Helless

1. Марина и « ̶к̶а̶б̶а̶ч̶к̶и̶ огурцы по 100 рублей»

Подруги из посёлка, где я всё детство каждое лето проводила с мамой и бабушкой и куда приехала погостить после окончания универа, взяли меня на «слабо».

— Окончила университет экономики и права, а сможешь ли ты продать хотя бы мешок кабачков? — подтрунивали они, глядя на мою городскую, «папину» выправку.

Мы сидели на веранде в плетёных креслах и пили чай. Просто разговаривали, вспоминая детские годы. Но подругам вздумалось провести меня через свой хитрый квест. Они притащили мешок кабачков и поставили передо мной.

Таня-Лисица, рыжая и хитрая, в шортах и стареньких кедах, упёрла руки в бока и смотрела на меня так, будто я уже проиграла. Ульяна-Поляна и Ира-Берёза в своих цветастых сарафанах на лямках переглядывались и прятали улыбки. А я сидела перед ними в сиреневом брючном костюме и туфлях на каблуках — вся из себя городская, с длинными волосами и дипломом, который пока что умел только красиво пылиться на полке.

Перед «выступлением» я тщательно подготовилась. Теперь я стояла на обочине загородного шоссе под палящим июльским солнцем, чувствуя себя одновременно и авантюристкой, и полной дурой. Подруги, напутствуя меня в это рискованное предприятие, заботливо сунули в багажник мешок с цукини и новенькую табличку «Кабачки, 50 ₽»; я достала её и поставила рядом с мешком.

Место выбрала типичное для такого «бизнеса»: широкая асфальтовая лента, убегающая вдаль, запылённая обочина, поросшая жухлой травой и репейником, да редкие кусты. Сзади уходили в сторону деревни, веяло ароматом луговых трав, нагретой землёй и полынью. Машины пролетали с гулом, оставляя за собой вихри горячего воздуха. Стоять здесь было и скучно, и волнительно одновременно — будто на самой окраине мира, где моя прошлая, упорядоченная жизнь сталкивалась с этой стихийной, почти озорной реальностью.

— Ты в этом поедешь? — спросила Таня, окинув взглядом мой костюм перед тем, как я рванула сесть за руль.

— А что такого? — я поправила воротник. — У нас в городе даже на рынок так ходят.

— На рынок, может, и ходят, — усмехнулась Ульяна. — А на трассе тебя за привидение примут. Или за дочь олигарха, которая заблудилась.

— Тогда купят быстрее, — парировала я, но мой ответ вызвал лёгкий дружеский смех.

Тогда я вернулась в дом, заплела свои светлые от природы длинные волосы в тугую косу. Достала из чемодана простенький, но яркий цветастый сарафан на лямках, слегка потрёпанный на вид — специально для антуража. На голове — надвинутая на лоб бежевая бейсболка. На ногах — поношенные кеды с прошлого приезда. В общем, полное перевоплощение в типичную сельскую девушку, которая только что вылезла из огорода. Рядом, на краю обочины, скромно притулился мой небольшой, но шустрый хэтчбек серебристого цвета — единственная городская «зацепка» во всём этом деревенском ансамбле. Он молчаливо ждал за кустами, став частью пейзажа.

Первые пару часов торговля шла… скажем так, подтверждая мои худшие опасения. Диплом юриста-экономиста не помогал ни привлечь покупателей, ни убедить их, что зелёные продолговатые плоды — это must-have сезона. Машины проносились мимо, никто даже не притормаживал. Я начинала терять надежду и уже мысленно готовила речь для капитуляции перед подругами, пока не обнаружила в кустах старую, облупившуюся табличку: «Огурцы, 100 ₽». Посмеявшись над абсурдом, я поставила её рядом с мешком. «Почему бы и нет?» — подумала я. Если уж продавать, то с юмором! А вдруг сработает? А табличку «Кабачки, 50 рублей» отнесла обратно в багажник.

И вот когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в персиковые тона, а мои ноги начинали ныть от долгого стояния, на горизонте появилась машина. Тёмно-серая Audi, стильная, стремительная, явно не местного разлива. Она притормозила прямо напротив меня. Из окна выглянул молодой мужчина лет двадцати четырёх-пяти — типичный городской житель, да ещё и явно успешный. Брюнет с короткой аккуратной стрижкой. Но больше всего он поразил меня своим видом: на фоне пыльной обочины и моего деревенского наряда он выглядел неземным — в идеально сидящем деловом тёмно-синем костюме и белоснежной рубашке. Как он умудрился в такую жару остаться таким свежим? Запомнились и глаза — карие, внимательные, с лёгкой искоркой иронии или усталости, сложно сказать. Именно такие обычно мчатся мимо, даже не взглянув на «деревенских торговцев».

Но этот остановился. Я замерла, чувствуя, как колотится сердце от неожиданности и азарта. Он опустил стекло, на секунду задержал взгляд на мне, потом вышел из машины, поправил пиджак и неторопливо направился к мешку.

— Это точно огурцы? — спросил он, скептически разглядывая зелёные плоды. Я сдержала смешок. Ну конечно, цукини размером с небольшую дыню сложно принять за огурцы! Но разве это повод сдаваться?

— У вас есть дача? — парировала я, не теряя времени.

