по содержанию. Основой стал тяжёлый, мрачный рифф на гитаре, поверх которого Лёша выкладывал яростную, хаотичную барабанную партию. Вокальная часть состояла из одного куплета и припева, где в ярких, образных выражениях описывались личностные качества и родословная соседа с перфоратором. Текст отличался богатством лексики и безупречной рифмовкой.

Репетировали они недолго. Главным было не мастерство, а громкость и экспрессия. Первый концерт дали в субботу утром, ровно в то время, когда сверху вновь началось привычное сверление.

Эффект превзошёл ожидания. Гитара и живые барабаны создали звуковое давление небывалой силы. Их «песня» не заглушала перфоратор, она его поглощала, делая бессмысленным. Через десять минут сверление прекратилось. В доме воцарилась непривычная, звенящая тишина, нарушаемая лишь финальным аккордом и последним ударом по тарелкам.

На следующий день история повторилась. Ещё через день, тоже. Но на третий день к их импровизированному джем-сейшену присоединились новые звуки. Из других квартир послышались одобрительные стуки по батареям. Кто-то высунулся в окно и крикнул: «Бис!». Кто-то включил на полную громкость марш «Прощание славянки» в знак солидарности. Дом превратился в странный, шумный карнавал протеста.

Через неделю сосед с перфоратором съехал. По словам дворника, мужчина грузил вещи в машину с выражением глубокой обиды на лице, будто его не оценили по достоинству.

Игорь Михайлович и Лёша отметили победу скромным чаепитием. Их творческий союз распался, оставив после себя лишь воспоминания и необычный опыт. Доказавший простую истину, иногда против хаоса и антисоциального поведения эффективно работает хорошо организованный, громкий и меткий творческий ответ.

Даже если этот ответ далёк от канонов высокого искусства, но близок к сердцам страдающих соседей.

© Ольга Sеребр_ова

Если родители уехали на дачу, а бабушка увлечена сериалом, то можно пригласить в гости товарища и устроить маленький, но очень самостоятельный праздник.

Праздник этот, по замыслу Артёма, семилетнего мальчишки, должен был включать в себя две вещи: игру на папином ноутбуке и серьёзную закуску. С первой частью плана всё было ясно. Со второй предстояло разобраться на месте.

Товарища звали Богдан. Мальчик был тихий, в очках, и его мама растила в строгих пищевых традициях. О которых Артём не подозревал, а даже если бы и подозревал, разве может настоящий хозяин оставить гостя без угощения?

Играли они в какую-то военную стратегию, строили цивилизации и разрушали вражеские империи. Строительство, как известно, дело трудоёмкое. Аппетиторазжигающее. Через час оба полководца почувствовали, что внутренние ресурсы на исходе.

— А не перекусить ли нам? — предложил Артём с видом Наполеона, принимающего стратегическое решение.

— Перекусить, — с готовностью поддержал Богдан.

Холодильник встретил их щедро и разнообразно. Артём, подобно заправскому волшебнику, извлёк оттуда батон, масло, сыр и, венец творения — нарезанную ветчину, розовую, многообещающими ломтиками.

— А это что? — указал Богдан на тарелку под крышкой.

— Отбивные! — с гордостью ответил Артём. — Вчерашние, мамины. Сейчас разогреем, пальчики оближешь!

Богдан посмотрел на ветчину, потом на отбивные. В его глазах вспыхнул огонёк исследователя, стоящего на пороге великого открытия.

— А можно попробовать? — спросил он почти шёпотом.

— Нужно! — весело объявил Артём и принялся за дело.

Минут через десять на кухонном столе красовались два монументальных бутерброда и две дымящиеся отбивные. Богдан ел медленно, с благоговением, будто причащался к какой-то древней, забытой тайне.

— Ну как? — спросил Артём, наблюдая за ним.

— Это… это невероятно, — выдохнул Богдан, и на его лице расцвела блаженная улыбка. — У нас дома такого никогда не бывает.

