OlgaSerebrova

Семья Пахомовых готовилась к Новому году заранее, потому что опыт прошлых лет показал: если подарок ищется в последний момент, атмосфера перестаёт быть волшебной и превращается в спорт. В марафон на выживание, где главный приз — получить подарок до полуночи. А не утром 2 января, когда уже не так весело.

Мама Лера столкнулась с дилеммой глобального масштаба. Идеологической.

Её шестилетний сын Ярослав составил письмо Деду Морозу. В нём, между строчек про мандарины и конфеты, красовался пункт «фигурка Наполеона из Лего».

Лера, человек ответственный, бросилась исполнять предновогодний наказ. Поиски на просторах маркетплейсов дали неожиданный результат. Наполеон Бонапарт, покоритель Европы, испарился. Его словно и не было.

Зато в разделе «исторические личности» гордо красовался Лев Давидович Троцкий. Из того самого конструктора. Со всеми атрибутами: в очках, с бородкой и, видимо, с революционным запалом в пластмассовых глазах.

Лера вызвала сына на совещание.

— Ярик, — начала она с дипломатической осторожностью сапёра. — А что, если Дед Мороз… ну, не отыщет в своих запасах этого француза? У него там, на полях, может, только снеговики да зайцы?

Ярослав, ребёнок прагматичный, секунду подумал. Его мозг взвесил идею получить фигурку и риск остаться без неё.

— Ладно, — великодушно изрёк он. — Пусть тогда другую принесёт. Главное, чтобы историческая.

«Другую историческую» — эту фразу Лера восприняла как мандат. Так, в её корзине на «Озоне» поселился товарищ Троцкий. Она смотрела на него, пытаясь представить реакцию утра 1 января. Сын откроет коробку, достанет фигурку в очках…

— Мам, а это кто?

— Это, сынок, Лев Давидович. Он тоже много боролся. За мировую революцию.

— А Наполеон?

— А Наполеон, видимо, тоже за неё. Но в другом месте. И в другое время.

— Мама, а почему у него такие большие очки?

— Чтобы лучше видеть, кто плохо себя вёл в уходящем году, сынок…

Мысль о том, что её ребёнок станет, возможно, первым в округе, кто найдёт под ёлкой не Человека-паука, а пластмассового теоретика перманентной революции, наполняла Леру странной нервозностью.

Это был своеобразный образовательный шок. «Вырастет историком», — оптимистично убеждала себя она, расплачиваясь картой.

Вечером женщина поделилась находкой с мужем.

— Представляешь, — сказала она. — Вместо Наполеона будет Троцкий.

Муж, человек с инженерным складом ума, отложил пульт.

— Технически, — заметил он. — Это логично. Оба — личности неоднозначные. Оба повлияли на ход истории. Разница только в головных уборах и географии деятельности. Не переживай, ему понравится.

Однако Лера почему-то всё равно переживала.

Но реальность переплюнула все ожидания.

1 января Ярослав достал фигурку, повертел в руках. Его лицо озарилось гениальной догадкой.

— О! — воскликнул он. — Я понял! Это же… секретный агент Деда Мороза!

— …агент? — осторожно переспросила Лера, глядя на мужа.

— Да! Самый главный! — уверенно заявил сын, водружая фигурку на край стола. — Он весь в чёрном, чтобы ночью подкладывать подарки под ёлку и не светиться! А пистолет… — мальчик сделал многозначительную паузу, — …это не пистолет. Это усилитель скорости для саней. Чтоб все подарки за одну ночь успеть подарить!

— А очки? — не удержался отец, пряча улыбку.

— Ночной прицел! — не задумываясь, парировал сын. — Чтобы сквозь метель и тёмные окна видеть, где спят послушные дети!

— А звезда… — мальчик взял фигурку и торжественно поднял её. — …это его личный пропуск. В каждый дом. Без неё эльфы-охранники не пустят!

Муж тихо схватился за живот от смеха. Лера стояла, потрясённая. Лев Давидович Троцкий, пламенный революционер, был в одно мгновение завербован шестилетним стратегом в элитное подразделение «Волшебный спецназ».

Таким образом, на полке между супергероями поселился самый неожиданный боец. Секретный агент «Борода». И, кажется, его пластмассовая ухмылка говорила: «Задание принял. Революцию подарков обеспечим».

