OlgaSerebrova

Есть люди православные, а есть православнутые. Это те, кто умудряется переживать за всё на свете, ломать лоб в молитве и параллельно пытаться уловить тайный сигнал от Всевышнего... подмигнул Он или показалось?

К последним, со всем пылом ревностных подвижниц, готовых спасать мир, относились две подруги. И была у них не то чтобы идея, а скорее чувство, что душа, подобно холодильнику после Нового года, требует капитальной чистки. Все эти залежалые обиды, просроченные уколы совести, комки мелкой лжи, всё это тянуло ко дну и мешало плыть по течению к свету.

Одну звали Валя, а вторую... пусть будет Татьяна. Приняли они героическое решение очиститься. По-настоящему. С молитвами, покаяниями и прочими духовными спецэффектами.

Путь к просветлению, как водится, начался с бюрократии. Татьяна, женщина практичная, нашла проводника. Некое духовное лицо смешанного жанра. Не то ясновидящая в платочке, не то глубоко верующая экстрасенс.

Та выдала ей молитву с инструкцией, похожей на руководство к сложной кофеварке: «Читать 40 дней, не пропуская. На 41-й день пойти в храм для финальной активации.

При этом отслеживать внутреннее состояние и случайные фразы прохожих, это будут знаки. Если на душе птички поют, поздравляем, прощение получено. Если нет, читать инструкцию сначала. Возможно, кофеварка бракованная».

Энтузиазм вспыхнул, как пламя свечи от дешёвой зажигалки. Валентина, вооружившись блокнотом, приступила к инвентаризации грехов. К концу составления списка она обнаружила, что её моральный багаж походит на чемодан матёрого рецидивиста.

В нём было всё. И зависть, и гнев, и ложь во спасение, и просто ложь для души, злословие, прелюбодеяние... Не хватало, по её ощущениям, только пункта «Убийство по предварительному сговору группой лиц».

«Господи, — подумала она с горькой иронией, — да я же ходячий справочник по грехам для начинающих».

Но отступать было поздно. Сорок дней она, послушным духовным роботом, читала молитвы. Обнаружив любопытный побочный эффект. Утреннее чтение гарантировало день без особых потрясений, вечернее, сон без кошмаров.

«Прямо как успокоительное, — думала Валя, — только бесплатное и без рецепта».

Настал знаменательный 41-й день. День финального акта. Женщина, в компании мужа, решила выбрать для подвига новый, незнакомый храм. О котором слышали, но ни разу в нём не были.

Подъехали они к вратам святыни ровно в одиннадцать утра. Самое, казалось бы, рабочее время для места встречи с вечностью. И стали свидетелями сцены, достойной пера Ионеско.

Духовная братия, с видом людей, завершивших сверхурочную смену в небесной канцелярии, на их глазах закрыла ворота и заперла оные на здоровенный амбарный замок. Затем, не удостоив паству взглядом, погрузилась в автомобиль и умчалась в неизвестном направлении.

Создавалось стойкое впечатление, что Всевышний сегодня принимает по особому графику, а на воротах не хватает объявления: «Закрыто на санитарный день. Грехи приносить завтра».

Муж Валентины начал психовать, но её саму, вопреки всему, обуял приступ идиотского, неуместного веселья.

«Ну что ж, — мысленно обратилась она к небу, — понятно. Иди, грешница, со своим покаянием ещё куда-нибудь. Тут сегодня без вариантов».

Делать нечего, поехали они в старый, проверенный храм. Там Валентина, купив свечку, погрузилась в завершающую молитву. И тут на неё, как ангел-изгнатель, налетела бдительная прихожанка.

— Женщина, уйдите отсюда! Тут скоро служба начнётся, здесь стоять не положено!

— Угу-угу, — кивнула Валя, не прерывая мысленной связи с космосом.

— Да уйдите вы, я вам по-хорошему говорю! — настаивала стражница порядка у подсвечника.

«Да, что за дичь-то такая? — думала Валя, ощущая внутри странное, упрямое тепло и покой. — В одном храме перед носом замок вешают, в другом гонят. То ли Бог проверяет на прочность, то ли намекает, что мой греховный список надо было печатать не на А4, а на рулоне обоев».

