Kino1962

Её глаза горят от бесконечного счастья, а каждый встречный ей неосознанно завидует и с радостью отщипнул бы от неё кусочек удачи. В поступках Маши только любовь, в любви же рождалась книга, посвящённая мужу. Теперь же каждый читатель усыпит зависть хоть ненадолго, узнает цену благополучия, а потом снова в сердцах произнесёт: “Нет, ну бывают же такие везучие люди!”

Мария и Виктор в будущем году отметят деревянную свадьбу. Он — знаменитый на весь мир художник, а она, как пишет в книге, просто всегда в него верила и любила его. Одного критика очень рассмешило, что, мол, слово “любовь” в бестселлере встречается более трёх тысяч раз. Тем не менее, книга нашла довольно обширный круг почитателей. И, посмотрев на сложный путь семейной пары, редкая женщина не всплакнёт, в тайне не пожелает всем сердцем пережить подобное.

Начинается текст со знакомства, долгих ухаживаний и, наконец, свадьбы. Где-то во второй главе Мария пишет, как однажды Виктор пришёл от врача и сообщил о страшной болезни, вызывающей что-то вроде раздвоения личности, редкое осложнение после укуса клеща. В те годы ещё не менее сотни человек страдало от подобного недуга. У одного пациента того же возраста объявилась добавочная личность. Так вот она оказалась на редкость трудолюбивой: как возникала, так сразу хваталась за работу, а самому пациенту оставалось только тратить деньги. А ещё женщина, страдавшая от заболевания, писала, как добавочная личность за время бытия устроила её жизнь и вышла замуж. Про остальных пациентов не принято говорить. Но известно, что, пока не разработали лечение, их жизнь разрушилась до основания и почти никто не смог восстановиться.

Виктор также из числа счастливцев: его положение улучшилось во сто крат после болезни. Он в корне изменил деятельность, ушёл из опостылевшего офиса и начал рисовать. Через полгода после выздоровления он уже был известным художником, создателем нового направления. И перенесённые неприятности остались только любопытным штрихом в биографии. В беседе с журналистами Виктор каждый раз призывал не огорчаться из-за трудностей, потому что никто не знает, к чему они приведут. А Маша каждый раз сжимала его руку и улыбалась сквозь слёзы умиления, и камеры навсегда останавливали прекрасное мгновение.

***

Когда Виктор только обрёл популярность, поправился и, наконец, съехал с женой из старенькой пятиэтажки, соседей каждый день осаждали журналисты. И днём и ночью, едва кто-то выходил на лестничную площадку с помойным ведром, как тут же попадал в объектив камер.

— Скажите, а какими они были соседями?

— Часто шумели?

— Ругались?

— А когда вы узнали что Виктор рисует?

Некоторым соседям ажиотаж пришёлся по вкусу, и, когда волна интереса к жильцам дома постепенно стихла, некоторые грустили без внимания. Я же, сосед, проживающий через стенку от звёздной четы, никогда не общался с журналистами, всегда сторонился их, хотя мог бы рассказать историю семейной пары куда полнее, чем в мемуарах. Но, смущаясь лишнего внимания и опасаясь мести, только закрывал лицо руками. Теперь моё единственное желание — восстановить справедливость, пусть и слишком поздно. Потому даю интервью самому себе.

Для начала скажу: никаких способностей, даже праздного интереса к искусству, до болезни Виктор не проявлял. Мой оппонент возразил бы мне, ведь невозможно знать, что происходит в чужой квартире. Тогда придётся признаться и рассказать, как через неделю после заселения Виктор пытался повесить полку и просверлил в соседнюю квартиру небольшое отверстие. А я, по слабости своей, не мог сдержаться и не подглядывать за соседями.

Семья не представляла ничего любопытного, но оторваться я уже не мог. Мария производила впечатление слишком романтичной особы: по вечерам она смотрела любовные драмы и тихонько всхлипывала, а Виктор покорно сидел рядом, но всем видом показывал отвращение к фильму. А она, насытившись, тянула пухлые руки к мужу, изливая нежные чувства.

Так же тайно я присутствовал и в тот момент, когда Виктор сообщил о болезни, слышал плач и стенания Маши. Она лихорадочно повторяла, что они непременно со всем справятся, а потом снова впадала в истерику. А муж молча сидел на диване и машинально щёлкал пультом от телевизора, Маша ревела на его плече и беспрестанно взывала к небесам:”За что?”

Долгие месяцы я с нетерпением ждал, когда же болезнь наберёт силу и миру явится добавочная личность. Временами Виктор начинал разговор и резко прерывался на полуслове, после чего через минуту снова продолжал. Но более личность никак долгое время не проявлялась, и сосед продолжал жить как прежде.

Через полгода, когда я уже практически потерял надежду увидеть диковинку собственными глазами, двойник Виктора, скрытый в глубинах сознания, наконец проявился. Пара привычно проводила вечер за просмотром сериала, Маша вышла приготовить чай. А когда вернулась и протянула мужу кружку, тот отказался.

— Благодарю, но я не особый любитель чая.

Голос Виктора прозвучал ниже чем обычно, Маша заметила разницу не сразу. Лишь через несколько минут долетел до неё смысл фразы, она резко отпрянула и взвизгнула. Через минуту Виктор пришёл в себя.

— Ты что орёшь? — снова раздался привычный голос Виктора, похожий на скрип рассохшихся половиц.

Со временем личность появлялась чаще, и Виктору пришлось оформить больничный. Теперь он всё время прозябал дома, а я мог наблюдать течение болезни во всех подробностях.
Первое Машино удивление сменилось ненавистью: когда двойник появлялся, она звала его не иначе как паразитом или же демонстративно не обращала на него внимание. Однако в ответ личность никакой агрессии не проявляла — только растерянно улыбалась. Когда Виктор приходил в сознание, Маша бросалась на шею, шепча любовные клятвы. Она ждала возвращения мужа, как ждут моряков из дальнего плавания, восхищаясь своей преданностью. Врачи как и прежде разводили руками и давали расплывчатые обещания, а стопка коробок от лекарств на тумбочке росла.

Виктор пытался принять недуг и научиться с ним жить. Вскоре он уже чувствовал приближение двойника по резкому треску в голове. Тогда Маша вытаскивала из сумочки газовый баллончик, садилась напротив мужа и ждала.
Позднее, поняв, что личность не несёт опасности, она немного смягчилась.

От редких фраз они перешли к увлекательным беседам. Маша приносила для него книги, включала фильмы и уже забыла, как называла его паразитом и гоняла веником по квартире. На исходе шестого месяца они выбрали для него имя: Артур.

Точно не помню тот момент, когда Артур и Маша окончательно сблизились. В памяти отпечаталась милая картина: он лежал, положив голову на колени Маши, а она гладила его по голове и утешала. Вскоре женщина, желая занять друга, принесла краски, и новое занятие всецело увлекло Артура. Едва пробуждаясь, он хватался за альбом и рисовал до момента, когда в голове начинало немного гудеть, прерываясь только на разговоры с Машей.

— Ты замечательный! — она обняла мужчину за плечи. — Ужасно горжусь тобой!

Покраснев, Артур поцеловал её руку и всё так же застенчиво улыбнулся.

— Удивительно, как одно лицо может казаться таким прекрасным и таким скучным, — она погладила испачканную в краске щёку Артура — Вот у Виктора глаза такие холодные, а на губах вечная кривая ухмылка. Ты же так хорош, и глаза у тебя как апрельское небо.

Идиллия длилась от силы день. Виктор возвращался в тело и не замечал, что его больше не ждут. Жена, раздражаясь, спешно прятала рисунки Артура.

Один раз Маша отлучилась на кухню, а Виктор невесть зачем полез в нижний ящик шкафа. Вошедшей в комнату жене он протянул папку с эскизами.

— Чья мазня?

Маша не знала, что ей ответить, а врать с детства не умела. Глаза её наполнились слезами, в порыве отчаяния она хотела броситься на шею мужа и просить прощения.

— Ну, это моё. Я немножко… пока ты уходил.

Виктор принялся рвать один рисунок за другим, бросать на пол и топтать.

— Врёшь! У меня, как просыпаюсь, все руки в краске и грифеле. За идиота держишь!

Она, не смея останавливать мужа, тихо всхлипывала и смотрела на клочки бумаги.

— Прости пожалуйста, ему очень скучно было, вот я и решила...

А Виктор, не обращая внимания на жену, продолжал рвать и хохотать.

В следующее пробуждение Артур несколько раз нарочно ударился о батарею, оставив на общем теле огромный синяк.

Виктор в долгу не остался, перерыв всю квартиру, нашёл тюбики с красками и все их выбросил из окна.

***
Пресса каждую неделю уведомляла о продвижении в разработке вакцины от добавочной личности. Маша и Артур старались не думать о будущем, жить счастливыми моментами, а Виктор, напротив, постоянно проверял новости и верил в скорейшее выздоровление. Он совершенно не мог представить измену жены — скорее считал Машу мягкотелой, сердобольной женщиной. Постепенно узнавая интересы Артура, Виктор пропитался ещё большей ненавистью. Такой тип людей он всегда презирал и с радостью бы выскреб из извилин чуждую душу.

— Интеллигенция! Фу-ты нуты, — плевал на найденный рисунок Артура.

Виктор не понимал живописи, кино, книг — для него всё это было лишь бегством от реальности. Его жизнь и без подсластителей вполне устраивала. Иногда он подыгрывал Маше в её романтических порывах или же просто не мешал, предоставляя себя как декорации для спектакля. Теперь же в его жизни появилась новая цель — наконец изгнать из тела проклятого паразита, вернуться в прежний ритм.

Через год после появления Артура вакцину начали испытывать. Виктор ждал скорого выздоровления и бегал по врачам, как в детстве к ёлке в новый год. Выходя из кабинета, шептал жене на ухо, что, дескать, пора бы уже и шампанским запасаться. Неуклюжая рука мужа хватала женщину ниже спины.

— Месяцок-два ещё нам мучиться — и всё!

***
Близилась процедура и врач, наблюдавший Виктора, приходил домой к соседям едва ли не каждый день. Маша записывала рекомендации в толстый блокнот, и в тот день она уж было схватилась за ручку, как врач отвёл её чуть в сторону.