Лера выдохнула. Её миссия была выполнена. Историческая личность доставлена. Интерпретация предоставлена на откуп новому поколению. И она твёрдо знала, что когда-нибудь, лет через двадцать, на какой-нибудь семейной вечеринке, она расскажет эту историю. И все скажут, что она сошла с ума.

Пусть так.

Ведь неважно, кого ты даришь. Важно, кем ребёнок его назначит. И её сын оказался гениальным кадровиком волшебного ведомства.

А историческую правду можно будет объяснить потом. Годам к десяти. Или, когда сам спросит.

© Ольга Sеребр_ова

Материал был ранее опубликован на https://dzen.ru/a/aTZl_Yhg_lCioWZ_

Утро в детском саду «Солнышко» отдавало молоком, акварельными красками и тихим гулом начинающейся детской жизни. Маргарита привела сына. Воздух в раздевалке был тёплым, заспанным, наполненным шелестом курточек и мягким стуком дверных шкафчиков.

И вот тогда из этого утреннего марева к ней выплыла девочка. Маленькая, в платье с невесомыми рюшами, со взъерошенными кудрями цвета спелой пшеницы. Её появление было тихим, но настолько уверенным, как будто она входила в свой будущий кабинет для переговоров.

— Здравствуйте, — сказала девочка. Голосок звучал, как колокольчик, но отлитый из чистой, деловой стали. — Я — Лиза. А Костя мой жених. У нас скоро будет свадьба.

Маргарита замерла. Слова повисли в воздухе, смешавшись с запахом детской непосредственности. Её внутренний мир, только что состоявший из списка покупок и рабочих встреч, внезапно поплыл.

Мозг попытался это обработать. Ну, жених, ладно. Детская игра. У самих в детстве были «свадьбы» за гаражами. Она уже мысленно примерила образ этакой крутой, молодящейся свекрови. Шаль, может, какая-нибудь… И тут девочка, не меняя выражения лица, роняет вторую часть.

— А жить мы будем у вас.

Маргарита почувствовала, как почва привычной жизни слегка уходит из-под ног. Это был уже не просто детский лепет. Это была декларация. Стратегический план по мирному завоеванию восемнадцатиметровой кухни и застеклённой лоджии. Она сделала глоток воздуха, пахнущего теперь холодком житейской прагматики.

— Понятно, — произнесла Маргарита, и её собственный голос показался ей отдалённым. — А твоя мама… она согласна с такими планами?

Девочка (Лиза, как потом выяснилось) вздохнула. Выдохнула, таким уставшим риелтором в конце квартала. Покачала головой.

— Нет, вы знаете… — начала она, и в голосе зазвучали нотки глубокой, недетской усталости от жизни. — Сейчас очень тяжело найти мужчину. С квартирой. И… — она сделала многозначительную паузу, посмотрела на Маргариту прямо, — …и сразу с престарелыми родителями. Это большая редкость.

Будущая свекровь онемела. Честно. «Престарелые родители»?! Ей тридцать два. Мужу тридцать четыре. И они, значит, уже «престарелые». Приложение к сыну-холостяку с жилплощадью. Комплект.

Она посмотрела на Костю. Он в это время пытался натянуть сандалию на носок, свёрнутый в тугой комок. Его вообще, видимо, не спрашивали. Он был просто… активом. Лакомым кусочком с наследством в виде дряхлых родителей.

— Лиза, — медленно произнесла Маргарита, пытаясь собраться. — А кто… кто у вас в семье занимается недвижимостью? Папа, может?

— Мама, — без запинки ответила девочка. — Она говорит, главное, смотреть в будущее. И оценивать перспективы.

Ну всё. Яснее некуда. Воспитательница Наталья Михайловна, проходя мимо, только ухмыльнулась. «Опять Лиза за своё? — шепнула она. — У неё уже три жениха в группе. У каждого отдельная квартира и своя история заезда».

Марго собрала Костины вещи в шкафчик, уже на автомате. Мысли путались. С одной стороны, дикий абсурд. С другой, чёткая, железная логика, почерпнутая, видимо, из разговоров на кухне. Эта девочка уже сейчас мыслит категориями квадратных метров и социального пакета.