Он нахмурил густые брови, явно не ожидая такого вопроса. В его взгляде промелькнуло недоумение.

— Нет, — ответил он коротко, но без раздражения.

Мужчина всё ещё смотрел на мешок, но я заметила, как его взгляд на секунду скользнул выше — туда, где под вырезом сарафана прятались две очень аппетитные «дыньки». Совершенно не овощные. Я смело расправила плечи. Пусть смотрит. Сарафан я надела не просто так.

Я широко улыбнулась, стараясь выглядеть максимально убедительно и по-деревенски просто:

— Тогда это точно огурцы.

Кажется, моя реплика его удивила и даже слегка позабавила. Уголки его губ дрогнули. Он протянул руку, взял один цукини, повертел в пальцах — сильных, жилистых, явно привыкших не только к ручке и компьютеру. Возможно, тренируется в спортзале. Мне на секунду даже стало не по себе: а вдруг он сейчас скажет: «Девушка, вы меня за дурака держите?».

Но он не сказал, а просто пожал плечами и произнёс:

— Хорошо, беру всё. Сколько?

Внутри всё затрепетало от предвкушения победы.

— Отлично! — воскликнула я, стараясь не выдавать бурной радости. — Сто рублей за килограмм. Оплата наличными. Сейчас взвешу и разложу по пакетам.

Он усмехнулся, и в его карих глазах мелькнуло что-то деловое, знакомое мне по отцу и его коллегам:

— Наличных нет. По номеру переведу.

Мужчина достал телефон, и я уже открыла рот, чтобы продиктовать номер, как вдруг заметила, что он не в приложении банка, а в Гугле.

— Окей, Гугл, — произнёс он негромко, и я замерла. — Покажи, как выглядит огурец.

Я едва не поперхнулась воздухом. Он что, серьёзно?

Телефон тускло мигнул, на экране закрутился значок загрузки — и замер. Интернет за городом ловил плохо, открывались только приложения банков. Я это давно знала.

— Не грузится, — сказал мужчина с таким видом, будто это я виновата, что трасса далеко от вышек сотовой связи.

— Бывает, — выдавила я, чувствуя, что ещё секунда — и я рассмеюсь ему в лицо.

Он вздохнул — устало, по-деловому — и открыл приложение банка.

— Ладно. Верю на слово. Диктуйте.

Нет, я слышала, что городские мужчины часто социально неадаптированы. Но чтобы до такой степени... Бизнесмен, умеет зарабатывать, а в бытовой сфере — полный профан. Однако отсутствие интернета спасло моё положение.

Я продиктовала номер телефона, чувствуя, как внутри всё ликует.

— Марина Витальевна? — спросил он, и я подтвердила, а он тут же ответил: — Деньги отправлены.

На мой iPhone прилетело сообщение, и я вытащила его из кармана сарафана, чтобы посмотреть. Перевод пришёл от Антона С. Вот здесь я точно рисковала спалиться, но, слава богу, мужчина ещё смотрел на экран своего мобильного.

Сделка состоялась! Но победный танец на обочине решила отложить.

Пока этот мужчина набирал что-то ещё в телефоне, я не удержалась от комментария, глядя на его безупречный тёмно-синий костюм:

— Надеюсь, ваша жена останется довольна такими... огурцами. — Я едва не лопнула от смеха, произнося это.

Мужчина поднял на меня взгляд, и в его глазах мелькнула быстрая, едва уловимая тень.

— Это для мамы, — ответил он просто, но в его интонации было что-то, заставившее меня на секунду замолчать.

«Для мамы», — повторила я про себя. В его голосе не было той снисходительной нежности, которой обычно говорят о родителях. Было что-то другое. Благодарность? Боль? Я не успела разобрать.

Антон (как стало ясно из сообщения о переводе) аккуратно погрузил пакеты в багажник своей блестящей машины, стараясь, видимо, не запачкать костюм, и сел за руль. Перед отъездом включил телефон и бодро, с какой-то даже детской готовностью отчитался, наговаривая сообщение:

— Мама, я купил огурцы!

Я смотрела ему вслед, пока его машина не скрылась в вечерней дымке, превратившись в точку, и не могла перестать улыбаться. Я посмотрела на табличку «Огурцы, 100 ₽», потом на пустой мешок, потом на место, где стоял Audi. «Ну вот, — подумала я, — теперь этот мужчина будет думать, что в российской глубинке огурцы размером с дыню и растут прямо в мешках на обочине».

Спор с подругами я выиграла! А ещё… кажется, этот день подарил мне нечто большее, чем просто победу. Но об этом я подумаю позже. Сейчас же я была просто счастлива — от лёгкости момента, от неожиданного знакомства с этим серьёзным и немного забавным Антоном в тёмно-синем костюме, и от того, что жизнь снова оказалась полна сюрпризов.

Села в машину, включила зажигание и вдруг поймала себя на мысли, что давно не чувствовала себя такой… живой. После всей этой истории с бабушкой, после того, как мой бывший парень Егор исчез, я будто законсервировалась. А тут какой-то незнакомец, купивший кабачки под видом огурцов, — и на тебе.