— Всё готово, теперь дело за вами. Когда личность в следующий раз появится — звоните, — доктор проверил застёжку на чемоданчике. — Да, не забудьте: процедура проводится только когда больной в изменённом состоянии. У нас был случай, когда пациент желал поскорее излечиться, а его двойник две недели не давал о себе знать. Так тот устал ждать, вызвал врачей, они вкололи вакцину. И что же вышло? На утро только добавочная личность осталась — хозяин тела сгинул.

Врач ещё не успел договорить, а я уже прочитал во взгляде Маши решение всех проблем. Крик Виктора не выветрился из памяти спустя два года. Мужчина, ничего не подозревая, открыл дверь — тут же на него тут же набросились два санитара и, заломив руки, усадили на стул.

— Что вы делаете? Виктор — я, — в отчаянии он махнул ногой, и в медсестру, приготавливающую шприц полетел тапок. — Это ошибка! Маша!

Жена стояла на пороге комнаты, боясь разоблачения, тихонько плакала. Она боялась войти, боялась всем видом выдать себя, боялась признаться.

— Маша! Маша! — Виктор звал её ещё несколько минут, а потом резко в комнате всё стихло.

Медсестра защёлкнула чемоданчик, санитары отпустили пациента.

— Готово дело.

За ними закрылась дверь, а Маша наконец выглянула из-за дверного косяка. Виктор лежал на полу и тяжело дышал. Увидев жену, он попытался пригрозить ей не принадлежавшей ему больше рукой.

— За что, Маша?

***
Не будь я тогда наблюдателем, не мучила бы сейчас совесть. На следующий день собирался отнести запись следователю и хоть немного загладить вину перед несчастным Виктором. Папку с листами убрал в портфель, улёгся и попытался уснуть. Новые соседи слишком шумные — вечно у них оры и крики. А сегодня, судя по звукам, парень под конец ссоры хлопнул дверью, и мелкой дробью послышались его шаги на лестнице. Девушка всхлипывала, кому-то жаловалась по телефону.
Долгое время я боролся со страстью подглядывать, даже загородил отверстие
шкафом. В одно движение препятствие сдвинулось.
Девушка лежала на диване взъерошенная и заплаканная и читала. Я наблюдал за тем, как она переворачивает страницы, от главы к главе становясь спокойнее, будто обретая новую надежду. Уснув, она положила книгу на тумбочку, и я увидел название.

Книга Маши завлекает новых читателей в сети. Уставшие от мерзости жизни, пробираясь через крики, ссоры, они поливают душу сказкой, словно валерьянкой, и тревоги бегут без оглядки. Каково будет соседке проснуться и обнаружить потаённые мечты растоптанными правдой. В моей душе зародились сомнения.
Рукопись с укором выглядывала из портфеля. Пожалуй, стопка листов ничего не докажет следователю. Да, Виктора не вернёт запоздалая справедливость — впрочем, у Артура и жить, и любить получалось куда лучше.
Поразмыслив, я решил уничтожить рукопись. В конце концов, людям нужны счастливые финалы, красивые истории, бегство от обыденности.
А завтра следует купить стул повыше, чтоб наблюдать за новыми соседями. Вероятно, меня ожидает любопытный сюжет.

Светская жизнь дворянского семейства подразумевала наличие приёмного дня раз в неделю. И в этот указанный день слетались знакомые, как мухи на мёд, чтобы поделиться новостями и перетереть соседям косточки. А если гость заявлялся не в указанное время, так могли и не принять. 

Дворецкий выходил и объявлял, дескать, четы такой-то нет дома. Заодно напоминал, что чета такая-то принимает по четвергам, желательно после полудня.

Ах, как Валентине сейчас не хватало дворецкого. Симпатичный мужчина открыл бы дверь и твёрдо заявил, что Сергеевы на променаде и принять не могут 


Услышав звонок, муж настороженно взглянул на жену. Они бок о бок уже больше десяти лет и вполне могут общаться телепатически. Вот сейчас Павел передал жене мысль: ”Не открывай, сделаем вид, что нас нет”. План казался беспроигрышным. Для достоверности Валентина тихонечко подобралась к пульту от телевизора и убавила звук. 

В дверь позвонили ещё раз, потом ещё. Следом кнопку и вовсе не отпускали, Павел зажал уши руками и посмотрел на жену: ”Может, стоит открыть, вдруг соседей заливаем или бомбу во дворе опять нашли?” Валентина тяжело вздохнула и покачала головой: ”Да брось, опять они” 

Теперь настойчивая рука по другую сторону двери постучала, и, видимо, её обладатель собрался уходить. Оба Сергеевых уже успели выдохнуть с облегчением — одна из битв выиграна, как из детской выбежала пятилетняя дочка.


— Ну, вы чего? Это же тётя Маша с дядей Женей! — крикнула девочка на всю квартиру и побежала к двери.


Павел драматично вздохнул, их план провалился и теперь делать нечего, придётся открывать.


За дверью, как и предполагалось, семейство Цаплиных в полном составе. Тучный мужчина улыбался во весь рот, поблёскивая золотым зубом, тут же за его плечом его вторая половина, весьма обеспокоенная промедлением, следом их дочь Лиза.


— Ну вы и дрыхните, друзья мои — Евгений по-свойски зашёл в квартиру, а за ним и его домочадцы. — Мы уж думали собираться уходить.


— Дядя Женя, а мы не спали!  Мама с папой телевизор смотрели — Полина с лёгкостью сдала родителей, и теперь деловито подавала гостям тапочки. 


За Цаплиными закрылась дверь в гостинную, а Валентина, глубоко вздохнув, но в душе проклиная всё на свете, пошла на кухню. Павел подозвал дочь к себе и предупредил, что сейчас у них состоится очень серьёзный разговор.


— Когда взрослые говорят, дети должны молчать.


***


Началось всё с соседского приглашения на чай. Маленькая Полина со сверстниками вечно стеснялась, в группе садилась в уголок и играла одна. Возможно, благодаря психологу, или же время пришло, но как-то вечером Полина сообщила, мол, у неё теперь есть лучшая подружка, да ещё и живущая в том же доме. Валентина очень радовалась и изо всех сил хотела упрочить дружеский контакт.  К тому же, мама девочки показалась очень приятной и милой женщиной.


— Приходите, пожалуйста, чайку попьём. — ласково лепетала она Марии Цаплиной. 


Женщина согласилась и в условленное время вся семья появилась на пороге квартиры. 

Привычный для Сергеевых разговор не клеился... Павел и передал жене мысленно: 

они совершенно не нашего круга.

  Несколько попыток завязать светскую беседу провалились. Гости очень отличались от обычного для Сергеевых общества. У них ещё в пору студенчества сложилась тёплая компания. Тонкие, начитанные люди собирались у них дома, чтобы поговорить о высоком. Разговоры о поэзии серебряного века, фильмы французской новой волны, даже в шарады они загадывали шедевры мировой художественной культуры. 

Валентина отвечала мужу взглядом — потерпи, скоро уйдут.


В тот вечер столкнулись два параллельных мира. Но Евгений Цаплин не понимал обстановки и бодро, весело шутил, пытаясь начать беседу.


— Смотрели вчера "Пусть говорят?" — 

Сергеевы дружно замотали головами.

— Ну как же так! Там такое было! У актёра, ну этого… Который играл в фильме, не помню названия — Евгений пихнул локтем жену, чтоб она подсказала ему -- короче, у мужика девять внебрачных детей. Ну и ну! — отрезав себе ещё кусок пирога, гость продолжил — А там ещё сюжет недавно  был, очень интересный: залетела, значит, в селе одна баба.


— А куда залетела? — Полина с интересом смотрела на Евгения. 

— Дочка, покажи Лизе свои игрушки — спасла положение Валентина. Девочк с неохотой ушли.


Дальше Павел только поглядывал на часы и лишь изредка кивал. Угощения кончились, чай допили, а меж тем, Цаплины уходить не спешили и продолжали разговор.

— Нынче полную машину навоза удалось припасти. Вот.

— А на даче у нас хорошо. Птички поют. Мы прошлой осенью полторы тонны картохи собрали. Вот.

— Утром вскакиваешь и до вечера задницей к верху грядки полоть. Вот.

 Надежды на скорый уход таяли. Валентине ещё не приходилось выгонять гостей, и вряд ли она могла представить, как это делается. Судорожно женщина перебирала варианты. Сначала думала сослаться на ранний подъём, но никак не могла придумать, куда и зачем им нужно в субботу спозаранку. Потом несколько раз вставила в разговор, что голова её гудит и раскалывается. На что Мария участливо посоветовала выпить аспирина.


Павел и Валентина переглянулись и, понимая своё бессилие, приняли свою участь. Цаплины пришли четыре часа назад, а хозяевам казалось, что прошло восемь.


Тут случилось что-то необыкновенное, и Мария Цаплина уже сама взглянула на часы.

— Мать моя, так что ж мы сидим. Видал, сколько уже — хлопнула рукой себе по лбу. — Хорошо у вас, а уходить надо, у нас сериал начинается. “Землю любви” не смотрите? Ой, как вы много теряете, там такой сюжет закрученный. Жулиана ушла от мужа к Хуану, а Хуан был женат на Анжеле. Бывает же так! Обязательно посмотрите.


Цаплины стояли у двери и спешно переобувались.

— А мы с вами прям душой отдохнули. Так бы и сидели здесь. — Евгений блеснул золотым зубом и протянул руку Павлу. — Зовите ещё, мы с радостью. 

Сергеевы заметно оживились. Хозяин любезно помог Марии надеть пальто, отчего она пришла в полный восторг.

— До свидания — Павел крепко схватился за ручку двери, уже грезя, как захлопнет её перед гостями. — Приятно было познакомиться, мы всегда рады гостям.


— О как — хмыкнул Цаплин, значит, мы к вам опять скоро придём, и засмеялся.


***

На следующий день в дверь позвонили. И на вопрос “кто там”,  Цаплин задорно крикнул — “свои!” 

— Ну что, не ожидали? -- мужчина разулся, вынул из хозяйского шкафа тапочки — А мы с супружницей моей что-то решили вас навестить. 

— А ещё вот к обеду гостинец — Мария протянула пучок петрушки — Со своего огорода!