В глубине души, сквозь бессмыслицу, ей стало немного жаль эту девочку, чьи куклы, наверное, обсуждают не наряды, а варианты рефинансирования игрушечной ипотеки.

Она вышла из садика. Солнце больно ударило по глазам. А у неё в голове... диалог. И понимание, что её роль в этой жизни, оказывается, уже прописана.

Она — «престарелый родитель» при сыне с квартирой. И надо, уже, начинать готовиться. Учить рецепты борщей для молодой жены.

И присматривать себе уютную комнатушку… ну, знать, на случай, если они захотят сделать кабинет или детскую. Всё-таки надо смотреть в будущее. И оценивать перспективы.

А Костя, её сын, её главный актив, беззаботно прятал в кармане шишку и показывал по секрету всем желающим одногруппникам. Будучи абсолютно невесомым и свободным от всех рыночных оценок своей юной невесты.

© Ольга Sеребр_ова

Материал был ранее опубликован на https://dzen.ru/a/aTQ5_LV_EAklunK0

Каждый год, двери её детства замирали на петлях. Наступали каникулы. Зимние, с хрустящим снегом за окном, или летние, пропахшие пылью и спелой черешней. И для Маши это означало одно: путь.

С рюкзаком за спиной и сердцем, сжатым в комок то ли от страха, то ли от предвкушения, она садилась в поезд. Одна. Мать покупала билеты на «Ростов — Москва». Это был ритуал, отлаженный, как движение стрелок.

Она провожала её до вагона, сунув в руки пакет с яблоками и котлетами в фольге. Потом отступала на шаг. Поезд трогался, увозя дочь в другую жизнь, к отцу. А мать оставалась на перроне, превращаясь в точку, потом в тень, потом в ничто.

И всё было нормально. Эта «нормальность» была её первой, самой крепкой бронёй. Проводницы, привыкшие к одиноким детским глазам за стеклом, иногда подкладывали лишний чайный пакетик.

Соседи по купе, чаще всего женщины или семьи, делились печеньем, спрашивали: «Одна, милая?» Она кивала. Ей было семь, потом восемь, потом десять. Она выучила расписание до секунды, знала, когда за окном поплывёт Воронеж, когда покажется Липецк. Дорога стала для неё простым, понятным туннелем между двумя мирами. Мать здесь, отец там. Она курьер, везущий саму себя.

Эта нормальность была хрупким стеклом. И она треснула в один миг. От простого, будничного жеста матери у кассы. Женщина купила билет на проходящий поезд «Грозный — Москва» через Ростов, будто сплавляла по реке ненужную вещь.

Год 1994-й.

Воздух на вокзале уже пахнет иначе. Металлом, тревогой, далёким дымом. Мать молча сунула ей билет в ладонь. Ничего не объяснила. Будто просто ошиблась номером поезда. Будто отправила ребёнка сквозь прицельно наведённую линзу надвигающейся беды.

И стекло нормальности разлетелось на осколки.

Тихое купе поезда. Двенадцатилетняя Маша сидит на краю нижней полки, пальцы впиваются в скользкий дерматин. Вязкий воздух пахнет лекарством, махоркой и чужой тоской.

Напротив, на её же полке, устроился парень. Лет шестнадцати. Он молча, с сосредоточенным видом часовщика, гладит её ногу, рукой тяжёлой и влажной. Движения медленные, методичные, он изучает фактуру колготок, очертания коленной чашечки.

Дальше колен его пальцы не идут. Маша замирает, превращается в статую. Каждый нерв кричит, но тело не слушается, парализовано маслянистым ужасом.

Сверху доносится хриплый, надрывный звук. Старик на верхней полке едет умирать в московскую больницу. Он харкает в тряпку, смачно, с кровавыми прожилками.

Этот звук… барабанная дробь, отбивающая такт её страху. Два полюса мужского бытия: один тихо исследует границы детского тела, другой громко извергает из себя душу. Маша становится точкой их пересечения, немым свидетелем.

Она не спит всю ночь. Глаза широко открыты, смотрят в потолок, где потолка нет, а есть только ржавая металлическая паутина полок. Мысли путаются, мечутся. Она думает о матери, которая отправила её в этот вагон-ловушку.

Она пытается понять молчаливое насилие руки на своей ноге. Она слушает предсмертные хрипы над головой. Всё это сливается в один сплошной, бесформенный кошмар наяву.