Я уже развернулась, чтобы вернуться в дом за ключами от машины и поехать в больницу. Но взгляд упал на дырку в деревянном заборе от выпавшего сучка, из которой на меня смотрел уже знакомый глаз…

— Добрый день, соседушка, — поздоровался Егор, — могу войти? Дело есть.

Я глянула на наручные часы: 06:35. Время плюс-минус есть.

— Добрый день, Егор Васильевич, — ответила я, — заходите.

За забором под башмаками хрустнула ветка, и выпавший сучок в доске забора вернулся на прежнее место.

Невидимая на первый взгляд калитка в заборе открылась, и, осторожно переступая через связующую балку, стараясь не примять траву, вошёл Егор.

Он сразу глянул на место, где вчера стояла тачка с ковром, а потом резко повернулся ко мне.

— Тачку, значит, уже убрала? — хитро улыбаясь, спросил он.

— Ладно, говорите уже. Всё равно всё видели, так? — улыбнувшись, я развела руки.

— Видел-то я, видел. Дело не моё, конечно, но волнуюсь за нас всех. Ты же, как ушла с тачкой на свалку, так и пропала почти на час. Подумал, не случилось ли чего. Я туда. Пришёл, гляжу, а ты чего-то копаешься. Подумал, что ковёр приглянулся. Ну, думаю, мешать не буду, подожду. А ты из этого ковра мужика достала. Подмывало подойти помочь, но ты сама справилась. Подождал, пока тачку во двор закатишь, и домой пошёл.

— Так вот почему мне казалось, что за мной наблюдают, — рассмеялась я. — Ну, хорошо. А что дальше?

— Дальше я гадал, что мне со всем этим делать. Если не зовёшь на помощь, значит, и лезть не нужно. Потом приехала машина, суета в твоём дворе… А когда машина уехала, заглянул к тебе во двор. Не сразу, правда, нужда просто на двор выгнала…

— Ох, Егор Васильевич, — только и смогла сказать я.

— Не перебивай, я ещё не всё рассказал, — нахмурился сосед. — Сперва подумал, что твои гости просто уехали, а ты с этой своей находкой дома осталась. У меня там дальше, — сосед махнул рукой, — ещё один такой глазок в заборе есть. Гляжу, а по двору какой-то мужик ходит. Посмотрел тачку, ковёр пощупал. Дом обошёл, в окна позаглядывал… Шапочка у него на голове ещё такая чёрная, не понять, кто такой. Видать, мужик понял, что в доме никого нет, вышел в калитку и исчез.

— А вот это уже не очень хорошо, — сказала я, почувствовав, как поднялись волоски на руках под рубашкой.

— Но это ещё не всё, — сказал сосед, доставая из нагрудного кармана паспорт. — Вот это я нашёл в брошенной машине в лесу… Как раз накануне твоего приезда. Глянь, никого не напоминает?

Я взяла из мозолистых рук красную книжечку, открыла… и меня, словно кто-то обнял сзади, только что вошедший в жарко натопленный дом с мороза. Дрожащими пальцами я погладила фото мужчины с тёмно-русыми волосами, который смотрел на меня карими глазами.

— Веденеев Руслан Артёмович, — прочитала я вслух... — 33 года… женат. — И где вы говорите, нашли эту машину?

Сосед повернул голову в сторону леса, почесал затылок, а потом выдал:

— Ты бы мне подкинула за информацию. Так, немного, по-дружески, на мешок сахара. Я опару хочу поставить. Курочки у меня. Сгоню сомогоночку и на корма обменяю… А тебя яйцами свежими буду угощать…бесплатно.

— Шантажист и вымогатель, — ответила я, не отрывая глаз от фото в паспорте.

— Нет, Люда, я просто пенсионер, — ответил Егор. — А машина там дорогущая.

— Я дам вам денег на два мешка сахара. Показывайте.

— Ты, давай, выкатывай свою машину, путь не близкий, — кивнул сосед в сторону гаража. — Нам туда ехать придётся.

— Хорошо, — ответила я, — только мне в больницу нужно попасть к восьми утра.

— В больницу? — испуганно отшатнулся сосед. — Так эта кровь на ковре, то, что я думаю? Сильно мужик пострадал?

— Операцию сделали, — ответила я, поднимаясь по ступенькам и входя в дом. — Черепно-мозговая травма и сильный болевой шок с вре́менной потерей памяти. Но всё обошлось…вроде бы... Меня помнит…Заходите.

Он кивнул и, переступив порог, на мгновение замер, бегло окинув взглядом прихожую. Его нос вздрогнул, улавливая тот самый сладковато-металлический запах, который уже въелся в моё сознание, — запах крови, приглушённый мылом и бытовой химией. Он ничего не сказал, но взгляд стал другим — не любопытствующим, а оценочным, отеческим.

Я рванула было в ванную, но он двинулся следом, как тень. Его глаза сразу нашли улики: оцинкованное корыто, где темнела вода над дорогим костюмом, и пластиковый таз — с рубашкой и прочими вещами.

— Погоди, — мягко, но твёрдо остановил он меня. — Не тронь.

— Я просто... Они очень дорогие, — сжалась я, чувствуя себя пойманной школьницей. — Их нельзя просто так...