В мыслях Валентина представляла, как наберется смелости и скажет назойливым гостям, что, дескать, они заняты, и попросит уйти. А сама побрела на кухню готовить. От индейки, рассчитанной на несколько дней, в считанные минуты остались только кости. Цаплин несколько раз просил добавки, а доев, высморкался в салфетку.


— А мы в семье, знаете, поесть любим.— усмехнулся  Евгений — ну что ж, было очень вкусно. Сладкого бы ещё, ну и так сойдёт.  — После обеда Цаплины направились в гостиную и там уселись смотреть телевизор.


Среди знакомых Сергеевых не нашлось бы людей хоть немного похожих на нынешних гостей. Они совершенно не знали, как себя вести в этом случае. До этого казалось немыслимо, что кто-то без приглашения ввалится в дом, да ещё потребует обед. Все их друзья не имели привычки навязываться. Предельно тактичные и пунктуальные знакомые приходили всегда в назначенное время, да ещё и не с пустыми руками.


— Что будем делать, дорогой? 


На кухню снова вошла Мария Цаплина.


— Извините, моего что-то совсем разморило после обеда. Вы уж не шумите, пусть поспит.


***

Каждый раз Павел пытался поговорить с Цаплиными и уговорить больше не приходить, но не находил слов. Он человек обходительный и воспитанный, обидеть людей он совершенно не хотел, но и терпеть тоже больше не мог.


— Как у вас много свободного времени — медленно подступал Павел — можете каждый день в гости ходить.

— А чего дома то просто сидеть? Вот дела быстренько переделали и к вам. 

— Наши знакомые предупреждают заранее, если желают нанести визит.

— Тю, ну они и интеллигентишки. Нет, а мы по-простому, у нас так принято. Знаешь, вот в моих краях дверь не запирают, кто хош приходи. У нас гостеприимство в крови...


— Что-то у нас сегодня  шаром покати. Есть нечего.

Евгений без церемоний открыл хозяйский холодильник и неодобрительно посмотрел на Сергеева.

— Ну как же нечего. Смотри — и колбаса, и сыр, даже котлетки. 


Павел как огня боялся скандала и надеялся до последнего решить проблему мирно. Он верил, что не грубость, а только разумные слова могут достучаться до Цаплиных. И уже месяц подбирал эти самые слова. Но всё тщетно, и Цаплины вновь и вновь звонили в дверь и пожирали все запасы.


***

Почему-то именно в этот день Сергеевы решили взбунтоваться. И хоть первый план провалился, отчего-то в душе ещё зрела слабая надежда отстоять свою квартиру от интервенции. Девочки пошли играть в комнату Полины, а взрослые направились на кухню.


— Вот вам, с нашего огорода. Кинза, почти деликатес — Евгений вынул из кармана пожелтевший пучок травы и положил в центр стола. — Что, когда обедать сядем? 


Сергеевы переглянулись, никто не хотел первым идти в наступление. Валентина предоставила мужу первый ход, а сама подошла к плите.


— А что там Ваш сериал, не начнется?

Мария засмеялась и пошла доставать из шкафа тарелки.


— Вы чего, по выходным он не идёт. Как можно не знать таких вещей. 


Валентина собрала волю в кулак и предельно вежливо заговорила с Цаплиными.

— А может ну эту готовку, может, к вам пойдём? Ни разу ведь не были.

На секунду показалось, что Евгений что-то начал подозревать, но, как оказалось, напрасно. Мужчина сложил ногу на ногу и легко отбился от притязаний.

— Да мы же только что переехали. И на гостей не рассчитывали, одна каша и картошка с дачи. Вот честно вам скажу, у вас всяко приятнее.

Цаплины не чувствовали скопившегося за месяц раздражения хозяев. Они легко отвечали на недовольные вопросы, совершенно не замечая настроя хозяев. 


— Как же мы, Цаплины, пожрать-то любим — Евгений щёлкнул языком и взял со стола ломоть хлеба — Голодный, как чёрт.


Павел с ужасом открывал в себе доселе неизведанные эмоции. Никогда бы он не мог подумать, что способен ненавидеть с такой чудовищной силой.  С каждой секундой налёт интеллигентности растворялся от дешёвых духов Марии и чавканья Евгения. Кулаки сжимались под столом, но пустить их в ход казалось немыслимо. Гнев Павла тянулся как по бикфордову шнуру огонёк, и он чувствовал, как ещё минута, и с ним случится что-то непоправимое. Мужчина вскочил с места и ринулся к двери. За спиной гость подгонял жену и легонько барабанил по столу. От этого шума в голове Павла что-то щелкнуло. 

— А ну пошли вон! — крикнул мужчина, затем схватил табурет и с силой бросил его на пол. Все затихли. Мария в ужасе прикрыла рот рукой.

— Что, не понял? Убирайся из моего дома! 

— То есть как? Мы же в гости пришли -- Евгений не шевелился, Мария прижалась к спине мужа.


— Вон! -- Павел рывком сбросил пару тарелок, схватил сахарницу и замахнулся ей в гостей. 


— Пашка, друг, ты что, с ума сошёл? 


Озверевший хозяин почувствовал в себе силу защитить дом и шёл в атаку дальше. Одним ударом вышиб из под Цаплина стул, и тот шлёпнулся на пол. Мария истошно кричала, что их убивают. Из детской прибежали девочки и с интересом заглядывали в кухню.


— Папа, а во что вы играете? -- но Лизе никто не ответил. 


Цаплины аккуратно обошли взбесившегося хозяина, схватили за руку Лизу и выбежали из квартиры в хозяйских тапочках. Очутившись уже в подъезде, Евгений громко бранил Сергеева и клялся, что больше в их дом нога его не ступит.


— Ну, ты смотри, а ещё интеллигенция, а ещё в университетах обучался! 

На белом свете всякое бывает. Кто стар и повидал многое, того уже ничем не удивишь. А что кургузый ишак полюбится вам пуще ясного сокола – так это дело обыкновенное.  И Дуньке объяснять сего не следует, она девушка умная, хоть толком и не учёная. Барышня ей вечно переводные романы пересказывала, а та на ус мотала. Может от того именно она первая угадала в лизонькиной грусти надвигающуюся меланхолию. Барышня и есть перестала, всё молчит, вздыхает. Вечерами сидит в гостиной и тихонечко наигрывает Шопена, так грустно всхлипывает, оставляя на клавишах слёзы. Дунька смекнула, нынче с хозяйкой тоска делается, как у тех романических героинь на пороге сжигающей страсти.  А кто тому виной? Вероятно племянник соседский, тот что погостить приехал на Петропавлов день. Больше некому.

-- Ну хорош, шельмец, – повторяла Дунька поварихе. – Сам высоченный, волос чёрный, а говорит-то как… словно бархат чуешь.

Пустые догадки развлекали простую девушку и давали темы для бесед с дворовыми. А тут сама Лиза позвала Дуню к себе. Трясущимися руками протянула конверт.

-- К Прилучиным поди и отдай Дмитрию Ивановичу в руки. Поняла?

Так Дуня и поступила, а потом ещё неделю, распивая с кухаркой чай, рассказывала обо всём, что было, добавляя новых подробностей.

На следующий день, как письмо попало к адресату, Дмитрий Иванович наведался к Трёхгорным. После чая он пригласил Лизу прогуляться по саду. Тут барышня затрепетала от грядущего счастья. Всё решено и, кажется, где-то вдали уже слышен звон свадебных колоколов.

-- Ах, дорогая Лизонька, да я ведь сам попал в те же силки, что и не выпутаться. Вы, пожалуй, забудьте меня, так будет лучше всем.

С тех пор Дмитрий к Трёхгоровым не заглядывал и Лиза имела о нём лишь обрывочные сведения от соседей. Мол уехал в Москву, оттуда к весне в Париж. Она, томясь в любовной горячке, представляла ту другую, похитившую сердце Дмитрия. Верно она хороша, уж наверно краше Лизы. Возможно даже замужем, и положение её в обществе высоко, от того-то молодой человек и не называет имён.

***

Земля, согретая весенним солнцем, вздохнула с облегчением.  Тяжёлая тогда зима была, злая и бесснежная. Теперь же, под звуки капели, природа снова оживала. И все с надеждой глядели в будущие тёплые деньки.

Дмитрий Иванович не мог и не желал разделять всеобщий восторг. Маменька тяжело болела и велела своим сыновьям неотрывно находиться подле неё. А это значило только одно -- Дмитрий нескоро поедет в Париж.

-- Далась тебе заграница. Чего не видел там? – Повторяла маменька, едва ей становилось лучше, и она тут же бралась за воспитание своих сыновей. – Что там, мёдом намазано тебе?

А Дмитрий по своему обыкновению витал в своих мечтах, и по детской привычке кивал матери. Его питала надежда, что за все его страдания в Москве, праведная душа попадёт вскоре в Париж. Он закрывал глаза, и на секунду ощущал себя за две тысячи вёрст от родного дома на Покровке.  Посреди тенистых аллей разгуливают художники, там в переулке небольшой театр, а из окна слышен ангельский голос Кларисс. И бог весть сколько будет длиться заминка, и когда настанет час припасть к тонкой руке.

Брат в общих чертах имел представление о любовных делах Дмитрия. Любопытство переполняло, и Алексей каждый раз напоминал, что если хочется облегчить душу, так он всегда готов выслушать.

-- Она красивая?

На этот вопрос Дмитрий Иванович отвечал глубоким вздохом и лёгкой улыбкой. Брат это подмечал, от того и переводил для себя как: «В жизни не видел прекраснее».

Алексей переминался с ноги на ногу, ему не терпелось спросить, но сам считал вопрос нетактичным. Наконец интерес перевесил приличия.

-- Верно пишет тебе часто?

По правде сказать Дмитрий ни одного письма за полгода так и не получил. Вначале полагал, будто надушенные конверты Кларисс затерялись где-то на почте. А теперь потерял всякую надежду.

«Верно вы меня уже забыли. А я меж тем свято берегу в сердце это сокровище. И пока живу, изо всех сил буду беречь.

Сегодня, как и день назад, бродил у дома, где я впервые имел счастье говорить с вами. Тот дом, где вы останавливались во время вашего первого визита. Помните? Ваша квартира была в самом углу. За всю жизнь у меня нет более дорогих воспоминаний, чем те, что связаны с вами»  

Писал Дмитрий Иванович каждую неделю, стараясь вложить в лист бумаги все богатства своей души.