Сдав позиции, чтобы не устраивать скандал в святом месте, она закончила молитву. И вышла на улицу в состоянии лёгкой эйфории, давясь беззвучным смехом.

Дорога домой прошла в размышлениях о том, что путь к божественному прощению напоминает попытку сдать сложный экзамен в закрытой на ремонт приёмной комиссии.

Дома она позвонила Татьяне, чтобы поделиться эпическим провалом. И услышала в ответ шёпот:

— Я сейчас у храма. Зайду и поставлю за тебя свечку. Положу телефон в карман, ты сама всё услышишь. Только тихо.

Последовала звуковая дорожка нового абсурда. Валентина отчётливо слышала, как Татьяну на пороге храма останавливает голос:

— Без маски нельзя! (Дело было в самый разгар известной хвори по всему миру)

— Как это нельзя, в дом Божий нельзя?! — возмущалась Татьяна.

Завязался диалог на тему санитарных норм и божественного милосердия, больше похожий на скетч. В конце концов, Татьяна прорвалась-таки внутрь, поставила свечу с шепотом «За тебя!» и выдохнула.

Так и завершился их великий духовный поход. Две женщины, задумавшие героически очиститься, вместо битвы с демонами искушения столкнулись с железным замком, ревнивой прихожанкой и санитарными требованиями.

И взамен ощущения торжественной победы над грехом обе получили нечто иное... историю, над которой можно посмеяться.

А может, в этом и был намёк? Что путь к Богу у каждого свой? Иногда он идёт через запертые калитки, курьёзные препоны и умение увидеть в этом повод для доброй, очищающей улыбки, отбросив мысль о злом роке.

В конце концов, если Бог и обладает чувством юмора, то этот день был явной тому демонстрацией.

© Ольга Sеребр_ова

Материал был ранее опубликован на https://dzen.ru/a/aTr65Mi2LlPNymqX

Был обычный июньский месяц, когда жизнь Яны и Олега Артюковых решила резко свернуть на обочину абсурда и встать на паузу.

Сначала Яна ранним утром, увлечённая мыслями о вечном, сломала ногу без объявления войны. Серьёзно, со смещением. Врачи подошли к делу с усердием, достойным возведения моста через Волгу, и торжественно вживили в женщину штифт. Она вернулась домой, осваивая роль бравого пирата на костылях, где сокровищем было дойти до кухни, не споткнувшись о ковёр.

Казалось, форс-мажорный бюджет семьи на неприятности был исчерпан. И некоторое время Олег ходил вокруг с видом человека, который теперь должен быть опорой семьи. Но на следующий день свой вклад внесла Грета, немецкая овчарка, чьё жизненное кредо было простым: «Вижу цель — не вижу препятствий». На прогулке она, завидев кошку, этот вечный символ искушения и хаоса, рванула с места.

Олег, бывший в тот момент физически пристёгнутым к другому концу поводка, не полетел, а именно вознёсся на мгновение, прежде чем рухнуть на асфальт. Через минуту его ключица была в таком состоянии, что напоминала мысль философа: вроде есть, а толку чуть.

И снова операция, теперь уже с титановой пластиной. Семейный дуэт был сформирован: два человека, три целые конечности у каждого и коллекция металлических имплантов на память.

И вот, в самый разгар их личной «эпохи застоя» в гипсе и бандажах, пришло приглашение на свадьбу. Отказаться, значило признать, что случайность победила. И они окончательно выбыли из нормальной жизни.

Семья решила бороться.

Упаковали гипс, бандажи, костыли и надежду в машину. После чего двинулись в путь.

На трассе, как и положено по классическим законам жанра, вспыхнули синие огни. Патруль ДПС. Игорь, с его перевязанной рукой, выглядел для служителей закона как ходячая статья о нарушении.

— Управлять в таком виде нельзя, — озвучили они непреложную истину. — Кто ещё есть в машине с правами?

— Жена. У неё есть права, — честно ответил Олег и позвал жену. — Дорогая, выходи, представься общественности.

Дверца семейной машины открылась. Далее случилось то, чего не было ни в одном учебнике для автоинспекторов. На асфальт, совершая сложный многоходовый танец, ступила Яна. Её шествие к патрульной машине было шедевром инженерной мысли, применённой к собственному телу: скрип гипса, стук костыля, вздох.