— Я вижу, что дорогие, — Он потыкал пальцем воздух в сторону корыта... — Шерсть, шёлк. Их, дура, если не знать, только испортить. Холодная вода, специальный порошок... Всё это можно в порядок привести.

Я смотрела на него, и во мне боролись недоверие и безумная надежда. Мне так хотелось спасти эти вещи. Спасти его вещи. Часть того налаженного, роскошного мира, из которого он выпал.

— Ладно, — Егор вздохнул, приняв решение. — Сначала мы с тобой едем смотреть на машину. Вещи я сам в порядок приведу, и здесь... — он повёл носом, — следы отмою. Чтобы духу чужого не осталось. Поняла? Ключи только от дома оставь.

В его словах была такая непоколебимая уверенность, что мне оставалось только кивнуть.

— А ковёр? — вдруг вспомнила я.

— И ковёр потом в одно место уберу. В горную расщелину. Там ему и лежать. Безвозвратно.

— Хорошо, — согласилась я, выходя из ванной. — Ещё нужно собраться. Спала мало, нужно кофе в термос налить, чтобы по дороге за рулём не уснуть. И успеть заехать купить костюм санитарки, чтобы не привлекать внимание в больнице.

— Постой, — остановил мою суету с термосом и банкой кофе Егор, — магазин медицинской одежды откроется в девять, а то и десять. Возьми что-нибудь из шкафа Аллы Ивановны, свекрови своей покойной.

— А…, — обернулась я.

— Ты ничего о своих свёкрах не знаешь?

Я только помотала головой.

— Так, она последние десять лет санитаркой работала. Худющая была, как ты… Отказывалась дома на пенсии сидеть. График удобный и среди людей бывала и дома всё успевала… Эх. Там этот ковид и подхватила.

— Только у меня наличные в машине остались, в бардачке, — сказала я, сняв с крючка сумочку и заглядывая в кошелёк.

— Та, брось. Выедем со двора, тогда и до денег будет. Где кофе? Я тебе термос организую. Иди выбирай себе форму.

Я пришла в себя на пассажирском сиденье. Голова гудела, тело было ватным, непослушным. За окном мелькали огни ночной трассы. Машина неслась куда-то с бешеной скоростью.

— Проснулась, мышка моя серенькая? — его голос прозвучал рядом, сладкий и страшный, как яд.

Я дёрнула ручку двери — она была наглухо заблокирована. Предусмотрительный гад, специально установил этот чёртов детский замок «для моей же безопасности».

— Не суетись. Уже ничто не спасёт тебя от тебя самой. Ты ведь всегда была склонна к депрессиям, да, Людочка? После моей… гибели… — он фальшиво вздохнул, и от этого звука меня передёрнуло.

Лёня говорил спокойно, почти ласково, и каждое слово впивалось в кожу ледяной занозой.

— Я же тебе оставил в наследство квартиру, деньги на счетах. Даже дом своих покойных родителей. Казалось бы, живи да радуйся. Ан нет. Ребёнка твоя утроба не удержала, но это уже твоя вина. Нечего было так сильно себя накручивать на моих похоронах.

Он бил точно в больное, в самое незажившее. Лёня знал все слабые места.

— Но нет! Мало тебе было играть в безутешную вдову! Ну зачем тебе нужно было лезть на свалку и откапывать этот криптокошелёк?! — его голос впервые сорвался на крик, и в нём плескалась настоящая, дикая ярость. — Золотоискательница, твою мать! Если его там закопали, значит, так нужно! Чего было лезть?! Ты всё испортила! Весь мой гениальный план!

Он резко ударил ладонью по рулю, и машина дёрнулась.

— Я так красиво всё подстроил… И мой конец, и его конец… А ты… ты всё раскопала. В прямом смысле. Теперь мне придётся убирать и тебя. К счастью, твоя биография сама просится в некролог. «Не справилась с потерей мужа и ребёнка… Свела счёты с жизнью». Поэтично, не правда ли?

— А вот мы и приехали, Людочка. Это одна из элитных высоток твоего нового парня, — Лёня прыснул от смеха, — чтобы твоё «самоубийство» выглядело логично — от несчастной любви к богатому покровителю. Он ведь твой крипто-покровитель, да?

— Ты ненормальный, — вырвалось у меня, — Розу ты тоже убил?!

— Розу убило нежелание её мужа принять решение о новом перспективном сотрудничестве, — зло бросил Лёня.

Вытащив меня из машины, он с железной хваткой впился мне в руку выше локтя. В ту же секунду я почувствовала холодное круглое дуло, упёршееся мне в бок, под ребра.

— Один звук, одно движение — и первая пуля полетит в голову охранника, — его шёпот был беззвучным, как шипение змеи. — Вторая — в тебя. Не испытывай судьбу. Ты же знаешь, без пистолета и хлороформа ты бы мне здесь же накостыляла. А я этого не люблю.

Только после этого его лицо преобразилось — появилась широкая, беззаботная улыбка, блеск в глазах. Маска идеального участника корпоратива была надета в мгновение ока.

Он толкнул дверь, и мы вошли в просторный холл нового, еще не потерявшего запахи дорогих отделочных материалов здания. На стенах из светлого мрамора мелькали огоньки светильников. Воздух пах лаком, бетонной пылью и деньгами, потраченными с размахом.