Утром, на перроне Курского вокзала, она выскакивает первой, точно её выбросило давлением этого ада. Она бежит, не оглядываясь, вдыхая московский воздух, пахнущий свободой и бензином.

Проходит несколько лет. Чеченская война рвёт глотку Кавказу. Мать, словно испытывая судьбу, покупает новый билет. «Владикавказ — Москва». Маша уже почти невеста, в новом платье, с сумкой через плечо. Она открывает дверь вагона и замирает.

Вагон — казарма на колёсах. Он полон солдат. Они едут с войны. Лица усталые, обветренные, глаза пустые или налитые водкой. В воздухе висит запах перегара, пота, пороха и тоски. Они смотрят на неё. Молча. Их взгляды тяжёлые, склизкие, как та рука в прошлом.

Проводница, женщина с лицом, вырезанным из гранита, матюкается сквозь зубы. Её рука сильными тисками хватает девушку за локоть. «Иди сюда, дура». Она впихивает её в служебное купе, похожее на одиночную камеру. Защёлкивает замок снаружи. Ключ поворачивается с металлическим скрежетом, звук окончательного заключения.

Маша сидит в клетке. За тонкой стенкой слышен гул мужских голосов, смех, звяканье бутылок. Она — приманка, запертая в стальном ящике. Вечером приходит проводница, словно тюремный надзиратель. «По нужде идёшь?» — бросает она. И конвоирует её по коридору, где солдаты расступаются, молча провожая её взглядами.

Туалет, ледяной сквозняк, хлопок двери. И снова замок. Утром проводница приходит злая. Солдаты выбили окно в уборной, оно обледенело. Она ведёт Машу умываться в другой конец поезда, стоит под дверью часовым. Лицо её сурово, но в глазах искра усталого милосердия. Просто работа. Просто чтобы не было беды.

Из всех бесчисленных поездок Маша запомнила только эти две. Первая, урок о тихом, бытовом зле, которое ползёт по ноге в темноте. Вторая, о громком зле, пахнущем войной, от которого спасает только случайная милость уставшей проводницы с ключом.

Женщина, чья прямая обязанность стоять щитом между ребёнком и миром, сама строила ворота в преисподнюю и указывала дочери путь. Она не отдавала Машу на растерзание миру. Она сама, тихо и методично, становилась главным источником растерзания.

Её любовь (если это можно было назвать любовью) превратилась в разрешение на насилие.

И Маша поняла эту правду только годы спустя. Поняла, стоя на перроне уже своей взрослой жизни. Самый жуткий, липкий, невымываемый ужас сидел в уютной квартире, где женщина с казённой ласковостью укладывала в её рюкзак яблоки и бутерброды, попутно вкладывая в детскую ладонь билет в один конец. В ад. От самой себя.

И этот билет… вот главный, неизлечимый груз её памяти. Не тогдашний страх, а осознание теперь. Что там, в начале пути, стояло направленное в неё дуло. И спусковым крючком было равнодушное материнское: «Позвони, как приедешь».

© Ольга Sеребр_ова

Материал был ранее рпубликован на https://dzen.ru/a/aTQCkNNL2Cjk4K8a

Ветер гулял по дворам, раскачивал ветки деревьев и лениво стучал по крышам. Свет фонарей растекался по асфальту, словно масло, и в этом мягком свечении казалось, что мир одновременно огромен и удивительно маленький.

Каждое мгновение могло быть важным или совершенно не иметь значения. И в этом странном равновесии рождались крошечные катастрофы, о которых никто ещё не догадывался.

Жизнь Аллы с бабушкой Галей напоминала службу в армии с очень любящим, но слегка параноидальным командиром. У бабушки в голове хранилась идеальная карта мира Аллиного детства.

У неё внутри, видимо, жил хронометр швейцарского производства. Она знала расписание всех школьных уроков, включая перемены. Знала номера автобусов, время их прибытия на остановку и примерную скорость ходьбы внучки от калитки школы до подъезда.

Однажды зимой Алла задержалась. Она с подругой Олькой зашла в магазин «Подарки», потом они просто болтали, смотрели на узоры из инея на ветках. Часы летели.