После трапезы цивилизации на экране были достроены с удвоенной энергией, а гости разошлись, полные взаимного удовлетворения.

Беда, как это часто бывает, пришла оттуда, откуда не ждали. Вечером в квартиру ворвалась мама Богдана. Женщина была в состоянии, которое в старину назвали бы «праведным гневом», а сейчас называют «лёгкой истерикой».

— Где мой сын?! Чем вы его кормили?! — набросилась она на бедную бабушку Артёма, оторвав ту от кульминационного момента в сериале.

— Да ничем особенным, — искренне удивилась бабушка. — Бутербродики, отбивные… Ребята проголодались.

— Бутербродики… ОТБИВНЫЕ?! — голос женщины взлетел до высокой ноты сопрано. — Да вы знаете, что вы натворили?! Я семь лет растила вегетарианца! Семь лет! Никакого насилия над животными, только осознанное питание! А вы… вы впихнули в него трупный яд! Я полицию вызову! Это покушение на здоровье ребёнка!

В этот момент в коридоре появился сам Артём. Увидев разъярённую даму, он инстинктивно сделал шаг назад.

— Это ты? — налетела на него женщина. — Ты чем моего сына угощал?!

— Ветчиной, — честно ответил Артём. — И отбивными. Они вкусные.

Казалось, мама Богдана сейчас взлетит к потолку воздушным шариком. Бабушка Артёма, однако, не растерялась.

— Полицию, говорите? — переспросила она, смерив гостью испытующим взглядом. — Интересно, что вы им скажете? «Помогите, моего ребёнка накормили домашней едой!» Участковый, я думаю, обрадуется. У него своих дел выше крыши.

Женщина фыркнула разъярённым паровозом, резко развернулась и исчезла, громко хлопнув дверью.

Настоящая драма, однако, разыгралась в стенах Богдановской квартиры. Оказалось, что вкус ветчины и отбивной произвёл на мальчика неизгладимое впечатление. На следующий день он наотрез отказался от тофу на пару и салата из проростков.

— Я хочу как у Артёма! — заявил он матери. — Там было вкусно!

Мать приходила в отчаяние. Она читала лекции о вреде мяса, о сострадании к животным, о духовной чистоте. Богдан слушал молча, а потом спрашивал:

— А можно мне лучше ветчины?

Оказывается одним бутербродом можно не только утолить голод, но и пошатнуть целую пищевую идеологию.

А Богдан теперь иногда, когда мама не видит, покупает в школьном буфете сосиску в тесте. И ест её с видом заговорщика, познавшего великую тайну. Простую, как прямая линия: ветчина — это очень и очень вкусно. И никакие идеологии против этого не устоят.

© Ольга Sеребр_ова

Существует категория домашних питомцев, предназначенных для людей, мечтающих о тишине, покое и минимуме хлопот. К этой категории традиционно относят рыбок, кактусы и, как ни странно, улиток. Последние кажутся идеалом: тихие, медлительные, задумчивые существа, лишённые шерсти, необходимости выгула и громких требований.

Вот так у Светланы, женщины с устойчивой психикой и любовью ко всему необычному, появились эти питомцы, не требующие особых хлопот. В зоомагазине ей предложили трёх особей. На вопрос об именах продавец, юноша в очках, пожал плечами:

— Да хоть всех Васьками зовите. Они не откликаются.

Таким образом в её квартире поселился коллективный Дима.

Дима, Дима и Дима.

Первые дни были идиллическими. Димы ползали по салатовому листу в пластиковом контейнере, оставляя за собой серебристые следы. Светлана наблюдала за ними с чувством умиротворения, которого так не хватало в городской суете. Идиллия длилась ровно до момента, когда темпераменты Димы, Димы и Димы дали о себе знать.

Однажды утром Светлана обнаружила в контейнере лишь двух Дим. От третьего остался пустой, странно хрустевший панцирь. «Возможно, он просто вылинял», — подумала она с наивным оптимизмом новичка.