— Привет! Мы с корпоратива, девушка забыла ключи от дома, — бросил он охраннику на ресепшене уже обычным, весёлым голосом, не ослабляя хватки и не убирая ствол.

Тот лениво кивнул: «Не прописаны. Проходите, только паспорта оформим».

— Да без вопросов! Сейчас спустимся — всё оформим! Спасибо! — весело парировал Лёня, уже втягивая меня в холл.

Двери лифта закрылись за нами беззвучно. Идиллия спала с его лица мгновенно, как дешёвый грим. Он ткнул кнопку последнего этажа. Лифт с тихим гулом поплыл вверх. Он не смотрел на меня, уставившись на табло с меняющимися цифрами. В его профиле не было ничего человеческого.

— Ну что, мышка… — произнёс он наконец, не оборачиваясь. — Полетаем?

Мы вышли на крышу, и он, держа меня под прицелом, подошел к самому краю.

— Знаешь, Люда, преступники часто возвращаются на место преступления. И я не исключение, — Лёня начал расхаживать по крыше, словно на сцене, размахивая пистолетом. Его голос звучал приглушённо из-за шума ветра. — Понесло меня на ту свалку. Хотел убедиться, что «клад» надёжно спрятан. И что я обнаружил? Вандалы разграбили «гробницу фараона»! — в его тоне звенел сарказм, от которого похолодела спина. — Мало того — саркофаг, коим являлся дорогущий сирийский ковёр из кабинета мультимиллионера, — исчез.

Он сделал театральную паузу, пытливо глядя на меня, ловя мою реакцию.

— Тогда я решил пройтись по улицам, заглянуть во дворы. И, о чудо! Во дворе моих покойных родителей обнаружил тачку, а в ней… — Лёня развёл руками, запрокинул голову и залился неестественным, визгливым смехом. — А в ней — знакомый коврик! Не мог подумать, что ты, такая чистюля, полезешь на свалку. Интересно, что ты там забыла?!

Он резко крикнул последнюю фразу, и эхо разнесло её по ночному городу, будто его безумие заражало само небо.

— Нужно было сразу найти вас обоих и прикончить! Я кинулся во двор исполнять своё накатившее желание. Но дом оказался пуст и заперт. Пришлось убираться, пока меня не обнаружили те два старых хрыча — Егор и Игорь, военные пенсики-неудачники.

Лёня ловко вскочил на парапет, балансируя над пропастью. Меня бросило в жар. Одно неверное движение ветра — и он улетит вниз, увлекая за собой все свои чудовищные тайны.

— Кто мог тебе помогать? Гадать даже не пришлось. Конечно, наш добрый доктор Айболит — Генка со своей дрессированной мартышкой Светочкой! Я рванул в их клинику. Но — облом. За год докторишки успели перевестись. Земля не без добрых людей, — он подмигнул мне, будто мы были заодно. — Я нанял тех же пацанов, что любовно свернули тот самый аппетитный ролл из иранского ковра с начинкой из бизнесмена-киптовалютчика. И они нашли мне звёздную Пушкинскую парочку — Руслана и Людмилу — по следам доброго доктора.

Он кайфовал от самого себя, рассказывая это всё, стоя на самом краю.

— Первый удар решил нанести, сообщив Розе, где находится её непутёвый муж. Но ты уже успела перетянуть его на свою сторону. Как?! Он же при смерти был! А со мной строила из себя паиньку, которая до свадьбы — ни-ни…

— Ты чудовище, — произнесла я с такой ненавистью, словно передо мной и правда стоял не мой муж, которого оплакивала весь год, а кто-то другой, просто очень похожий.

— Я? Да. Чудовище. Наверное, — с совершенно другой интонацией произнес Леня, как безумец, к которому на мгновение вернулся рассудок. — Подстроил смерть брата-близнеца, чтобы бросить свою любимую беременную жену. Безумие — ты можешь сейчас сказать. А знаешь, почему я это сделал? Я же любил тебя, больше жизни. Боготворил…

— Тогда почему? — из моей груди вырвался крик, который эхо размножило и разнесло по всей крыше.

— Хочешь знать? Ну что же, перед смертью имеешь право. Антон или Антонио Мюррей, если быть точнее. Приехал в город по приглашению Руслана Веденеева. Чушь! — Лёня замолчал, поднял голову, а потом резко обернулся. — Это я должен был поступить на службу в эту компанию. Я! Но совершил глупость. Деньги и счастье любят тишину. Да, Людочка? А твой муж — дебил, — Леня ударил себя в грудь, — во время звонка своему единственному брату-близнецу поделился с ним радостью. Сказал, что нашел отличное место и, болван, назвал компанию. В тот же день Антон отправил своё резюме в Веденеевский центр, и его кандидатуру одобрили. И это был первый удар!

Леня спрыгнул с парапета и подошел ко мне так близко, что показалось, будто я слышу биение его сердца.

— Вторым ударом было узнать, что моя любимая жена беременна.

Он снова отошел и отвернулся, но лишь на секунду.

— Что? — прошептала я, и слёзы потекли по щекам, смешиваясь с каплями усиливающегося дождя.

Леня снова подошел ко мне и заговорил, глядя в глаза.