Девочка вернулась к своему дому уже в густых сумерках. Картина во дворе заставила её замереть на месте. Под окнами квартиры мерцала оранжево-красная «скорая помощь». Рядом стояла милицейская машина, её мотор тихо постукивал, выпуская струйки выхлопа в холодный воздух.

На крыльце кучкой стояли соседи: тётя Зина из пятой квартиры в тапочках, дядя Коля в расстёгнутой телогрейке. И над этим замершим миром висел звук. Громкий, протяжный, животный вой.

Выла бабушка Галя.

Она уже успела сообщить всем структурам, что внучку похитили, убили, а тело, наверное, в сугробе. А бригаде скорой помощи о сердечном приступе у себя самой от горя.

Так что Аллу, живую и здоровую, встретили как воскресшего Лазаря. Увидев её, бабушка переключилась мгновенно. Вой оборвался.

Она ринулась к внучке, начала её трясти, обнимать, при этом отпуская такой витиеватый набор русских синонимов, что милиционер, пожилой лейтенант, только вздохнул и потёр переносицу.

«Бабушка, — сказал он устало. — Успокойтесь. Девочка жива. Вы нам тут весь участок на уши поставили».

Слух об этом происшествии разнёсся по району со скоростью лесного пожара. Местные хулиганы, пацаны лет шестнадцати, получили от своего негласного лидера, Васьки, чёткую инструкцию.

«С Алкой с третьего подъезда не связываться. Её бабка — псих. Она тебя по запаху найдёт. И из-за одной царапины до костей разберёт. Лучше к ней не подходить».

Это работало. Считай, самый надёжный оберег.

Бывало, Алла злилась. Ей хотелось просто гулять, дышать, без оглядки на часы. Она мечтала о свободе.

Но сейчас, годы спустя, она думала об этом иначе. Да, это было удушающе. Да, это граничило с абсурдом. Но за этим стояло что-то огромное. Что-то очень простое. Галина Николаевна каждый день своим хронометражем и тревогой кричала на весь мир одно: «Ты нужна. Ты важна. Твоё отсутствие — это катастрофа».

А равнодушие… Оно тихое. Оно не воет под окнами, не звонит в милицию. Оно просто молчит. И в этой тишине жить куда страшнее.

Бабушка выбрала самый громкий, самый неудобный и самый честный способ любить. И Алла, в глубине души, была за это благодарна. Пусть даже благодарность эта приходила с большим опозданием.

© Ольга Sеребр_ова

Материал был ранее опубликован на https://dzen.ru/a/aTKP3qTvvUrVI5Oo

В бетонных джунглях офисного центра. В логове, где правил бал код, кофе и мужской разговор, затерялся островок иного рода — Алина. Её рабочее место в кабинете напоминало дипломатическую миссию в суровой, но дружественной стране.

Стране, где вожаком считался Дмитрий: отец семейства, обладатель громкого смеха и коллекции шуток, от которых пахло возмутительной непристойностью.

Его излюбленным ритуалом стало сватовство. Он, словно упрямый купидон с потрёпанным луком, пытался свести Алину с кем-нибудь из холостяков отдела. Шутки кружили вокруг да около, назойливыми мухами в жаркий день.

Алина отстреливалась молчанием, но внутри у неё зрело тихое, праведное бешенство, похожее на закипающий чайник с белоснежным свистком.

Апофеоз наступил у священной чаши кофемашины. Дмитрий, подбоченившись, метнул рядом стоящему коллеге фразу-гранату: «Ну че ты, завали её, и всё!». Слова, тяжёлые и липкие, повисли в воздухе, смешав аромат арабики с душком похабщины.

Наступила тишина, звенящая, точно хрустальный бокал. Алина отпила из своей кружки, поставила её с мягким стуком. Лицо её озарила улыбка, столь же светлая и внезапная, как луч солнца в пасмурный день.

— Дима, — начала она, и голос её зазвучал тёплым мёдом. — У тебя же два богатыря-сына. О лапушке-дочке, верно, грезишь?

Дмитрий, пойманный врасплох такой душевностью, расцвёл майским пионом. «О, да! Конечно!» — воскликнул он, уже представляя себя на папином троне.