Выражение лиц сотрудников ДПС прошло эволюцию от казённой строгости через полное недоумение к почти художественному изумлению. Мозг, воспитанный на ПДД, пытался обработать два несовместимых факта: «травмированный водитель» и «еще более травмированный пассажир». Логика дала сбой.

— Вы, случайно, не дрались? — начал было автоинспектор, в голове которого, видимо, складывался криминальный триллер о бытовой разборке, дошедшей до применения арсенала травматологии.

Но история, которую им поведали, была куда фантастичнее любого вымысла. История про два независимых перелома, собаку-ракетоноситель и непоколебимое желание добраться до свадебного торта.

Пока Яна и Олег говорили, щедро жестикулируя здоровыми конечностями, патрульные внимательно их слушали. Сначала они лишь с усилием скрывали сдержанные улыбки, пряча их за казёнными масками. Но к середине рассказа сдержанность лопнула, и смех прорвался наружу. Уже открытый, громкий и совершенно неподдельный.

Они смеялись не над несчастными, а над самой ситуацией, над этим безупречным, чистым образцом бытовой нелепости, вписаться в которую не мог даже самый строгий протокол.

— Ладно, поезжайте, — махнул рукой патрульный, вытирая слезу. — Только, ради всего святого, осторожнее. Вы и так, кажется, свою норму на год вперед выполнили.

И они поехали. Два человека, привязанные к реальности лишь парой здоровых рук и ног, отправились дальше.

Свадьба была весёлой, торт вкусным, а их история — лучшим доказательством того, что, даже когда жизнь ставит тебя на костыли, это не повод пропускать хорошую вечеринку. Главное, чтобы тебя остановили понимающие люди.

© Ольга Sеребр_ова

Материал был ранее опубликован на https://dzen.ru/a/aTpTAmC2ywnnPNjb

Говорили, что напольные часы в доме Виктории достались ей не столько по наследству, сколько по некой странной прихоти судьбы. Их когда-то сделал её дед, Аркадий Сергеевич, человек с уверенными руками и упорным характером.

При жизни он был лётчиком-испытателем и это, признаться, чувствовалось в каждом винтике часов. Точность, тщательность, немного скрытого жара. После его смерти тяжёлый корпус переехал в дом внучки и осел в углу, ожидая чего-то, что никто не мог бы определить.

Механизм боя был сломан давно. Виктория помнила, как её муж, Антон, стоял над раскрытым нутром часов, сморщив лоб, перебирая пружины и шестерёнки. Никаких капризов, только старость и металл. Но бой всё равно молчал глухо, окончательно, навсегда.

Прошло много лет. Дом обжился, часы незаметно стали частью тишины. До вечера того самого дня.

Антон вернулся взволнованный, с усталой усмешкой. Ужин остыл, а он всё рассказывал, что встретил случайно известного пилота на авиашоу. И, поддавшись настроению, спросил его, слышал ли он когда-нибудь об Аркадии Сергеевиче. Тот только плечами повёл. Антон махнул рукой, мол, какая разница, кто чего помнит.

Когда он дошёл в рассказе до этого места... внезапно, в глубине дома, откуда уже никто ничего не ждал, раздался удар.

Бом-м-м-м...

Звук получился глухой, протяжный, словно его кто-то выдавил из старого металла. Виктория вскочила, Антон выронил вилку. В гостиной часы стояли недвижно, но в воздухе всё ещё дрожало эхо. И стекло на дверце слегка звякнуло.

Они долго молчали, не решаясь признать, что услышали.

На следующий день утро выдалось полусонное, дождь барабанил по карнизу. Виктория шла мимо часов, не думая о них вовсе, когда снова прозвучал тот самый удар... одиночный, ровный.

Она остановилась. Ей не пришло в голову испугаться. Только сказала почти шёпотом:

— Я помню тебя, дедушка.

И ушла на кухню, чувствуя спиной что-то вроде лёгкого, неясного присутствия.

Вечером она рассказала об этом матери. Та слушала спокойно, но лицо её изменилось. Сначала едва заметно, потом совсем.

— Понятно, — сказала она. — Вчера умер Сергей Иванович. Старый друг твоего деда. Последний, кто помнил его молодым. Жена позвонила мне утром. Они дружили семьдесят лет… Может, он попрощался так?!