— А ты никогда не задумывалась, почему я настоял на ДНК-тесте? Вообще никаких мыслей в голову не приходило?

Мои губы дрожали, а мозг отказывался верить в то, что слышу.

— Я не обвиняю тебя, Людочка, нет. Всегда был уверен в тебе на все сто...

— Тогда почему? — сквозь слезы выдавила я.

— Ты болела гриппом, второй день. Высокая температура. А я — баран, вместо того чтобы остаться дома и ухаживать за больной женой, укатил в командировку.

Леня отвернулся и отошел, но, сделав два шага, снова повернулся.

— Я хотел заработать, чтобы отвезти нас на тот остров, картинку которого ты повесила над письменным столом. Чтобы там, под шум океанской волны, зачать нашего первенца.

— Но ты вернулся в этот же вечер, — даже не пытаясь поднять руку, чтобы вытереть слезы, произнесла я.

— Нет-нет-нет, моя хорошая. Я вернулся ровно через неделю, согласно купленному обратному билету. И меня сильно удивило, почему ты спрашиваешь, где я нашел ключи от квартиры и свой телефон. А потом еще и узнаю, что моя любимая мышка беременна.

Все, что еще теплилось в моей душе, покрылось инеем. В голове зашумело, а перед глазами пошли круги. Меня качнуло в сторону, и я схватилась за основные антенны.

— Ты хоть бы подумала, как я могу оказаться на пороге нашей квартиры, если несколько часов назад улетел на самолете.

Он приставил пистолет к своему виску, но тут же убрал его.

— Но Антон нашел в себе смелость и признался, что воспользовался тобой в моё отсутствие. Сказал, что у тебя был сильный жар и он не смог устоять. Что это просто случилось.

Мои пальцы, сжимающие основание антенны, заледенели. Уже и правда хотелось самой сброситься с этой крыши от такого позора.

— Мы и правда были сильно похожи. Я не обвиняю тебя и никогда не обвинял. А вот Антону поклялся отомстить. ДНК-тест показал стопроцентное совпадение… не с моим образцом, конечно же. И я задумал его убить, заняв его место.

Снова дулом пистолета Леня провел по своему лицу от виска к скуле.

— Роза была беременна от тебя, — не думая, произнесла я.

— Она могла быть беременна от кого угодно, — снова взорвался Лёня, — учитывая, как легко она раздевалась. Ты просто не знаешь её «послужной» список, не видела. А я видел. Марк Семёнович — отец наш добродетельный — прислал мне накануне, как её сбросили с крыши.

Леня снова взобрался на парапет крыши и развернулся, подставляя лицо под капли дождя, словно пытаясь остудить свою ярость. А потом снова обратил свой взгляд в мою сторону.

— А я ведь собирался вернуться к тебе, Людочка. Не как Леонид — видел, как ты попрощалась со мной на кладбище на годовщину похорон. Как Антон Мюррей. Залечить твои раны, так скажем. Но моя девочка тихо шла, шла, шла и тайну на свалке нашла…

— Ты следил за мной?

— Весь год. Доставщики продуктов каждый раз отзванивались и докладывали мне о твоем плачевном состоянии. Я узнал, где ты делаешь заказы, и нанял пацанов.

Снова спрыгнув с парапета, Леня подошёл ко мне.

— Тебе же вздумалось свозить телефон, свой и даже мой ноутбук, на проверку этому хакеру-шмакеру Захару, который обнаружил и удалил всё моё шпионское ПО. Дезинфекцию решила устроить.

— Откуда мне было знать? — крикнула я ему в лицо. — Ты поступил бесчеловечно.

— Бесчеловечно? — Лёня снова подошел к парапету и поднялся на него. — Ты уже спала с Веденеевым, так? Предала меня второй раз.

— И ты решил сбросить меня с крыши? — перебила я его, собрав всю свою волю в кулак. Внутри всё дрожало, но голос прозвучал твёрдо. — Не боишься, что здесь везде камеры?

— Камеры? — Лёня презрительно фыркнул, обводя рукой периметр крыши. — Не смеши! Это всё дешёвые муляжи! Видишь, даже лампочки…

Он не договорил. Его взгляд внезапно замер, уставившись в одну точку — на камеру, укреплённую на углу парапета. Она смотрела прямо на него. И в этот миг в её чёрном глазу вспыхнула крошечная алая точка. Холодная, безразличная, живая.

Я увидела, как его лицо исказилось. Не страхом — шоком, оскорбленной гордости. Потеряв равновесие от неожиданности, он отшатнулся, его нога по инерции сделала неверный, резкий шаг назад и зацепилась за едва заметный провод, тянувшийся по краю.

Всё произошло в полной тишине. Он не успел издать ни звука. Только его глаза, полные дикого непонимания, встретились с моими на долю секунды. А потом он исчез. Просто растворился в темноте за краем крыши, будто его и не было.

«Офелия! О нимфа! помяни

Грехи мои в своих молитвах.»

(Акт III, сцена 1, Гамлет. Шекспир)

Наступила тишина. Глухая, давящая, гулкая. Ветер, который только что пытался столкнуть меня следом за ним, теперь казался единственным, что ещё было живым на этой крыше.