— Тогда я от чистого сердца желаю, чтобы у тебя скоро появилась эта принцесса, — продолжала Алина, и её слова обрели ритм доброго пророчества. — Пусть будет здоровой, ясноглазой. Чтобы ты носил её на руках, воспитывал в нежности, открыл перед ней все двери мира…

Дмитрий парил в облаках отцовского счастья. Коллеги, затаив дыхание, наблюдали спектакль, более увлекательный, чем утренний стендап.

— Чтобы она свернула горы, нашла дело по душе, стала успешной и независимой! — в голосе Алины зазвучали фанфары.

Дмитрий уже мысленно покупал замок для будущей королевы. И тут, на самой высокой ноте этого гимна отцовству, прозвучала тихая, чёткая кода:

— И пусть однажды в её отдел придёт сотрудник вроде тебя. С такими же виртуозными шуточками. С тем же талантом вставлять словечки на грани. Пусть это будет опыт, который она запомнит на всю жизнь.

Фанфары смолкли. Улыбка с лица Дмитрия сползла, словно сползает неудачно наклеенный пластырь, оставляя под собой лёгкое недоумение и чистый, незамутнённый ужас.

С той минуты их диалоги умерли, не успев родиться. Они общались телепатически, через вздохи и движение бровей.

Дмитрий ходил по офису осторожно, словно на полу разложили хрустальные шары. Алина радовалась этому маленькому, но очень приятному личному триумфу.

Девушка заслужила почётное звание «Вербальный ниндзя», а Дмитрий, кажется, впервые задумался, что слова, даже отлитые в шутку, имеют вес.

И этот вес однажды может обрушиться на хрупкие плечи твоей же мечты... в платьице, с бантиками.

© Ольга Sеребр_ова

Материал был ранее опубликован на https://dzen.ru/a/aS7yX4W4q0t63a01

В доме Варвары Петровны воцарилась тишина, вязкая и скорбная. Ещё утром жизнь текла привычным руслом — чай, новости, планы на грядки. А потом в спине грянул выстрел. Не метафорический, а самый что ни на есть настоящий. Острый, парализующий, огненный.

Варвара Петровна, женщина, пережившая стройку века и двух внуков-подростков, медленно, с достоинством опершейся державы, опустилась на диван. Она прикрыла глаза. Всё было кончено.

Сын Роман застала картину апокалиптического спокойствия. Мать лежала в позе античной героини, принявшей свою судьбу. Лицо её выражало усталую покорность року. Тишину нарушало лишь драматическое прерывистое дыхание.

Рома, наученный годами подобных «концов света», подошёл, сел на край дивана. Он рассмотрел знакомые морщинки боли, сжатые губы. И тогда, среди этой гробовой тишины, прозвучало самое магическое, самое животворящее заклинание, известное человечеству. Мужчина произнёс его шёпотом, полным надежды:

— Мам… Может, поедем, купим тебе что-нибудь?

Эффект был мгновенным, как от щепотки волшебного порошка. Веки Варвары Петровны дрогнули. В её глазах, только что созерцавших вечность, мелькнула искорка живейшего интереса. А затем анализа, расчёта, внутреннего перебора гардероба.

— Что… купим? — выдохнула она, и голос её, только что звучавший как последний шелест увядающего листа, обрёл плотность и вопрошающую интонацию.

— Ну не знаю, — развёл руками Роман, делая вид, что обдумывает. — Кофточку? Ту самую, в синих цветочках, на которую ты в прошлый раз смотрела? Или туфли новые… Лёгкие, на низком ходу, чтобы «по дому походить».

На лице матери началась настоящая работа. Боль отступала под натиском более мощных сил: любопытства, жажды обновления, азарта предстоящей охоты. Варвара Петровна медленно, с некоторым усилием, приподнялась на локте. Её взгляд уже не был устремлён в потолок. Он метнулся в сторону шкафа, оценивая его содержимое с позиций острой необходимости.

— Туфли… — задумчиво произнесла она. — Да, туфли… У меня же старые совсем разношёрстные. А кофточка та… с запАхом.

Слово «запАх» она произнесла с такой брезгливостью, словно речь шла не о любимой кофте, а о трофейной шкуре мамонта. Рома подавил улыбку, видя, как материнская мысль, сбросив саван, лихорадочно строит маршрут: диван — прихожая — магазин.

— Может, и сумку посмотреть? — подбросил сын следующую щепотку волшебства в этот котёл выздоровления.