Виктория поняла, утреннее её обращение было услышано в тот самый час, когда душа последнего спутника дедушки покидала этот мир. И часы, этот немой артефакт, отозвались на событие, которое ещё никто не знал в доме. Весть о разорвавшейся последней связи.

С тех пор часы хранили молчание, более красноречивое, чем любой бой. Их циферблат, освещённый бледным лунным светом по ночам, оставался безмолвным стражем времени.

Вероятно, просто не случилось больше ничего такого, на что Аркадий Сергеевич счёл бы нужным обратить внимание живых.

© Ольга Sеребр_ова

Материал был ранее опубликован на https://dzen.ru/a/aThJ4KHk9E12NV3E

Пять лет назад, на плоской крыше термопарка, залитой августовским солнцем, разворачивался обычный ритуал. Четыре женщины, сбежавшие от привычных ролей, устроились на лежаках. В их руках запотели бокалы, а в воздухе висела редкая, сладкая тишина, лишённая навязчивого эха детских голосов.

Тишину резал на ровные полоски только монотонный, гипнотический плеск. В нескольких шагах, в маленьком бассейне, сидел мальчик. Он методично, как поршень древней гидравлической машины, черпал ладонями воду и выливал её обратно.

Рядом, на краю чаши, сидела женщина. Её поза была криком о капитуляции, а лицо, обрамленное тенями, казалось картой крайнего истощения. Она смотрела на сына, но взгляд её был пустым и устремлённым куда-то внутрь себя, в тупик собственного отчаяния.

Четыре подруги переглянулись. Между ними пробежала молниеносная, беззвучная искра узнавания. Каждая увидела в этой незнакомке отражение своих самых тёмных дней. Без слов, единым порывом, они поднялись и направились к ней.

Уговоры были мягкими, но настойчивыми, словно морской прилив. Они окружили её тихим, живым кольцом поддержки. Протянули прохладный бокал со звонким «Это реквизит, без него нельзя». Уступили лучший лежак под зонтиком. Женщина по имени Ирина сдалась. Она обмякла на шезлонге с грацией полного истощения, разучившаяся искусству лежать просто так.

А у бассейна началась другая жизнь. Четыре взрослые тёти с серьёзными лицами уселись на бортик, вступая в немой диалог с мальчиком. Они черпали воду, создавали цунами для пластикового кораблика, просто сидели рядом, сооружая тихий, безопасный остров. «Мы тут, — словно говорили их спины. — Ты не одна в этой лодке. У нас, между прочим, целый флот».

Завязался разговор. История Ирины выплывала наружу обрывистыми фразами, обломками кораблекрушения. Мальчика звали Артур. Диагноз — аутизм. Жизнь в одной квартире с родителями мужа, где вину за «не такого» внука возлагали только на неё. Муж, превратившийся в добытчика-тень на трёх работах. Её собственная жизнь в бесконечный конвейер быта, терапий и тихого отчаяния под аккомпанемент вечного плеска.

С того дня их круг, этот тайный женский профсоюз, сомкнулся. В тот день родилась пятая подруга. Ира перестала быть одинокой крепостью. У неё появился тыл. И не абстрактный, а очень конкретный. В виде четырёх пар рук, готовых придержать дверь. Плеч, пригодных для срочной слёзоутирательной операции. Телефонных номеров, на которые можно было позвонить в три ночи с вопросом: «А он вообще когда-нибудь заговорит?» И услышать в ответ: «Обязательно заговорит. Только выспись сначала. Потом поговорим».

Победы делились на всех щедрой, разделённой на части наградой. Первое осмысленное слово Артура в семь лет. Его поступление в школу. На первую линейку явилась целая делегация: восемь взрослых и одиннадцать детей, образовав живой, шумный щит.

Учёба давалась трудно, мир социальных правил оставался для него запутанным ребусом. Но за его спиной теперь была не только мама. Была учительница-альтруистка, одноклассники, перенявшие у родителей уроки принятия, и целая «команда крёстных». Всегда готовая помочь с проектом по окружающему миру или срочно завезти партию пиццы после тяжёлого дня.