 «Как быстро летит время. А для чего мне оно, если вас нет рядом, пусть себе летит.  Минул год с тех пор, как я целовал вашу руку. »

Тяжко влюблённый отправлял письма в надежде, что одно из них заденет сердце Кларисс.

***

Кларисс с юных лет слыла девушкой серьёзной и организованной.  Всю корреспонденцию она сортировала в аккуратные стопки. На письма, связанные с грядущими гастролями, отвечал муж. На весточки от друзей и родных Кларисс постепенно отвечала в свободное время. А часть писем Кларисс складывала в ящик секретера и оставляла без ответа. В эту стопку и попадали послания Дмитрия Ивановича.  Муж пытался повлиять. Базиль читал каждое письмо и порой ронял над ним не одну слезу. С самого начала он всё знал, и ситуация нисколько его не возмущала. Напротив, он сам приглашал Дмитрия Ивановича и при каждой возможности старался оставить жену наедине с воздыхателем. Кларисс не понимала, от чего этот скучный молодой человек с наивными глазами вечно зван к обеду.  Дмитрий совершенно не вписывался в их обыкновенный артистический круг общения. Слишком наивен, скромен, он терялся в их шумной компании. А ему хватало только что смотреть восхищённо на Кларисс и при встрече трепетно касаться руки. Через месяц восторженность молодого человека порядком надоела женщине, и она умоляла Базиля больше его не приглашать.

Тут муж принялся уговаривать Кларисс пожалеть несчастного, хоть немного выделять молодого человека. В конце концов пришлось признаться.

-- Дорогая, мы почти разорены. А этот твой воздыхатель с такой охотой одалживает мне просто колоссальные суммы. И даже не интересуется, когда отдам. Знаете, думаю это чувство вины его гложет. Как же, влюблён в мою жену, да ещё и добивается взаимности. Деньгами, видать, хочет откупиться от совести.

В тот вечер они вместе сочинили любовное письмо, полное нежности и кокетства. Так они обменивались любезностями до самого приезда Дмитрия Ивановича.

***

Кларисс выбрала для себя стратегию в отношениях со своим воздыхателем. Она никогда не допускала его ближе намеченной черты. Бывало силы её покидали, и ей хотелось от души разодрать красивое лицо Дмитрия. Всё его существо претило ей, разговоры о литературе и истории не прельщали, молчаливость и сдержанность раздражали. Дмитрий Иванович совсем чужд ей от начала и до конца. Вот Базиль ей понятен. Она не питала иллюзий: муж редкий плут,  мало того, редкая девушка на улицы Мариньян осталась без его внимания. Как бы то ни было, супружескую жизнь их можно назвать счастливой. Они понимали друг друга с полуслова, и даже внешность мужа и жены имела сходство. Оба были сравнительно невысокого роста, с карими глазами на выкате, жирными губами, скривлёнными надменной улыбкой. Кларисс заслуженно считалась некрасивой, однако от неё исходило такое тёмное демоническое обаяние, зачаровывающее мужчин от мала до велика.

-- Мы одной породы с вами, – заметил Базиль, когда, стоя на одном колене, предлагал Кларисс руку и сердце.

Если бы Дмитрий Иванович заглянул в душу своей возлюбленной, скорее всего ужаснулся. Мысли Кларисс приземленные и вечно витают между театральных сплетен и новых гардин. Но многие, как и он, очарованные её чудесным чувственным голосом не замечали пустых разговоров и вульгарных манер. 

Кларисс постепенно привыкла к Дмитрию и уже воспринимала как члена семьи. Ведь он всегда тенью следовал за четой. За годы, проведённые подле певицы, Дмитрий по несколько раз исколесил всю Европу.  

Имея возможность жить в богатстве и уюте, мужчина, следуя за театральной труппой, жил в грязных, холодных постоялых дворах. Любовь окончательно заменила Дмитрию тепло родного очага. Важно было лишь настроение Кларисс, её желания и её счастье.

Она, как прежде, бросала кокетливый жест как наживку, и едва, влюблённый потянется и поверит в искренность, как Кларисс пряталась за холодной сдержанностью.

-- До чего вы, Дмитрий, очаровательны. -- Опустив глаза, трепетала длинными ресницами. -- Но вы не думайте, я честная женщина.


Базиль источал всяческие любезности воздыхателю жены. Но в тайне сомневался в его психическом здоровье и немного опасался. Жадность мешала прогнать Дмитрия. На третьем году существования их трио Базилю достаточно было лишь заговорить о деньгах, как воздыхатель выписывал чек. 

Дмитрий Иванович не интересовался, на что приятелю средства. Он не хотел думать, и всецело доверял, считая чету людьми близкими и неспособными на гнусности. А Базиль, тем временем, тянул деньги. Через десять лет аппетиты его возросли настолько, что Дмитрий начал испытывать затруднения. Управляющий присылал всё меньше денег и каждый раз ссылался на незначительные заминки. Вскоре в письме признал бедственное положение дел в имении.

А без денег Базилю воздыхатель сделался ненужным. И однажды вечером Кларисс подозвала Дмитрия, прижала к себе и тихонечко шепнула.


-- Вы просто разрываете мне сердце. Моя страсть к вам не имеет границ. Не мучайте меня, уезжайте. Иначе я поддамся искушению, но я дала клятву и не смогу жить, предав Базиля, -- она звучно чмокнула его в успевший покрыться за годы морщинами лоб, оставив ярко-красный след.


***


Первые годы после приезда на родину Дмитрий ещё надеялся поправить дела и вновь воссоединиться с друзьями. Он продолжал писать Кларисс, но не получал вестей в ответ. Певица старела, и надежды увидеть её в Москве с гастролями таяли год от года.

Дмитрий тосковал и в редкие часы, свободные от службы, писал любовные письма.


 Прошли годы, но из памяти Кларисс не уходила. Наоборот, в воспоминаниях женщина казалась ему ещё более совершенной. Недостатки, которые, он замечал, вроде огромного носа и круглых глаз, как у жеребца, вставшего на дыбы, вовсе пропали. Он рисовал её портреты по памяти, и с каждым разом Кларисс выходила всё прекраснее.

Прошло десять лет, затем двадцать. Жизнь мчалась мимо Дмитрия Ивановича, на манер почтового поезда. Взрослели дети друзей, у них появлялись свои дети. Все его чувства находили пристанище в письмах к Кларисс.


Алексей навещал брата всё реже, здоровье совсем не то. Спустя столько лет Дмитрий доверил брату тайну своей любви. 


-- И, знаешь, я уверен, она меня любила и любит. Что поделаешь, такова судьба. 


Брат, приступивший к холодной закуске, на секунду промедлил и грустно кивнул.


-- Да, наверно.


А после визитов родственников и оставшихся в живых престарелых друзей, Дмитрий Иванович вновь оставался один. Там, где несколько часов назад раздавался смех, теперь только треск поленьев и вздохи стареющего хозяина. 

Он живёт прошлым и так часто обращается к своей памяти, что и некоторые события истёрлись от частых обдумываний. Что-то Дмитрий Иванович вовсе не помнил, а каие-то обрывки дополнялись новыми подробностям.


-- Ну как же ты была хороша. А как Розину пела в цирюльнике. Какое благородство и щедрость души...

— А знаете, как размножаются паразитиформные клещи? — двенадцатилетний Филипп так увлёкся разговором, что уже не замечал цепкого взгляда гувернантки. — Вот представляете: как только самец откладывает спермотофор, он умирает, — пожилая женщина громко отодвинула стул.


— Извините, но Филиппу необходимо заниматься.


Опять нашему младшему брату достанется, а ведь ему уже много раз строго-настрого запрещали говорить за столом о всякой дряни. Но что поделать: интерес мальчика к биологии столь велик, и мы частенько выслушиваем его рассказы. От чего-то насекомые забавляют его больше всего. Он, конечно, считает их глупенькими. Отчасти он прав. На кой чёрт пчела жалит пасечника, верно, не догадываясь, что до добра её это не доведёт? И это если не вспоминать о богомолах и тарантулах.

Филипп, ну ты ведь сам должен понимать, у животных инстинкт и прочая ерунда. А как насчёт тебя? Сколько раз на дню обдумываешь свою судьбу? У нас не принято говорить о том, что тебе предстоит, но ты мальчик умный, и сам. наверное, всё понял. 


Нас трое братьев: Бад, Тодд — я, — с младшим Филиппом уже знакомы. “Везунчик” — говорят люди, как только я называю свою фамилию. Это сейчас. А многие поколения наша семья топталась на одном месте, и о том магическом круге, владеющем судьбами, даже и не помышляла.

Наш далёкий предок основал небольшой завод. Но сколь ни были жизнеспособны ростки начатого дела, с каждым поколением дела шли всё хуже. Семейство разрасталось, и каждый ребёнок, взрослея, отщипывал от общего состояния неплохой кусок. Наши предки точно наполняли прохудившийся сосуд. 


Семья Хейз чтит традиции и передаёт память о предках от отца к сыну. Так наш 

прадед обрёл относительное бессмертие. Портрет хмурого деда во всю стену висел в большой столовой и портил аппетит. Отец подводил нас к нему, и мы проводили долгие минуты в молчаливом почтении. Казалось, наш далёкий предок на растрескавшемся портрете с каждым разом становился суровее и сдвигал свои кустистые брови.


Любой бродяга за стакан горячительного расскажет вам о нашем прадеде. О том, как, получив своё наследство, работал всю жизнь, вкалывал как проклятый. И вот, постарев, всё чаще представлял он, как дети делят с трудом нажитый капитал.  Сам отец семейства страшился своих мыслей, но в тайне продолжал желать лишь одного наследника состояния. Будто высшие силы услышали старика. Одна дочь сбежала с военным, другая, стыдясь позора сестры, ушла в монастырь. Двое сыновей погибли от эпидемии, и остался лишь один. 

Затем разговорчивый бродяга наконец притронется к стакану и после долгого глотка закончит свой рассказ.


— Да, и у них до сих пор так. Проклятие будто на них. Вечно у них теперь только один наследник выживает.


***


— Ах, дорогуша, как вы наивны. Братца нашего хозяина отравили, — пожилая горничная обмакнула печенье в чай; её молодая собеседница, раздражённая и темой разговора, и неприятной привычкой, злилась всё сильнее.