Через два дня картина повторилась. В контейнере восседал один-единственный Дима, раздувшийся от гордости и, судя по всему, от съеденных собратьев. Рядом валялся второй опустошённый панцирь, наполовину объеденный. Прозрение было жестоким: Светлана приютила улиточного Ганнибала Лектора.

Опасаясь, что аппетиты выжившего Димы обратятся на её собаку, таксу по имени Бусинка, Светлана закупила кальций. Она приобрела панцирь каракатицы. Дима принял дар благосклонно. По ночам в квартире стоял тихий, но отчётливый звук, похожий на шуршание наждачной бумаги, — это Дима любовно обсасывал свой минеральный паёк.

Жил Дима в пластиковом контейнере с проделанными в крышке дырками для воздуха.

В один прекрасный момент ночью королевство показалось ему тесным. Дима, проявив недюжинную для брюхоногого силу и изобретательность, приподнял плохо закреплённую крышку и совершил побег.

Наутро Светлана обнаружила его на стене в коридоре. Рядом с ним зияла аккуратная дырка в обоях. Дима, видимо, решил разнообразить свой рацион штукатуркой. Он методично выгрыз углубление и всосал оттуда изрядное количество извёстки, после чего, насыщенный и довольный, вернулся в свои хоромы к завтраку.

Светлана, потрясённая диетическими экспериментами питомца, добавила в его рацион толчёную яичную скорлупу и ещё один панцирь каракатицы. «Теперь-то мы заживём», — подумала она. В этот момент Дима, очевидно, решил, что пришло время продолжить род. И не просто продолжить, а сделать это в одиночку.

Утром Светлана обнаружила под капустным листом кладку, напоминающую россыпь жемчуга. Рядом лежал сам Дима. Вид у него был такой, точно он только что пробежал марафон с полной выкладкой и проиграл. Роды, как выяснилось, не омолаживают никого. Даже улиток.

Патроны Дмитрия, так окрестила потомство Светлана, оказались пустыми, нежизнеспособными. Их пришлось удалить.

А со здоровьем самого Димы начались явные проблемы. Он то вылезал из панциря почти полностью, демонстрируя неприличное количество себя, то забирался в него так глубоко, что казался лишь тёмным завитком в глубине раковины. Потом он ушёл туда окончательно и больше не появился.

Сейчас о Диме Светлане напоминает лишь декоративная наклейка в коридоре, скрывающая обгрызенные обои, да горький опыт. Главный вывод, который она сделала, звучал категорично: больше никогда.

Оказывается, улитки в юном возрасте могут запастись генетическим материалом про запас, как Троянский конь, и потом в одиночку «осчастливить» мир потомством, заплатив за это жизнью.

Планета едва оправилась от скандальных файлов Эпштейна, а тут вон чё, новые случаи бытового каннибализма и трагического материнства.

Возможно, истинный покой... в предсказуемости. Если уж заводить кого-то для души, то пусть это будет существо с ясными, прозрачными намерениями. Которое хочет есть, спать и грызть тапки, а не устраивать многоактные трагедии с элементами сюрреализма в твоей же квартире.

© Ольга Sеребр_ова

Школьная жизнь полна непредвиденных поворотов. Особенно когда дело касается литературы, дисциплины, где факты обладают странным свойством ускользать, а воображение порой оказывается сильнее текста.

Юля Кораблёва, ученица 7«Б» класса, всегда отличалась пунктуальностью в выполнении заданий. Русский язык и литература были её вотчиной. Домашние работы делались так, что хоть в рамку вставляй и в музей.

Но в тот четверг на неё нашла странная усталость, которую в медицинских кругах назвали бы «предвыходным синдромом», а в педагогических — обыкновенной ленью.

Задание было простым — прочитать рассказ Горького «Старуха Изергиль». Библиотека находилась на пути домой. Книга ждала на полке. Но Юля посчитала маршрут до книжной полки слишком долгим, похожим на мероприятие масштаба покорения Эвереста.

— Перескажут, — решила она с безмятежностью человека, верящего в коллективный разум. — Одноклассники народ надёжный.