Особый ритуал родился сам собой. Каждый Новый год Артур отправлялся в грандиозное путешествие, ночёвку в самой эпичной детской крепости на свете. В дом одной из подруг, где его ждала своя банда «двоюродно-троюродных» и право на второй кусок торта без спроса.

Были не только победы. Были откаты, ночные звонки, полные тишины и слёз. Дни, когда опускались руки у всех. Но теперь падение одной означало лишь то, что остальные четверо начинали суетиться.

Первая их совместная вылазка, поход в детское кафе, едва не закончилась провалом. Ирина, ещё не веря в прочность своего нового тыла, дрожала от страха осуждения. Когда Артур неловко двинул рукой и опрокинул стакан сока, для неё рухнул весь хрупкий мир. Она замерла, ожидая вздохов, косых взглядов, шёпота.

Вместо этого рядом раздался весёлый, нарочито театральный вздох одной из подруг: «Ой, адмирал наш задумал морское сражение! Объявляю операцию «Сухая палуба»!». Другая уже несла салфеточный десант, третья, подмигнув Ирине, вовлекла Артура в обсуждение стратегической важности золотых рыбок в аквариуме.

В тот момент женщина испытала странное чувство… освобождение. Её страшный сценарий «осуждение мира» рассыпался, не успев начаться. Его заместила простая, бытовая реальность: разлитый сок, салфетки, довольные детские мордахи и смех. Много смеха и веселья.

Сейчас, пять лет спустя, Ирина другая. Напряжение в её плечах сменилось осанкой капитана, который знает, что его корабль не одинокий парусник, а часть эскадры. В глазах, помимо усталости, живёт твёрдый, спокойный свет. Тот, что зажигается, когда за спиной есть надёжный тыл.

И у этой дружбы есть простое, непреложное правило: женщина женщине — убежище. Тыл. Дом, куда отступаешь, чтобы перевести дух. И крепость, из которой снова выходишь в бой.

Зная это, можно выдержать всё.

© Ольга Sеребр_ова

Материал был ранее опубликован на https://dzen.ru/a/aTkFVWINa29SK0AX

Известно, что в душе каждого из нас обитает несколько личностей. Милая, приличная, которая носит белые носочки и говорит «спасибо» водителю автобуса. И её тёмная сестра-близнец, которая появляется на свет, когда терпение, это хлипкое сооружение из хорошего воспитания и общественного договора, окончательно рушится под натиском чужой наглости.

В душе Тамары, обычной женщины с сумкой-шопером и списком дел в телефоне, жила другая. Её тёмный двойник, её alter ego — мадам Гадюкина. Существо, рождённое не из злобы, а из тысячекратного наблюдения за тем, как нахальство попирает простую вежливость. Обычно она спит. Но иногда, от толчка в спину реальности, просыпается.

Вот такое пробуждение и произошло в кафе, где за каждой чашкой стояла своя небольшая драма ожидания. А аромат молотых зёрен смешивался с лёгким электрическим напряжением людей, считающих минуты до своего заказа.

Тома, уже держа в руках чашку с порцией чёрного кофе под названием «американо» и аппетитным штруделем, направлялась к маленькому столику. Её путь прервало вторжение. Семейная орда. Громогласная, локтистая, слепая к окружающим.

Они вкатились с улицы мощным норд-остом, сметая тишину и очередь. Мать, бабушка, дети устремились к тому самому столику, заняв его телом и гамом, ещё не имея на руках даже меню.

Именно тогда в груди женщины перещёлкнулся тумблер. Тамара почувствовала, как мадам Гадюкина открывает один глаз. Женщина не стала кричать. Она лишь повернулась к юному официанту, чьё лицо отражало профессиональный ужас, и произнесла тихую фразу, но отточенную как лезвие:

— Интересная тактика. Люди занимают столик, но заказ ещё не сделали. Места им всё равно здесь мало. Это как-то… не очень.

В ответ прогремел грохот от главы клана, мужчины с лицом, налитым кровью от бытовой ярости.

— Ты вообще кто такая? — выплюнул он, перекрывая шум кофемашины. — Тебя это не касается! Иди дальше со своим кофе и не учи!

Мадам Гадюкина в Тамаре открыла уже оба глаза и медленно расправила плечи. Тома развернулась с достоинством королевы, которой только что плюнули в гербовую мантию, и эта мантия оказалась непромокаемой.