— Это просто бабкин бред. Сплетни! В городе вечно разные мерзости говорят.

 

Старуха снисходительно покачала головой.


— А мне-то чего врать. Я в этом доме уже скоро как сорок лет служу. Всякого повидала. Его отравили. Вернее как, тут дела тёмные. Парень сам всё знал. За пару месяцев до этого хозяин наш его такими деньгами осыпал. Братец пил, привозил разных женщин. Как срок кончился, все собрались на пир. Попрощались, дескать. А утром — всё. Помер во цвете лет.


— Как же вам не стыдно, -- молодая горничная выпрямила спину и собрала посуду. 


В её голове уже созрела мысль: рассказать всё хозяину. Тогда старуху прогонят, а ей за верность глядишь и жалования прибавят.

 

***


С детства отец брал Бада на деловые встречи, дабы тот постепенно входил в курс дела. И теперь, когда родитель стал слаб и часто болел, старший брат практически принял бразды правления на себя. Все понимали: ещё пара лет, и запасные дети мистера Хейза пойдут как ягнята на заклание, а Бад встанет во главе дела. Мы молчаливо и покорно принимали положение дел. 


Мать Бада, несмотря на развод, теперь всё чаще появлялась в поместье, и с видом будущей хозяйки бродила по саду. Нас с Филиппом она встречала лёгким кивком и чуть заметной улыбкой.

— Бедненькие запасные детки, — шептала женщина с грустью.


Наша роль в жизни семьи заканчивалась, и мы гордо делали вид, будто ничего дурного не случится. Младший брат всё так же увлеченно занимался биологией и строил планы на будущее. 


— Знаешь, Тодд, разонравились мне эти паразиты. Думаю, в университете я буду больше уделять внимания микробиологии и химии. 


Я одобрительно похлопал брата по плечу, хотя знал, что вряд ли у него это получится. Зависть каждый раз мучила меня после тех разговоров. Младший брат так легко строит несбыточные планы, мечтает. Возможно, он и в самом деле не верит в предначертанное -- или же искусно делает вид. Мне, право, в самом деле хотелось схватить парня за плечи и трясти, пока его фантазии не сменятся безнадёжным исступлением.


“Ты умрёшь мальчик, и очень скоро. Вот видишь, Бад — хищник, а мы с тобой серые кролики” – говорил я про себя, смотря в его наивные глаза.


***


Семейство Хейз не забывало своих мертвецов. Каждое воскресенье весь ближний круг посещал церковь. Мать набрасывала кружевной покров и молилась со всем пылом истинной веры. Отец гордился и хвалил рвение жены.


— О чём, дорогая Грейс, ты так молишься?


Та отводила в сторону припухшие глаза и хрипло отвечала.


— О тебе и о всех нас.


Она страдала и заранее оплакивала своих детей много лет. И кто-то из лиц, посвященных в семейные тайны, пожимал плечами: “Грейс знала, в какую семью идёт, и знала, что уже есть наследник”. Но это неправда. Жених врал и до свадьбы, и потом ещё много лет, когда она заводила разговор, перебивал, ссылаясь на работу и удалялся.


И только в глубине души зрела небольшая надежда. Страшные мысли пугали, и подтачивали душу: “А что, если с Бадом что-то случится”. И тогда её запасные дети станут наследниками, а Тодд никогда бы не пошёл против младшего брата. В ужасе от своей запятнанной души, Грейс молилась более усердно, и порой в церкви внутренний голос искушал её : ”А что, если с Бадом что-то случится?”


***


Чем сильнее прогрессировала болезнь отца, тем чаще в мою комнату приходил Бад. Он сидел у меня часами и медленно нащупывал пути к важному разговору. Всё ходил вокруг да около, путал разговор. Наконец я решил облегчить его страдания и задал вопрос прямо:


— Ты хочешь поговорить о том, что будет со мной и Филиппом после смерти отца?


Бад стушевался и принялся рассматривать фигурки на комоде, поинтересовался учёбой. Затем как-бы невзначай вернулся к разговору.


— Да! Кстати, если ты не хочешь покидать нас после смерти отца — твоё право. Я непременно найду тебе место в компании, а Филиппа … если он тоже не захочет, то, возможно, ему стоит поступить в университет.


Бад долго молчал, ожидая. На минуту я подумал, будто мой столь похожий на жёсткого, холодного отца братец стал человечнее и даёт мне право выбора. Скоро он засобирался и, уже отворив дверь, обернулся и продолжил разговор.


— Вообще, знаешь, нет ничего более достойного, как довериться судьбе. И если такой жребий выпадает, лучше не сопротивляться и принять его, — ноздри брата вздымались от пылкой речи, он говорил громко и вдохновенно. — Думаю, если не ты, то Филипп непременно поймёт это!


— Ты бы тоже отравился для продвижения наших покрышек?


С лица Бада сполз последний налёт доброжелательности. Дверь захлопнулась с неожиданной силой так, что со стены слетели рамки с фотографиями.


Брат теперь смотрел на нас с плотоядным блеском в глазах. Хитрый зверь с наслаждением поджидал своих жертв. Отец уже не вставал с кровати и почти перестал есть. Мы все понимали: времени осталось всего чуть-чуть. Я со всей силой жаждал вдохнуть все радости земной жизни. Родные поля, река, лес — теперь играли новыми красками. Выходил на заре и возвращался только к вечеру. Тут же ко мне подбегала горничная и по секрету рассказывала о состоянии отца.


— Совсем плох ваш батюшка. Доктор никого не пускает. Брали бы пример с вашего старшего брата. Он под дверями сидит и денно и нощно, ждёт, что позовёт. 


Скоро всё совсем кончилось, отец не приходил в себя и метался в бреду. За завтраком до нас долетали его полные боли стоны. 


— Сегодня что-то совсем плох, — Бад осторожно отделил желток от яишницы. — Жалко папу, -- с удовольствием проглотил комок.  — Думаю, ещё несколько дней и отмучается.


Но, к несчастью нашего старшего брата, отец жил ещё две недели. За это время встревоженный помощник отца несколько раз посещал наш дом. Вряд ли я узнаю точно, но ходили слухи, будто Бад спешно продавал заводы и планировал вложить деньги в киноиндустрию. Как бы то ни было, отец вычеркнул старшего брата из завещания, о чём мы и узнали спустя две недели.

В одну ночь я лёг спать поросёнком на убой, запасным сыном, а проснулся хозяином огромного состояния. Помощник встретил меня за завтраком и объявил отцовскую волю.

Старший брат обнял меня в знак примирения, и я почувствовал, как мелкой дробью стучит его сердце. 

Теперь я — хищник, а Бад — кролик в клетке, и мне решать, что с ним делать. За считанные дни с него сошла вся вальяжность. Спина его согнулась, и брат вздрагивал при каждом моём появлении.  

Иногда я долго смотрю на Бада за обедом, от чего у него совершенно пропадает аппетит -- только возит вилкой по тарелке, а затем откланивается. 

Такая игра казалась мне интересной: в самом деле, очутиться на месте хозяина, способного казнить и миловать, оказалось на редкость забавным. Тем более, я ненавидел брата всем сердцем за его былое высокомерие. Бад похудел, лицо, и без того постное, вытянулось сильнее, губы еле выделялись на бледной коже.


— Что-то ему, похоже, не здоровится? — заметил Филипп, как только за старшим братом захлопнулась дверь в столовую.


Помощник отца частенько напоминал мне о важности семейных традиций. Старик считал: Хейзы поднялись лишь благодаря своим жертвам. Темы он касался всегда предельно осторожно, опасаясь навлечь на себя мой гнев.


— А не пора ли устраивать приём в честь братьев?


Но убивать братьев мне не хотелось. Страшно было даже представить потерю доброго Филиппа, моего лучшего друга. А что на счёт Бада… Пока я наслаждаюсь своей игрой, но со временем, конечно, брат поймёт: смерть его не нужна для выхода наших покрышек на мировой рынок. Ну а пока каждый раз, когда горничная накрывает праздничный стол, старший брат прячется в комнате и тихонько молится о спасении своей души.

Она принимала таблетку, чтобы уснуть, и таблетку, чтобы прояснилась голова.

Через двадцать лет, когда Джун будет рассказывать об этом журналистам, те, округляя глаза, уже представят заголовок на первой полосе. Тем временем бывший продюсер скажет, что актриса всё придумывает, а если и принимала медикаменты, так это её собственный выбор. Скорее всего, ему поверят, ведь что осталось от этой женщины? Повзрослев, она больше напоминала пародию на саму себя. Наивные карие глаза и чуть вздёрнутый носик смотрелись уже не мило, а, скорее, смешно. На лице запеклась детская обида, пронесённая через годы. Девочку теперь забыли, девочка никому не интересна. Киноплёнка, как карточный шулер, вытянула из юного существа все жизненные силы и оставила ни с чем.

— Вот и пудрит всем мозги своим нытьём, чуть слава поугасла, — говорили статистки на студии.

— О, я знаю таких актрисок. Внимания им хочется, ведь они питаются вот этим самым вниманием, — резюмировал оператор, прочитавший статью.

Весь мир гадал: врёт ли актриса или нет. Но недолго, прошло меньше месяца, и про Джун снова забыли. Пока первые полосы газет не запестрели объявлениями о смерти женщины.

***

Джун едва исполнилось тринадцать, когда после концерта к её матери подошёл пожилой толстяк.

— Мы сделаем из вашей дочери настоящую звезду.

Сам разговор девочка не слышала, но в интервью всегда рассказывала эту версию. На

самом деле мать таскала её по всевозможным кастингам с малолетства, и вот наконец им улыбнулась удача. Танцевала и пела Джун превосходно, всё-таки дочь артистов, с детства на сцене. Разве что продюсера не устраивала полнота девочки и её нос, похожий на картошку.

— Но это, маленькая свинка, мы исправим, — рука продюсера потянулось к пухлым щекам девочки и больно ущипнула.

А на фотографиях в газете этот самый старик улыбался и по-отечески нежно глядел

на Джун. Никто из читающих не догадался бы, что этот пожилой мужчина велел

морить голодом девочку и заставлял работать по восемнадцать часов в день.

— Чего ты хотела? — повторяла мать в ответ на жалобы дочери. — Тебя взяли, чтобы ты трудилась, а не пирожные ела.