На следующий день мир перевернулся. Учительница, дама с профилем, напоминающим горный хребет на карте рельефа, и чёткостью диктора Левитана, объявила о внезапной контрольной. Письменном пересказе и разборе того самого рассказа.

Паника в классе была всеобщей и тихой. Юля метнула взгляд на соседку по парте, Катю. Та сделала круглые глаза, точно у окуня на береговой круче и показала на пустую тетрадь.

Спасение пришло с последней парты, от Валерки и Серёжки, мальчиков, чьи познания в литературе ограничивались обычно аннотацией на обложке. На перемене они устроили для Юли экспресс-брифинг.

— Там бабка одна, — шипел Валера, обложившись учебниками. — Древняя. И она про жизнь свою рассказывает. Про любовь всякую.

— И про какого-то парня, — добавил Сергей, с трудом вспоминая детали. — Который сердце вырвал и нёс, как факел… Или факел нёс, а сердце горело… Короче, подвиг был.

Этого было достаточно. Мозг Юли, отличницы по призванию, заработал словно турбина. Слово «Изергиль» явно было искажено временем и народной молвой! Всё ясно как божий день: Горький писал про «старуху и иргу».

А что такое ирга? Ирга, ирга, ирга...

Точно!

Это северная ягода, сладкая, с налётом тайны, точно хороший роман. Значит, героиня жила среди этих сине-фиолетовых кустов, а её воспоминания были такими же густыми и насыщенными, как ягодный сок.

Юля взялась за перо. Её сочинение текло плавным сиропом. Она описала старушку с руками, вечно пахнущими иргой, её грустные истории о любви, похожие на перезрелые ягоды, и легенду о юноше с горящим сердцем, который светил людям, этаким фонарём на тёмной дороге.

Получилось настолько душевно и вкусно, что, казалось, страницы пахнут пирогом.

Через два дня учительница, эта Немезида в очках, вернула тетради. На работе Юли красовались две оценки, смотревшие друг на друга, как кошка с собакой.

Жирная, упитанная «пять» за грамотность. И тощая, костлявая «два» за содержание.

А ниже, красными чернилами, «приговор»: «Юля, ты рассказ не открывала. Героиня живёт у моря, а не у ирги. И зовут её Изергиль, а не „старуха из ирги“. Знакомство с текстом ограничилось пересказом третьих лиц. Это блестящий отчёт о произведении, которого не существует в природе. Больше похоже на рецензию фильма, который ты видела во сне».

Юля сидела, разглядывая эту двойную бухгалтерию. Чувство было странным, как будто тебе вручили орден за храбрость и тут же оштрафовали за нарушение устава. Её версия была сочной, оригинальной и, ей казалось, гораздо аппетитнее мрачноватого оригинала про какого-то Данко.

Одноклассники оценили подвиг. Колька Петров хлопал её по плечу: «Ну ты даёшь! Из ягод целую драму выжала!».

С тех пор Юлия посещала библиотеку регулярно. А история про «старуху из ирги» стала в школе притчей во языцех. Её рассказывали, когда кто-то, блестяще рассуждая, путал на корню все факты. Но ровно до той поры, пока её не затмила новая, ещё более грандиозная история про семиклассника Витю, который заявил, что Антарктиду омывает Северный Ядовитый океан.

Учителя понимали, перед ними прошло поколение, способное создать параллельную вселенную прямо на школьной парте. Ту вселенную, где ягоды определяют литературных героинь, а океаны получают названия по принципу потенциальной опасности. И в этом парадоксальном мире, надо признать, жилось куда интереснее.

© Ольга Sеребр_ова

Детская логика — вещь особенная. Она существует вне законов физики, морали и больничных очередей. Это чистая, кристальная стихия, способная одним движением и восстановить справедливость, и поставить взрослого в положение, когда хочется немедленно провалиться сквозь пол.