И тут случилась магия. Как в сказке, где добро награждается, а наглость наказывается теснотой.

У дальнего окна расцвёл роскошный, пустой диван. Шесть персон. Целый оазис пространства. Тамара, ведомая своим тёмным гидом, величественно пересекла зал и устроилась там, заняв пространство с естественностью наследницы, вступающей во владения. Она разложила книгу, расстелила салфетку, совершая ритуал обоснования.

А орда тем временем кипела в своём малом котле. Дети ёрзали, взрослые говорили всё громче, пытаясь криком отвоевать недостающие сантиметры. И к Тамаре подошёл посол, тот самый официант, с лицом, полным мольбы о конце его смены.

— Простите… Та семья… Им очень тесно. Они предлагают оплатить ваш заказ, если вы уступите место.

Наступила кульминация. Мадам Гадюкина внутри взяла микрофон. Голос Томы стал тихим, медленным, абсолютно беззлобным. Он стал голосом самой Судьбы, внезапно заговорившей в маленьком кафе.

— Спасибо за предложение. Но я только что устроилась. И мне здесь… очень удобно.

Официант отступил, пронзённый железной логикой бытовой кармы. Кивнул и удалился.

Женщина вернулась к книге, отломила кусочек штруделя. Вкус победы, как оказалось, прекрасно сочетается с корицей и миндальной крошкой. А в душе мадам Гадюкина, удовлетворившись, снова свернулась клубком и заснула. До следующего раза...

© Ольга Sеребр_ова

Материал был ранее опубликован на https://dzen.ru/a/aTbv04CXUVzfZ6NF

Муж нашёл её вечером. В полумраке ванной, в мерцании светодиодного циферблата стиральной машины. Кристина сидела на корточках, уткнувшись лбом в стеклянный люк. Взгляд её был пуст и прикован к вращающемуся внутри кому цветной ткани.

Он позвал, она не откликнулась. Коснулся плеча, она не дрогнула. Её тело было податливым, как у спящей. Но сознание явно витало где-то в ином измерении, куда не долетали звуки этого мира.

Андрей, сжавшись внутри от внезапного страха, осторожно взял её на руки. Она обвисла, безвольная, продолжая смотреть сквозь него. Он отнёс её на диван в гостиной, укутал пледом, начал гладить по волосам, шепча что-то бессвязное, успокаивающее.

Кристина моргнула. Медленно, будто веки её были свинцовыми. Потом ещё раз. Взгляд её, как щенок, заблудившийся в лесу, медленно нашёл дорогу назад, к его лицу.

— Крис… что с тобой? — выдохнул он.

Она сглотнула. Губы её дрогнули, пытаясь сложиться в улыбку, но получился лишь усталый, кривой изгиб.

— Со мной… — прошептала она хрипло. — Со мной всё в порядке. Это с миром что-то. Мир сегодня… он сломался. У меня в голове. Хочешь, я расскажу тебе про пять минут? Про пять минут, которые длятся вечность.

И она начала рассказывать. Её голос приобрёл ровную, монотонную окраску диктора, зачитывающего протокол странного судебного заседания.

Началось всё с тишины. Подозрительной тишины. Кристина, пользуясь моментом, решила с утра загрузить стиральную машинку. Она отвернулась на секунду, чтобы схватить носки. Этой секунды хватило её младшему, трёхлетнему Гоше, чтобы совершить подвиг.

Первое, что она увидела, повернувшись… пустующую кухню и следы мокрых ладошек по направлению к санузлу. Сердце женщины упало куда-то в район желудка.

В ванной царил праздник. В унитазе плавала, нет, парила с достоинством стирка. Её новая голубая блузка и детские колготки. Рядом, с видом исследователя глубоководного мира, стоял Гоша с суповой ложкой в руке. Он что-то выуживал.

— Ложку! — констатировал он радостно, протягивая ей мокрый столовый прибор.

Кристина, не теряя ни секунды, выхватила ложку, выловила блузку, отложила её в раковину.

Мысль «снять ребёнка со шкафа» в её голове прозвучала следующим логическим пунктом. Она бросилась в комнату. Гоша, оказывается, уже сменил локацию. Он не на шкафу. Он за шкафом, откуда доносился шорох и довольное сопение. Кристина, вспомнив курсы молодого бойца, подтянула мебель, извлекла сына.