Нет. Нет. Я тоже жива.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, вдохнула полной грудью ледяной, колючий воздух и заставила ноги оторваться от места. Первый шаг. Второй. Я подошла к той самой камере, из-за которой он сорвался. Её чёрный глаз всё так же смотрел на меня. Безразлично. Но я должна была верить, что за ним кто-то есть. Что этот красный огонёк — не просто лампочка, а моя связь с миром.

Я встала прямо перед объективом, выпрямила спину, отбросила со лба мокрые от дождя волосы.

— Если вы меня видите… если слышите… — мой голос прозвучал хрипло, но я заставила его звучать чётче. — Моё имя Людмила. Я женщина Руслана Веденеева. Он меня сейчас ищет. Очень ищет.

Голос снова дрогнул. Я сглотнула горький ком, подступивший к горлу, и продолжила, выговаривая каждое слово, как заклинание.

— Пожалуйста, позвоните ему. Немедленно. Его номер… 8(918) 34… Скажите, что меня похитили. Что я на крыше. Что я жива, невредима и жду. Жду, когда он заберёт меня отсюда.

Я отвела взгляд от камеры, посмотрела на пустой край парапета.

— Похититель… он был неосторожен. Сорвался. Всё зафиксировано. Эта камера… всё видела.

Я замолчала. Формально я сказала всё, что было нужно. Координаты, обстоятельства, призыв о помощи. Но внутри оставалась пустота, которую нужно было заполнить. Сказать главное.

Я наклонилась к камере ближе, будто это не объектив, а его ухо, и прошептала так тихо, что, наверное, микрофон не уловил. Но я должна была это сказать.

— Руслан… я люблю тебя. Я жду.

И после этих слов что-то щёлкнуло внутри. Паника, сжимавшая горло, отступила. Её место заняла усталая, но твёрдая решимость. Я сделала всё, что могла. Теперь нужно было просто дождаться.

Я мчалась по горной дороге в своём старом джипе, пахнущем кожей и мандаринами из бардачка. Радио хрипело, но мне был важен только ритм, словно пульс этого побега.

Отдых на горнолыжной базе оплатил профсоюз. Немного добавило начальство. Я до сих пор не могла поверить, что это не сон: три дня вдали от всего. Возможно, эта горная тишина поможет мне решить — оставаться в «СеверТрансПроекте», где я, инженер по логистике, всё чаще чувствую себя не на своём месте, или искать другую дорогу.

А ещё — это была железная отмазка. Я выключила телефон ещё на выезде из города. Здесь не было сети. Год после развода, а бывшая свекровь так и не успокаивалась: «Верни его, а то сопьётся!». Несколько раз рука поднималась её заблокировать. Потом. Всё — потом.

Ночью навалило снега, но фуры уже укатали трассу. Я могла бы ехать на корпоративном автобусе, но не представляла себя без своего железного коня. Всегда можно уехать, если что‑то не понравится. Эта мысль грела: свобода в кармане, ключ в замке зажигания, дорога — моя.

Солнце лениво выползало из‑за заснеженных верхушек гор и начало ослеплять. Я потянулась к солнцезащитным очкам на приборной панели — и в этот момент вписалась в первый крутой поворот.

И я замерла.

Ограждение по правому краю оказалось сбито. Прямо в обрыв вели следы шин — свежие, отчётливые, словно рана на белом полотне. Вероятно, водитель не справился с управлением и улетел в пропасть. Причём совсем недавно. Сердце ударило чаще. Я проехала ещё немного и решила остановиться.

Кому это так не повезло?

Включила экран телефона — сети нет. Тишина вокруг стала густой, почти осязаемой. Только ветер шептал что‑то в кронах, да двигатель тихо постукивал под хрипы радио. Буксировочный трос мне мешал укладывать вещи, но я решила его не выкладывать. Как знала, что может пригодиться.

Вышла из машины. Холод тут же обнял меня, пробрался под воротник, заставил вздрогнуть. Я застегнула куртку доверху, натянула перчатки и подошла к краю пропасти. Ветер рванул волосы, забросил прядь на лицо — я нетерпеливо откинула её назад.

Внизу, упершись в валун, на небольшом выступе висел длинный, матово‑чёрный автомобиль. Судя по положению и характеру повреждений, он, скорее всего, перевернулся один раз, прежде чем застыл в этой неестественной позе. Машина выглядела чужеродно на фоне первозданного снега. Даже в своём искалеченном состоянии она дышала дорогой, недоступной мощью.

Снег вокруг усыпан битым стеклом. Дверь со стороны водителя оказалась распахнута, и в проёме виднелся локоть — в тёмном пиджаке. Из‑под манжеты белой рубашки по безвольно повисшей кисти тонкими струйками стекала кровь. Внутри сидел мужчина‑блондин; скорее всего, его удерживал в кресле ремень безопасности.

Внутри всё похолодело.

— Эй! — крикнула, сама не зная зачем. Голос утонул в безмолвии гор.

Сделала шаг ближе, осторожно заглянула вниз. Сердце колотилось где‑то в горле.

«Вызов полиции. Нужно вызвать полицию», — мысленно повторила я, но телефон по‑прежнему показывал, что сети нет.

Оглянулась на свой джип. Трос. Перчатки. Охотничий нож в бардачке. Я не герой, не спасатель, но стоять и смотреть, как кто‑то, возможно, нуждается в помощи, не буду.