В свободное от съёмок время, по совету косметолога, на нос девочки надевали специальную повязку.

— Ну вот, уже почти не поросенок, — смеялся продюсер, — теперь ты наша маленькая горбунья, — старик так обрадовался своей шутке, что ещё долго хохотал.

Постоянные репетиции сбили режим юной актрисы. Только заканчивалась работа над одним фильмом, как тут же начинались съёмки другого.

— Она такая вялая, — заметил режиссер новой ленты. — Это никуда не годится, нужно, чтоб героиня бегала и плясала в кадре, а эта сейчас уснёт.

Но пожилой продюсер решил и эту проблему. Врач выписал актрисе чудесные таблетки, от которых она, как певчая пташка, порхала по площадке. Очень скоро выявился неприятный побочный эффект — Джун не могла уснуть после этих таблеток. Полночи ворочалась, но не засыпала. Тогда врач выписал актрисе ещё пилюль, но теперь для крепкого сна.

— Вот и славно, потрясающая работоспособность.

Джун очень быстро менялась, и, несмотря на все старания, её тело повзрослело, и уже никто не мог отрицать очевидного. Актриса больше не ребёнок, а взрослая девушка. И тут уже не спасут ни утягивание груди, ни две косички. Джун глядела на себя в зеркало, весь её облик был как будто тот же, выдавали глаза взрослой измученной женщины. Контракт со студией подходил к концу, а продлевать его продюсеры не спешили.

— Она выросла из ролей девочек, — придирчиво разглядывал свежие кинопробы один.

Другой цокал языком и водил лупой по фотографии.

— Но на серьёзные роли таланта тут не хватит.

Джун знала, как гаснут звёзды. И едва ли кто задумается, куда делась та белокурая дива со сладким голоском. Ведь тут же на её месте появляются не менее прекрасные девушки, готовые танцевать и смешить зрителей. Сегодня ты на обложке журнала, а послезавтра обиваешь пороги студий в надежде заработать на кусок хлеба.

Вроде для актрисы ещё ничего не изменилось. Её всё так же нещадно эксплуатировали и морили голодом, но в воздухе уже летало, что всё это для Джун скоро закончится. И она это чувствовала.


Чтобы хоть немного заглушить голод, актриса курила у входа в павильон. После каждой затяжки её тревога увеличивалась, как снежный ком. И к чему это директор студии сегодня пожелал ей хорошо выйти замуж?

— Мы готовим тебя в звёзды, — повторял старик пару лет назад. Теперь же девочка почти взрослая и казалось бы уже стала всеобщей любимицей.

— Ты богатая, Джун, если будешь умненькой, то тебе денег на всю жизнь хватит, — как-то утром сказал девушке продюсер, вроде бы ни на что не намекая, просто мысли вслух. И эта фраза плотно засела в голове молодой актрисы, бесконечно прокручивалась и от раза к разу пугала всё сильнее. Даже всерьёз думала настигнуть этого заботливого мужчину и пытать, пока тот не объяснит, что имел в виду.

Беспокойство всё росло, и она постоянно пребывала в ожидании будущего краха. В один из съёмочных дней Джун заметила юную актрису. Темноволосая бойкая девочка деловито вышагивала по студии.

— А вот наша новая звёздочка, — пролепетал ассистент режиссёра.


Всё тут же встало на свои места. У них новое юное дарование, и теперь она будет работать и днём и ночью во имя успеха студии.


Джун бы с радостью вцепилась конкурентке в волосы, выволокла бы из павильона и хорошенько накостыляла. Кто-то хочет занять выстраданное ею место, так пусть сразится.

Но волю рукам актриса не дала. А что бы это изменило? Оставалась только смиренно ждать часа, когда её сменят. Печальные мысли, постоянно всплывающие в голове, подточили и без того хрупкое здоровье. Просыпаться девушке становилось всё сложнее, да и работала она с трудом. Вечно впадала в какое-то забытье, режиссёру приходилось несколько раз звать её. Голова кружилась, и Джун совсем не могла вспомнить текст, выученный накануне.

— Да что с тобой такое, а ну-ка соберись.

Но ничего не выходило, и через неделю актриса попала в больницу с нервным истощением.

После выписки на студии Джун не слишком жаловали. Её работоспособность заметно снизилась, и двадцатилетней актрисе уже не хватало пяти часов на сон.

Девушку позвали в кабинет директора, слабая надежда на продление контракта едва теплилась.

— Мы решили, что твоё будущее связано с другой студией, — объявил директор.

***

От того удара Джун не оправилась и через много лет. Тень прошедшего успеха преследовала и не давала жить. Погоня за ускользнувшей славой стала главной целью жизни.

— А знаешь, кто я? — постаревшая Джун кокетливо поглядывала в зеркало дальнего вида, желая привлечь внимание таксиста.

— Не довелось, мэм.

— Да я же звезда. Помните девочку с косичками? Там ещё песня про радугу была, — женщина попыталась хриплым голосом напеть мелодию.

— Не припоминаю, мэм, — а сам про себя подумал: “Каких только чокнутых не встретишь, и куда врачи смотрят”.

— Стоп, снято! — режиссер кричит, срывая голос. — Джун, поди сюда.

Женщина вышла из машины, ещё не успели выключить проектор, и город плывёт за её спиной .

— Вот что, мы решили всё переснять, — в руки актрисы падает пачка свеженапечатанных листов. — Вернее, знаешь, не всё, а с того момента, как ты плачешь и куришь у дверей студии, такая вся несчастная и забытая.

Джун пробегает глазами по сценарию.

— Но тут ведь совсем по-другому. Нет о том, как я травлюсь, пяти неудачных браков и нервного срыва. Кто это захочет смотреть?

Режиссёр пожал плечами .

— Давай без лишних возражений, распоряжение студии. Иди смывай свои морщины, снимай седой парик и ждём тебя через час.

***

Джун курила по восемьдесят сигарет в день. Всё тело болело от корсета, призванного не дать её телу взрослеть.

Толстая женщина строго позвала девушку зайти в павильон.

— Мы сегодня снимаем твой день рождения, дорогуша, — сотрудница строго оглядела Джун, как блоху на пинцете. — Переодевайся, дорогуша.

— Но мой день рождения через месяц.

— И что? У нас, знаешь ли, свой график.

В помещение втолкнули огромный торт, украшенный кремовыми розочками и свечами. Актёры пели, и сам директор студии зашёл на праздник. При виде угощения глаза девочки загорелись, она не ела сладкого уже несколько лет, и конфеты иногда приходили во снах. Ей протянули огромный нож, и она уже представила, как смакует сливочную помадку, как ложечка медленно снимает кремовые розочки, одну за другой, и мягкий от пропитки бисквит тает во рту. Джун поднесла нож, и в ту же секунду её ослепляет вспышка камеры.

— Всё, готово. Ещё пару кадров. Деточка, давай ещё разочек, только теперь смотри на меня.

Торт оказался бутафорским, его унесли реквизиторы.

— Прекрасно получилось. Через месяц пустим в печать, — фотограф раскланялся и попрощался.

А Джун дали десять минут на отдых, и та, взяв пачку сигарет, направилась на улицу. От обиды встал ком в горле, и она тихонько плакала. Мимо проносили декорации, бегали дамы в широких платьях и чепцах. Девушка ощущала щемящее одиночество и беззащитность. “Зачем я здесь?”, “Меня всё равно тут никто не любит”. Если бы тут случайно оказалась мать актрисы, то непременно отвесила ей затрещину: “Ты что такое несёшь, дурында, я жизнь положила, чтоб тебя на порог сюда пустили”.

Джун и не заметила, как привлекла внимание молодого человека, с жалостью глядящего на неё. Он подошёл к ней ближе.

— У вас всё хорошо, мисс?

Девушка не ответила, у неё и так осталось совсем немного времени перед гримом и новой сценой.

— А что тут за праздник был?

— Мой день рождения, — отрезала она. Молодой человек удивлённо посмотрел на актрису. — Только это не настоящий день рождения, а для фото, — Джун достала новую сигарету, приступ голода никак не унимался. — Даже торта не дали, — по её щеке скользнула слеза, смешанная с пудрой и тушью.

— Как горько, — с иронией в голосе заметил неизвестный и сразу же ласково улыбнулся. — А хотите, я вам принесу торт?

— О нет, мне нельзя сладкого. Иначе я превращусь в жирную свинью, и студия разорвёт со мной контракт.

Полная сотрудница направилась в сторону парочки. Щёки её тряслись при ходьбе, а глаза сами собой говорили, что сейчас девушке достанется.

— На часы смотрела? Почему мы вечно должны тебя ждать?

Съёмки шли дальше, и на Джун, как обычно, кричали, а она стойко выносила привычные тяготы. Втайне актриса мечтала, что кто-то придёт, вызволит из плена, ну и заодно, наконец, накормит. Сигареты уже едва спасали, а есть разрешалось только творог и фрукты.

— Зато сколько угодно чёрного кофе, милочка.

Студия ужесточила график, желая успеть закончить картину до конца года.

От жалоб Джун отмахивались, и теперь, усыплённая таблеткой, она спала прямо на площадке.

— А знаешь, сколько девочек хотят быть на твоём месте?

Все кричали актрисе, мол, ещё немного поднажать, и наступит долгожданный отдых. Но Джун знала — закончатся съёмки, начнутся концерты, потом подготовка к новой картине. Безысходность вводила девушку в апатию: она никогда не выспится и никогда не наестся вдоволь.

Иногда у съёмочного павильона Джун встречала того неизвестного молодого человека. Они курили и болтали обо всём подряд, совершенно забывая про время. Потом прибегала полная дама и утаскивала молодую актрису.

Съёмки закончились вовремя, и фильм вышел на редкость удачным.

Продюсер, окрылённый высокими сборами, радовался и размышлял над новыми проектами.

— А хорошо же я поставил на эту свинку с косичками, А?

Все кинокритики осыпали Джун похвалой, пророча великолепное будущее и высокие кинонаграды.

Без всяких колебаний студия решила продлить контракт с юной звездой.

***

— Я, пожалуй, откажусь, — заявила девушка твёрдо и решительно.

Немая сцена. Пожилой продюсер, не понимая происходящего, замер, ожидая, что всё окажется шуткой. Но девушка говорила предельно серьёзно и даже собиралась уходить.