Тут раздался звон. Хрустальный, печальный. Из кухни. Это старший, пятилетний Артём, решил достать чашку-призёршу папы. Чашка, видимо, отказалась сотрудничать. Кристина посадила Гошу на пол, бросилась на кухню собирать осколки.

— Мам, смотри! — крикнул Артём из зала.

Кристина, с осколком в руке, обернулась. Гоша, пользуясь передышкой, совершил обратный путь. Он снова стоял в ванной. И снова что-то выуживал из унитаза. На этот раз свои же штаны.

Женщина, сжав осколок, потащила мокрые штаны в стиральную машинку. Почти всю выловленную стирку она затолкала обратно. Мысль «хоть что-то должно быть выстирано» горела в её мозгу красной лампочкой.

Она нажала «старт». И в этот момент из зала донёсся новый звук. Глухой, скрежещущий. Звук падающего набок напольного телевизора. Под аккомпанемент восторженного визга Гоши, который, видимо, пытался на него залезть.

Кристина метнулась в зал. Подхватила телевизор. Оттащила ребёнка. Почувствовала под ногой что-то мокрое и круглое. Картофелина. Потом ещё одна. Весь коридор превратился в картофельное минное поле. Артём, оказывается, начал «помогать» готовить обед.

— Пить! — потребовал Гоша, вися у неё на ноге.

— Печеньку! — добавил Артём, стоя посреди картофельного поля.

Она вздохнула. Взгляд её упал на часы. С момента, как она зашла в ванную с корзиной белья, прошло ровно пять минут. Пять минут, которые перевернули квартиру.

Один вытирал картофелину об диван, второй снова исчезал в направлении ванной. Кристина опустила телевизор на пол. Просто опустила. И медленно пошла за вторым. Потому что унитаз, похоже, снова звал. Звал её голосом безумного сфинкса, загадывающего загадки без ответа. А жизнь шла своим чередом.

И я пошла туда, откуда снова доносился плеск. Потому что унитаз, Андрей, он стал сегодня центром мироздания. Чёрной дырой, в которую затягивалось бельё, ложки, рассудок. А эти пять минут… Они растянулись. Как жвачка. Они заполнили собой весь день. Весь век.

Она замолчала, уткнувшись лицом в его грудь. Муж гладил её по голове, смотря в потолок и пытаясь осмыслить этот репортаж с поля боя.

— Знаешь, — тихо сказала Кристина уже своим, усталым, но живым голосом. — Я сегодня поняла, какую книгу мне нужно купить. Не про воспитание. Нет. Про енотов. Практическое руководство по содержанию енота-полоскуна в квартире. Потому что наши дети… они не дети. Они милые, любимые, но… это еноты. С бешеными глазками, ловкими ручками и жаждой тотального хаоса. И мне нужен учебник. Потому что я к этому, честно, не была готова.

Он обнял её крепче. А за стеной, в своей комнате, спали двое маленьких енотов. Мирные, безмятежные, с пушистыми ресницами. Завтра они проснутся. И всё начнётся снова. Но сейчас была тишина.

И биение сердца жены у его груди. И медленно вращающаяся в машине стирка, которая наконец-то делала своё дело, не пытаясь уплыть в унитаз. Это было его маленькое, хрупкое, абсолютное счастье.

© Ольга Sеребр_ова

Материал был ранее опубликован на https://dzen.ru/a/aTepnxeg5Xc_i6vk

Семья Пахомовых готовилась к Новому году заранее, потому что опыт прошлых лет показал: если подарок ищется в последний момент, атмосфера перестаёт быть волшебной и превращается в спорт. В марафон на выживание, где главный приз — получить подарок до полуночи. А не утром 2 января, когда уже не так весело.

Мама Лера столкнулась с дилеммой глобального масштаба. Идеологической.

Её шестилетний сын Ярослав составил письмо Деду Морозу. В нём, между строчек про мандарины и конфеты, красовался пункт «фигурка Наполеона из Лего».

Лера, человек ответственный, бросилась исполнять предновогодний наказ. Поиски на просторах маркетплейсов дали неожиданный результат. Наполеон Бонапарт, покоритель Европы, испарился. Его словно и не было.