Это было решающим аргументом. Варвара Петровна сделала движение, чтобы встать. Лицо её скривила гримаса, но уже не смертной муки, а досадного физического неудобства, мешающего важному предприятию.

— Поддержи-ка меня, сынок, — скомандовала она, протягивая руку. — Осторожно, у меня же прострел.

Через пятнадцать минут они уже выезжали со двора. Варвара Петровна сидела на пассажирском сиденье, заботливо подпоясанная, с подушкой под поясницей. В её глазах горел боевой огонёк потребителя. Она обсуждала фасоны, цвета, качество швов и распродажи в соседнем гипермаркете. О боли напоминал лишь осторожный стон при особенно резком повороте.

Роман смотрел на мать и тихо смеялся. Он знал, что лучший бальзам для женской души, способный поднять с одра смертельного недуга, фасуется не в аптечные пузырьки. Его разливают по бутикам, складывают на полки торговых центров и вешают на яркие вешалки со скидкой.

И называется это чудо-средство коротко и ясно: «Купим тебе что-нибудь?».

© Ольга Sеребр_ова

Материал был ранее обудикован на https://dzen.ru/a/aS7-qbZPxUFQkrRE

Граница между мирами живущих и ушедших тоньше, чем нам кажется. Порой она проходит в самом практическом пространстве — в скрипе половицы, в ритме ночных шагов над потолком. Чтобы ощутить её, достаточно просто очень внимательно слушать, лёжа в чужой гостевой комнате, и позволить реальности слегка сместиться.

С самого начала Иван вошёл в дом тёщи так, словно пересекал границу государства, где законы диктует сама архитектура. У Веры Петровны дом был старый, стены тонкие, воздух гулял по коридорам размеренно и важно, почти с характером домового-пенсионера.

Иван устроился в гостевой комнате, старался заснуть, но ближе к полуночи услышал сверху мелодию шагов. Каблуки. Высокие, уверенные, оставляющие впечатление миниатюрного генерала женского пола, который выбрал потолок плацдармом для ночных прогулок.

Иногда звуки прерывались звонким стуком. На пол падали совсем маленькие предметы. Иван лежал и разглядывал темноту, пытаясь понять природу этих звуков. В голове вертелась мысль о пуговицах.

Утром он всё рассказал жене. Та посмотрела на него слегка растерянно, с тем самым выражением, которое появляется у человека после неожиданного заявления о встрече с духом, попросившим соли.

Жена сказала, что племянница Алинка отказывается ночевать в этой комнате из-за тех же странных звуков.

Иван усмехнулся. Склонил голову, уже примеряя роль скептика. Дети любят таинственные страхи, привычная история.

Но жена добавила деталь, от которой у него по спине прошёл странный холодок. Квартира над ними пустовала четыре года. Хозяйка умерла.

Маргарита Антоновна при жизни была портнихой. Нарядные платья, шпильки, шаги, которые оставляли в памяти ритм, достойный метронома.

Следующей ночью Иван прислушивался к её походке с новой внимательностью. В шаге угадывалось нечто лёгкое, а вместе с тем уверенное. Человек, кроивший ткани всю жизнь, редко теряет достоинство даже после ухода в иную тишину.

Иногда сверху снова летели те самые «пуговицы». Иван представлял, что Маргарита Антоновна продолжает своё ремесло на том свете: шьёт платья из сквозняков, меряет силуэты скрипов, подбирает нитки к оттенку ночного воздуха.

Тёща варила борщ, жена листала новости, Алинка обходила гостевую дверь стороной, словно там стоял шкаф, где живут призрачные манекены. А Иван ложился ночью на диван и слушал.

Ему всё сильнее казалось, что однажды Маргарита Антоновна услышит его внимание. Тогда сверху упадёт не пуговица, а аккуратно выкроенный кусочек ткани, подарок тому, кто ценит ремесло, даже если мастерица давно переехала в тишину.

Ивану эта мысль нравилась пугающе сильно.

В ту же ночь мужчина положил на подоконник свою перламутровую запонку. Вторая была давно потеряна. Утром её не было. С тех пор он спал спокойно, зная, что его молчаливый подарок принят.

© Ольга Sеребр_ова

Материал был ранее опубликован на https://dzen.ru/a/aSxIioEvsXXlsIFy