Очередь в кабинет № 314 застыла в немом, утомлённом ожидании. Воздух был густ от запахов антисептика, детского плача и всеобщей покорности судьбе. В этой вселенной замедленного времени мать с сыном представляли собой островок относительного спокойствия.

Стёпа, мальчик пяти лет от роду с торчащими в разные стороны вихрами, изучал плакат о вреде гриппа с сосредоточенностью академика.

Его покой нарушила женщина в клетчатом пальто, которое было огромным, как палатка, а сумка — размером с дорожный чемодан. Она вторглась в очередь перед мамой Степана со спокойствием танка, въезжающего на тротуар. Её действия излучали такую уверенность, будто перед ней расступалась не толпа смертных, а Красное море.

Нарушение было настолько вопиющим, что даже воздух в коридоре заколебался.

Стёпу такое поведение возмутило. Его детский мозг, ещё не знакомый с понятиями «терпение» и «тактичность», работал с чёткостью компьютера. Нарушение очереди = плохо. Он подошёл к женщине и постучал по клетчатому пальто.

— Вы здесь не стояли, — сообщил он. Голос его был лишён эмоций, словно голос диктора, объявляющего погоду.

Женщина обернулась. Её лицо, напоминавшее спелое, недовольное яблоко, выразило целую гамму эмоций, от изумления до брезгливости.

— Совсем детей воспитывать разучились, — процедила она сквозь плотно сжатые губы, обращаясь к маме Стёпы. — Хамство растёт прямо на глазах.

Мама, женщина тихая и воспитанная, зарделась, точно маков цвет. Она потянула Стёпу за рукав, пытаясь втянуть его обратно в невидимое убежище за своей спиной. Но было поздно. В груди у мальчика вскипела благородная ярость защитника. Он выпрямился во весь свой невеликий рост, надул щёки и выдал в пространство свой главный козырь:

— Не говорите так про маму! — заявил он. — Моя мама очень умная женщина!

Клетчатое Пальто фыркнуло. Звуком, похожим на выпускаемый из клапана пар.

— Умная? — язвительно протянула женщина, склонив голову набок. — И в чём же проявляется этот выдающийся интеллект, позвольте полюбопытствовать?

Стёпа замер. В его глазах зажглась та самая искра, которую можно увидеть у учёного в момент великого открытия. Он сделал шаг вперёд, в центр всеобщего внимания, поднял палец и, глядя прямо на обидчицу, изрёк с ледяной, торжествующей ясностью:

— Моя мама умеет снимать зубы, чтобы их ПОЧИСТИТЬ!

Тишина, воцарившаяся в коридоре, была абсолютной, звенящей и многослойной. Даже плачущий в другом конце младенец на секунду притих, впечатлённый масштабом заявления.

Мама мальчика замерла. Внутри неё бушевал ураган смеха, ужаса и безграничного стыда. Её лицо прошло путь от алого до фарфорово-белого.

Клетчатое Пальто остолбенело. Женщина смотрела на Стёпу, медленно моргая, будто пытаясь перезагрузить зрение. Весь её грозный вид, вся напускная важность растворились, сменившись чистым, неподдельным недоумением. В её глазах читался немой вопрос к мирозданью: «И что, интересно, мне теперь на это отвечать?»

— Ну что ж, — произнесла она наконец. — С такими аргументами не поспоришь.

И, ко всеобщему удивлению, она отошла в сторону, уступая законное место в очереди.

Стёпа же, сверкнув глазами, гордо обнял маму за колено. Его миссия была выполнена блестяще. Враг повержен, мамины умственные способности защищены железобетонным, с его точки зрения, аргументом.

Мама, глядя в потолок, думала лишь об одном, о магической силе детской непосредственности, которая одним махом способна и отстоять твоё место в очереди, и навсегда вписать тебя в историю поликлиники как женщину, мастерски управляющуюся со съёмными челюстями.

Абсурд восторжествовал. Справедливость тоже. Вот только цена этой победы для материнского самолюбия оказалась немного выше, чем планировалось.

© Ольга Sеребр_ова