— То есть как? Ты хочешь предать студию, которая тебя вырастила? Людей, сделавших из горбуньи настоящую звезду?

Джун не отвечала. Про себя она думала: неужели ей, наконец, хватило смелости перечить властному продюсеру. Свободна, как ветер, актриса могла не слышать оскорблений. Выбежать из кабинета и больше никогда не видеть опостылевших лиц.

— Мы будем судиться! — кричал ей старик вслед. — Даже не думай, что всё так сойдёт с рук.

***

Девушке совершенно не хотелось ни с кем прощаться на студии. Джун раньше приходилось видеть, как уволенная актриса медленно покидает студию, еле сдерживая слёзы. Но плакать девушке совсем не хотелось, она провела тут почти шесть лет и теперь хотела забыть всё как страшный сон.

У ворот студии её уже ждала машина. Тот молодой человек, вернее, теперь, когда он вышел на первый план, стоит назвать его по имени. Мужчину звали Этьен, он начинающий режиссёр. Месяц назад Этьен предложил Джун руку и сердце, и она согласилась.

— Куда едем? Париж? Рим? Берлин?

— Неважно, главное — отсюда подальше.

***

Спустя двадцать лет журналисты попытались отыскать Джун. Она давно затерялась где-то во французской глубинке. Но всё же одному репортеру удалось найти точный адрес.

— Здравствуйте, можно задать вам пару вопросов? — взволнованный журналист маячил у ограды, увитой диким виноградом, а где-то в глубине сада мелькала Джун. — Пожалуйста, всего несколько вопросов о вашей жизни и кино.

Бывшая актриса подошла поближе. Женщина заметно поправилась, а кожа окрасилась нежным коричневым загаром. Она совсем немного напоминала себя восемнадцатилетнюю.

— Я ненавижу кино!

 − Дорогая Ларита – такими словами Рой всегда начинал объявлять дурные новости, и женщина уже напряглась в ожидании – У меня нашли страшную болезнь. Нет, подожди, я знаю сейчас ты начнёшь меня выспрашивать что, да как, потом позвонишь знакомым врачам. Вероятно скажешь, мол, я поправлюсь, и мы будем жить долго и счастливо. Просто прими, как принял я.

Женщина словно очутилась во сне. Вся её прежняя жизнь, простая и лёгкая, разбилась о слова супруга. «Как нельзя ничего поделать?» − она ещё не встречалась с нерешаемыми проблемами. Более того, несчастья будто нарочно обходили их роскошный дом стороной. Болезни, нужда, ссоры – всё это бродило где-то окрест, но никогда не пересекало границы их владений. Теперь Ларита поняла − долгое затишье предвещало страшную бурю.

− Скоро-скоро и я сам не буду владеть своим телом – голос Роя, наполненный спокойствием ещё больше раздражал женщину. Видно он уже давно смирился со своей судьбой. Давно смирился сам, а ей говорит только сейчас. Как же она в этот момент жалела о всех тех сверхурочных часах, проведённых в театре, вместо того, чтобы находиться подле мужа и поддерживать его. Ларита рассуждала, как она  человек, обладающий актёрской наблюдательностью, не заметила перемен в муже. И эта ошибка умножала чувство вины.

Рой не унимался и продолжал вводить жену в самые жуткие подробности болезни. Женщина беззвучно плакала и кивала.

− Ну а потом я буду ходить под себя и начну питаться через специальную трубку. Вот так вот.

***

 Прошла пара месяцев. Рой запретил жене распространяться о болезни. Ни близкие друзья, ни родственники не знали, что происходит в семье Биш. На все расспросы о делах Ларита отвечала «А у нас всё по старому», «Да так, потихонечку». Больше ничего не говорила. Также женщине пришлось рассчитать всю прислугу в доме и самой заняться хозяйством.  Из театра пришлось уйти, несмотря на уговоры коллег и блестящие перспективы. Весь мир сжался до спальни Роя с горой таблеток на прикроватном столике.

Болезнь Роя понемногу давала о себе знать. Мужчина очень быстро уставал, его зрение  стремительно падало. На работе ему удалось взять бессрочный отпуск, и теперь все дни он лежал в кровати, временами покрикивая на жену.

− Терпения вам, моя дорогая − повторяла лечащий врач всякий раз, когда покидала дом. И в руку женщины вновь ложился длинный список лекарств. 


***

“Так не может больше продолжаться” −  сказала сама себе Ларита. Неужели она просто так будет сидеть и ждать пока супруг не отойдет в мир иной. Полная решимости она ворвалась в спальню.

−  Всё, мы будем за тебя бороться!

На следующий день в сопровождении всё того же врача Рой Биш направился в город. И отсутствовал дома он более чем две недели. К моменту возвращения самочувствие его улучшилось настолько, что он едва мог передвигать ноги. Ларита с немым вопросом ждала мужа и лечащего врача на станции.

−  Как мы и думали, миссис Биш, безнадёжно −  виновато процедила женщина, опустив голову.

***

−  Так значит больше никаких шансов, ни единой надежды −  Ларита присела на кровать мужа − Значит ещё от силы пару месяцев…

Рой молчал и старательно делал вид, будто читает книгу.

− И я совсем не могу тебе помочь − она прильнула к мужу всем телом, а тот по-прежнему оставался безучастным. Они лежали так долго, Ларита прикрыла глаза, старалась всеми силами запомнить каждое мгновение, проведённое вместе. Вдруг Рой тяжело вздохнул.

− А помочь мне ты можешь.− он подозвал жену ближе и шепнул  на ухо пару слов от которых её глаза округлились и она вскочила с кровати.

− Да как ты можешь! Даже думать об этом перестань! − Ларита крепче заключила мужа в объятия − Ты что? Хоть ещё пару месяцев вместе ? − Рой опять её не слушал и погрузился в книгу.

Женщина причитала и признавалась мужу в любви, рыдала и умоляла не думать о смерти, тем более не торопить её. Ларита схватила мужчину за руку и притянула её к губам. 

− Слышишь, даже не смей думать.

Рой наконец обратил внимания на супругу. Одарив супругу взглядом полным раздражения, прошептал: “ну и пошла к чёрту”. 

*** 


С тех пор, как Рой заболел, с его губ частенько слетали грубости в сторону жены. Иногда он бросал на пол тарелку с неумело приготовленной едой .  Но Ларита прощала грубости.. “Он же умирает, что с него взять”− утешала себя всякий раз, когда муж ругал её.

Каждый день Ларита ожидала ужасного конца. Рой не всегда узнавал её, бредил и силился встать с кровати. Изредка к нему приходило сознание, и он умолял жену отравить его. Его сознание вновь уходило, и мужчина удивлённо смотрел на жену.

− Женщина, а вы по какому вопросу?

Врач Роя, видя ухудшение здоровья, приходила теперь несколько раз в день.

− Мужайтесь, моя дорогая. Не долго осталось. 

Ларите никогда не позволялось находиться в комнате во время этих визитов. Как она не пыталась, ей не удавалась подслушать, что делается в спальне. Старые половицы скрипели под её ногами, каждый раз выдавая несчастную жену.

−  А не угостите ли вы меня ещё кофейком − женщина в белом халате приоткрыла дверь, добродушно улыбалась, протягивая пустую чашку.  

Разговоры между врачом и женой ни к чему не приводили. Она хотела знать всё о состоянии мужа, а тот отмалчивался и прятал глаза. Даже когда Ларита задавала невинные вопросы, интересовалась откуда доктор родом и как её зовут − получала крайне расплывчатые ответы. 

− Ох, географическое название вам ничего не скажет, миссис Биш.

− У меня смешная фамилия, так что зовите меня просто Кларой.

Клара совершенно не вызывала симпатий женщины, но отказаться от её услуг она не могла. На любое её возражение Рой реагировал бурно, даже пытался выбраться из кровати и угрожал уйти из дома.  Ларита и сама себе не могла признаться − она ревнует мужа к лечащему врачу. Ведь эта Клара ворует у неё последние минуты Роя. У них на двоих какая-то тайна, к которой она не может быть причастной.

Но всё же Клара была единственным человеком из внешнего мира, способным разделить беду Лариты. И нехотя женщина пыталась наладить с ней дружеский контакт. 

− Знаете, я редко встречаю таких преданных женщин − сказала Клара, складывая белый халат в сумку. − Правда, в моей практике  вы первая. Вы человек с золотым сердцем.

Миссис Биш от слов доктора ещё сильнее захотелось выть от горя, но она держала себя в руках и постаралась дружелюбно улыбнуться.

− Благодарю.

− А знаете, голубушка, любовь то бессмертна. Вот я вчера читала, как один писатель заболел, так они вдвоём с женой отравились. Во как бывает, − Клара изящно взяла приготовленную чашку чая, слегка отведя мизинчик. 

Миссис Биш никогда бы не подумала, что можно так спокойно говорить о страшных вещах. Впрочем, история писателя ей понравилась.  Ларита всегда была романтичной натурой и бросалась в омут с головой. Так однажды в юности она страстно влюбилась в театр, и так же окончательно и бесповоротно отдала сердце Рою. Цепь размышлений привела её к мысле : “А почему бы ей не сопроводить Роя в мир иной”.  Женщина в ужасе осеклась “да как можно, это ж грех какой” и поклялась больше не думать о подобном.

Через неделю Рой метался в бреду и в редкие просветы сознания клялся Ларите в любви. Жена решила не звать на этот раз Клару и оставить столь ценные последние минуты для себя. Она сидела у изголовья, держала мужа за руку, молилась, чтоб это мгновение длилось дольше. В голове опять появились дурные мысли: “ну как она будет жить без него”. Точно она и не помнила, как в ней появилась решимость уйти вместе с Роем. Но когда на следующий день благоверному стало лучше, и он вновь обрёл способность ясно мыслить, Ларита решилась на серьёзный разговор.

Она не стало долго выбирать день и час. Посоветовавшись с мужем, вместе выбрали яд и приняли его ясным, погожим днём.


***

Клара ворвалась в дом Биш и сразу направилась к спальне. Ларита и Рой лежали без сознания. Врач проверила пульс мужчины и с облегчением вздохнула. Достала из сумки припасённый шприц с бледной жидкостью и вколола Рою. 