Зато в разделе «исторические личности» гордо красовался Лев Давидович Троцкий. Из того самого конструктора. Со всеми атрибутами: в очках, с бородкой и, видимо, с революционным запалом в пластмассовых глазах.

Лера вызвала сына на совещание.

— Ярик, — начала она с дипломатической осторожностью сапёра. — А что, если Дед Мороз… ну, не отыщет в своих запасах этого француза? У него там, на полях, может, только снеговики да зайцы?

Ярослав, ребёнок прагматичный, секунду подумал. Его мозг взвесил идею получить фигурку и риск остаться без неё.

— Ладно, — великодушно изрёк он. — Пусть тогда другую принесёт. Главное, чтобы историческая.

«Другую историческую» — эту фразу Лера восприняла как мандат. Так, в её корзине на «Озоне» поселился товарищ Троцкий. Она смотрела на него, пытаясь представить реакцию утра 1 января. Сын откроет коробку, достанет фигурку в очках…

— Мам, а это кто?

— Это, сынок, Лев Давидович. Он тоже много боролся. За мировую революцию.

— А Наполеон?

— А Наполеон, видимо, тоже за неё. Но в другом месте. И в другое время.

— Мама, а почему у него такие большие очки?

— Чтобы лучше видеть, кто плохо себя вёл в уходящем году, сынок…

Мысль о том, что её ребёнок станет, возможно, первым в округе, кто найдёт под ёлкой не Человека-паука, а пластмассового теоретика перманентной революции, наполняла Леру странной нервозностью.

Это был своеобразный образовательный шок. «Вырастет историком», — оптимистично убеждала себя она, расплачиваясь картой.

Вечером женщина поделилась находкой с мужем.

— Представляешь, — сказала она. — Вместо Наполеона будет Троцкий.

Муж, человек с инженерным складом ума, отложил пульт.

— Технически, — заметил он. — Это логично. Оба — личности неоднозначные. Оба повлияли на ход истории. Разница только в головных уборах и географии деятельности. Не переживай, ему понравится.

Однако Лера почему-то всё равно переживала.

Но реальность переплюнула все ожидания.

1 января Ярослав достал фигурку, повертел в руках. Его лицо озарилось гениальной догадкой.

— О! — воскликнул он. — Я понял! Это же… секретный агент Деда Мороза!

— …агент? — осторожно переспросила Лера, глядя на мужа.

— Да! Самый главный! — уверенно заявил сын, водружая фигурку на край стола. — Он весь в чёрном, чтобы ночью подкладывать подарки под ёлку и не светиться! А пистолет… — мальчик сделал многозначительную паузу, — …это не пистолет. Это усилитель скорости для саней. Чтоб все подарки за одну ночь успеть подарить!

— А очки? — не удержался отец, пряча улыбку.

— Ночной прицел! — не задумываясь, парировал сын. — Чтобы сквозь метель и тёмные окна видеть, где спят послушные дети!

— А звезда… — мальчик взял фигурку и торжественно поднял её. — …это его личный пропуск. В каждый дом. Без неё эльфы-охранники не пустят!

Муж тихо схватился за живот от смеха. Лера стояла, потрясённая. Лев Давидович Троцкий, пламенный революционер, был в одно мгновение завербован шестилетним стратегом в элитное подразделение «Волшебный спецназ».

Таким образом, на полке между супергероями поселился самый неожиданный боец. Секретный агент «Борода». И, кажется, его пластмассовая ухмылка говорила: «Задание принял. Революцию подарков обеспечим».

Лера выдохнула. Её миссия была выполнена. Историческая личность доставлена. Интерпретация предоставлена на откуп новому поколению. И она твёрдо знала, что когда-нибудь, лет через двадцать, на какой-нибудь семейной вечеринке, она расскажет эту историю. И все скажут, что она сошла с ума.

Пусть так.

Ведь неважно, кого ты даришь. Важно, кем ребёнок его назначит. И её сын оказался гениальным кадровиком волшебного ведомства.

А историческую правду можно будет объяснить потом. Годам к десяти. Или, когда сам спросит.

© Ольга Sеребр_ова

Материал был ранее опубликован на https://dzen.ru/a/aTZl_Yhg_lCioWZ_