− Всё хорошо милый. Осталось совсем немного − мужчина жадно глотал воздух. − Тише, тише, ты помнишь, что должен делать дальше − Роя немного лихорадило, и он с большим трудом кивнул. На дрожащих ногах он  поплёлся в гостиную, поддерживаемый своим врачом. Трясущимися руками новоиспечённый вдовец набрал телефон полиции.

−  Ало, помогите! Моя жена покончила с собой!

Клара смотрела на мужчину влюблёнными глазами. Она до последнего не  верила, что их безумный план сработает. Теперь же женщине оставалось покинуть Роя на несколько дней, а ему ответить на вопросы следователя. Он расскажет, как  жена два месяца назад не выключила газ и улеглась спать и Рой, придя работы, привёл её в чувство. Следователь спросит, а говорила ли жена о смерти. На это вдовец расскажет как Ларита плакала ночами и говорила о тщетности жизни, о разочаровании в себе и театре. Потом расскажет, как жена устраивала истерики и угрожала убить себя. И напугала его этим так, что Рой ушёл с работы, чтобы оберегать Лариту от самой себя. Следователь, впечатлённый рассказом, глубоко вздохнёт и похлопает вдовца по плечу.

−  Вы мужественный человек, мистер Биш. А ваша жена, видать, была не здорова. Ещё одна из истеричек.

Пройдёт совсем немного дней после похорон и Рой Биш уедет, теперь уже из своего роскошного дома. Прощаясь с приятелями он скажет: “Не могу оставаться. Тут всё напоминает о Ларите.” 

Через пару лет Рой снова отворит старую калитку, обвитую терновником,  но не один, а уже под руку с Кларой Биш.


 

 

Марк имел склонность делать поспешные выводы о людях. Это касалось и женщин. Едва познакомившись с девушкой, он тут же трубил всем о неземной любви и величайших душевных качествах особы. Так же вёл себя и с лечащими врачами.

 

– Толковый специалист, и подход у него вдумчивый,  – повторял Марк после первого приёма у нового доктора.

И каждый раз он разочаровывался – ни один врач, после долгих наблюдений и исследований, не мог понять, что происходит с мужчиной.

Уже пять лет как Марк жаловался  на боль. Сильный спазм блуждал по его телу и терзал то один орган, то другой. 


– Вам бы успокоительных попить. А лучше, давайте я вам направление выпишу в психдиспансер, –  пожилая врачиха листала толстую медицинскую карту.

– Да вы все, видно, издеваетесь! – кричал мужчина, вырывая из рук доктора документы. – А я жалобу подам на вас, не имеете вы права так оскорблять больного человека! – Марк выбежал из кабинета, хлопнув дверью. Обида на врачиху душила его, и он, пробегая по больничным коридорам, беспрестанно повторял: “Да как вы смеете!”.

Через день мужчина в красках рассказывал всем знакомым об очередном коновале, ничего не смыслящем в медицине. И он будто и не помнил, как две недели назад, едва сумев записаться на приём, сиял от счастья, говоря всем, что, мол, профессорша-то выяснит почему болит. 


Несмотря на все неудачи, лечение Марк не прекращал. И снова и снова отправлялся на поиски толкового врача. Пять лет назад, чуть пониже спины предательски закололо, да так, что Марк встревожился и объявил всем, что вот-вот станет инвалидом. Смутно мужчина вспомнил, что когда-то в далёком детстве неудачно приземлился на копчик. Тогда хирург направил на рентген, но снимок ничего не выявил. Какое-то время доктор ещё пытался выяснить причину болезни, ночами перерывал справочники, но ничего не находил. Наконец сдался, и пришлось ему признаться пациенту, что его боли необъяснимые, и, возможно, стоит поискать причину недуга где-то в другом месте. 

Это другое место в течение пяти лет менялось неоднократно. После изучения спины доктора ринулись исследовать пищеварительную систему Марка, затем половую. Врачи бродили по кругу, порой, казалось, что они играют в футбол пациентом. Хирург пасанул Марка, гастроэнтерологу,  затем тот перебросил мужчину к проктологу, проктолог к неврологу, а невролог почему-то посоветовал обратиться к кардиологу.

Но вывод  всех специалистов был один и тот же -- необъяснимые боли. 


***


В четыре часа начало светлеть, проснулись птицы, и мусоровоз во дворе с грохотом опустошал баки. 

Лизе за ночь едва удалось поспать больше получаса. Едва она прикрывала глаза, как ей казалась, что Марк зовёт её. 

Все два месяца, которые они жили вместе, Марк болел. Он не говорил своей возлюбленной что с ним, только пугал.

– А я и не знаю сколько мне жить осталось, возможно что... – и  мужчина весело напел похоронный марш.

Лиза, всегда считала себя преданной женщиной, и, встретив Марка, она всеми силами пыталась доказать это. Частенько её вечера проходили в коридорах поликлиник. Она ждала, когда уже наконец будет поставлен диагноз. Ведь когда знаешь от чего лечиться, шансов поправиться куда больше. Но со временем ситуация не прояснялась. Мужчина сам пытался разобраться в своём недуге и покупал новые медицинские справочники. 


Каждую ночь Марк будил свою девушку, жалуясь на боль в животе. Лиза бежала к аптечке за обезболивающими, какое-то время слушала стоны, а потом до утра не могла уснуть. И вот уже неделю без сна, девушка находилась почти в невменяемом состоянии.  Иногда ей удавалось прикорнуть на работе, пока никто не видит. В конце концов Лиза не выдержала и, придя домой, сгребла свои вещи в дорожную сумку.


– Прости! – сказала она Марку, закрывшему собой дверь.  – Я оказалась совсем не сильной женщиной.

Марк что-то говорил, махал руками, умолял остаться, но Лиза, не обращая внимания, двигалась к двери.

В отчаянии Марк крикнул ей в след. 


– Ну давай хоть поговорим! Ну подожди, хотя бы пока я поправлюсь.

Девушка ускорила шаг и как сумасшедшая хохотала, спускаясь по лестнице,

– Ты иппохондрик, Марк, здоровый как бык иппохондрик!


Марк горевал недолго. Какое-то время, конечно, он бегал и рассказывал о страшном предательстве, которое ему довелось пережить. Но вскоре в аптеке ему подмигнула молоденькая кассирша, и уже со следующего дня мужчина стал приносить ей букеты. А через две недели Марк пригласил новую пассию разделить с ним быт. 


***


В начале марта Марк взял измором районного врача, и тот выписал направление в профильную клинику на обследование кишечника. Но оно ничего не выявило. 

И врач очередной раз выписал антидепрессанты.


– Всё! – крикнул Марк, пересекая порог квартиры. – Клава, они мне сказали, что я псих! Теперь меня закроют в дурке.

Девушка выбежала из комнаты.

 – Не может быть! Они … они просто идиоты! – Клава всем телом прижалась к мужчине. 

– А вот так. Скоро пойду психиатрам сдаваться!


Клава всей душой желала помочь. Про себя она решила, что будет с любимым до конца, и санитарам Марка не сдаст.  Она села изучать медицинские форумы и читала статьи. Девушка, наслушавшись рассказов о врачах, уже не верила в официальную медицину и решила обратить внимание на целителей и экстрасенсов. 


***

Марк пришёл в офис экстрасенса Опала- Индиго, потомственного мага,человека-рентгена, целителя, магистра янтарной звезды, единственного представителя бриллиантовой расы на земле, в скептическом настроении. Мужчина всегда считал себя человеком крайне образованным, начитанным и в магию никогда не верил. Прийти его уговорила девушка. Клава плакала ночами и умоляла посетить целителя, говорила, мол, это -- их последний шанс.  Марк сломался и теперь хитро посматривал на человека в чёрной мантии. 


– Эй, милый человек, да на тебе порча! – целитель вглядывался в лицо Марка и водил рукой, как мим по невидимому стеклу.

Мужчина улыбался, и ему было скорее интересно, чем это закончится.

Колдун подошёл ближе и начал ощупывать воздух вокруг Марка. Вдруг он отдёрнул руку и заявил.

– Всё гораздо хуже, чем я думал, –  взмахнул руками, будто отряхнул их от чего-то, – У нас тут негатив, и, возможно, проклятие по родовому дереву, – маг ткнул пальцем в хрустальный шар.  – Вот ещё некротическую связь углядел. 

Марк в голос хихикнул и снисходительно посмотрел на мужчину.

– Это всё?

Целитель не растерялся и загадочно произнёс. – Почистить нужно родовое дерево, особенно верхние ветки. 

Затем маг принёс блюдечко с двумя куриными яйцами.

– Сейчас я проведу анализ вашей кармы. – зажёг благовония, от которых у Марка защипало глаза.

Затянув мантру, ведун стал махать над головой пациента ножом и яйцом. 

Марк чувствовал себя крайне некомфортно, он боялся, что его нечаянно поранят. 

– Сейчас пойдет тепло по телу – шепнул маг.

– Не думаю.

Под конец маг разбил яйцо, и из него на пол полилась чёрная жижа.

– Ну вот видите, ваша аура загрязнена. Нужна чистка  и как можно скорее. За один сеанс, конечно, всё не исправишь. Рекомендую пройти три круга магической работы.

Марк не мог поверить своим глазам, перед ним  свершилось чудо. И он страшно испугался. Его устои покатились в пропасть при виде чёрной массы, вытекшей из скорлупы.

– Ну так что? – маг сел за стол и принялся что-то записывать, совсем как врачи в районных поликлиниках – Будем лечиться?

Мужчина активно закивал головой и направился к кассе.


 ***


За следующие месяцы магической терапии Марку и впрямь стало лучше. Боли становились всё реже, спать он стал лучше. После каждого сеанса благодарил Клавдию за то, что уговорила его на пробный сеанс у потомственного мага Опала-Индиго,человека-рентгена, целителя, магистра янтарной звезды, единственного представителя бриллиантовой расы на земле. Иногда Опал просил приходить на сеансы вдвоём, говорил, чтобы понять, как циркулирует энергия между ними. 

– Скоро, скоро я вас вылечу. Так, осталось всего пару родовых веток почистить, и всё. Ну может, изгнать ещё пару сущностей.

Клавдия записывала каждое слово мага и прикрывала глаза, когда он махал перед ней руками.

– А вот надо бы ещё подключить канал удачи.

Маг стряхнул руки и с улыбкой произнёс:

 – Ох, дорогие мои, это займёт буквально несколько сеансов.