Спустилась на пару выступов вниз, цепляясь за камни. Снег хрустел под ботинками, каждый шаг отдавался эхом. Порода осыпалась под ботинками. Ветер свистел в ушах, будто пытался остановить.

— Эй! Вы меня слышите? — снова крикнула, уже ближе.

На этот раз локоть дрогнул. И на секунду я застыла на месте.

Потом — медленное движение. Голова приподнялась. Лицо, бледное в царапинах, повернулось вверх. Глаза — поблёкшие, испуганные — встретились с моими.

— Помо… — голос сорвался, но смысл был ясен.

Я достала трос и привязала его к буксировочному крюку машины. Крюк был вкручен в резьбовую проушину в передней части джипа — под пластиковой заглушкой на бампере. Я нащупала и аккуратно поддела заглушку, чтобы добраться до металлического кольца болта. Руки дрожали, но движения оставались чёткими — будто тело знало, что делать, даже если разум ещё не до конца осознал происходящее.

— Держитесь! — крикнула ему. — Я сейчас спущусь!

Он кивнул. Или мне показалось, что кивнул.

Я затянула узел, проверила прочность. Ветер рвал куртку, снег летел в лицо, но я уже не чувствовала холода. Только бешеный ритм сердца и одна мысль: «Успею».

Спускалась медленно, чувствуя, как под ногами крошится порода, засыпанная снегом. Каждый шаг как испытание. Когда я, наконец, достигла выступа, мужчина по‑прежнему сидел за рулём. Он изо всех сил пытался расстегнуть ремень безопасности, но движения были скованными — в левом плече торчал осколок стекла, а лицо искажала гримаса боли.

Не теряя времени, я достала охотничий нож. Осторожно приблизившись, разрезала ремень.

— Не торопитесь, — сказала, протягивая руку. — Я помогу.

Он ухватился за мою ладонь. Пальцы холодные, дрожащие, но живые.

— Спасибо, — прошептал он. — Я… я не думал, что…

— Потом, — перебила я. — Сейчас нужно выбраться.

Он бросил взгляд на своё левое плечо, пальцами нащупал торчащий осколок и резко выдернул его. Через ткань пиджака тут же проступило алое пятно, постепенно расползаясь по тёмной материи. Он даже не вскрикнул — лишь шумно выдохнул сквозь стиснутые зубы, на мгновение зажмурившись от боли.

Мы вместе подтянулись к тросу. Я закрепила его на поясе мужчины, потом на своём.

— Готовы?

Он кивнул, убрав руку с плеча. Даже сквозь пропитанный кровью пиджак было видно, как напряжены его мышцы — но он твёрдо выдержал мой взгляд, не выдав боли.

Я потянула.

Снег осыпался, камни скрипели, но трос держал. Шаг за шагом, мы поднимались. Каждый метр как победа. Когда, наконец, оказались на ровной поверхности, он рухнул на колени, дыша тяжело, с хрипом. Сразу же схватился за плечо: пальцы впились в пропитанную кровью ткань пиджака, а на лице проступила гримаса сдерживаемой боли.

Я села рядом, пытаясь унять дрожь в руках. Быстро огляделась, потом решительно расстегнула, вытащила свой ремень на брюках.

— Нужно остановить кровь, — сказала я, приподнимая его руку. — Терпите.

Не дожидаясь ответа, обвела ремень вокруг его плеча поверх пиджака и туго затянула, формируя импровизированный жгут. Ткань уже насквозь пропиталась кровью, но теперь поток заметно замедлился.

— Так будет лучше, — пробормотала я, закрепляя узел. — Теперь главное — не терять время.

— Вы… — начала я, но он поднял взгляд, и я замолчала.

В его глазах было что‑то, от чего внутри всё сжалось. Не только благодарность. Что‑то ещё. Что‑то, что я не могла назвать.

— Я… — он снова попытался встать, но ноги подкосились.

— Посидите, — сказала я, доставая из рюкзака бутылку воды. — Вам нужно отдышаться.

Мужчина взял бутылку, сделал глоток. Руки всё ещё дрожали, но он упорно сжимал пальцы, будто заставляя себя собраться.

— Как вас зовут? — спросила я, сама не зная зачем.

— Денис, — ответил он, глядя мне в глаза. — А вы?

— Тамара.

Ветер стих. Солнце поднялось выше, осветив наши тени на снегу. И в этот момент я поняла: отдых на горнолыжной базе только начинается. Но теперь он будет совсем другим.

Денис понемногу приходил в себя. Я оглянулась на висевший над пропастью чёрный автомобиль — тот едва держался, кузов медленно смещался вправо.

— У нас мало времени, — резко сказала я. — Нужно забрать ваши вещи, пока машина не сорвалась.

Он попытался подняться:

— Там… портфель с документами, рюкзак…

— Сидите, — остановила я. — Я сама.

Снова спустилась к выступу — на этот раз быстрее, почти скользя по насту. Добравшись до машины, первым делом схватила портфель. Кожа была мягкой и дорогой, на металлической застёжке виднелись стилизованные буквы «Л&П». Потом потянула к себе тёмно‑синий рюкзак. Огляделась — на сиденье лежал чёрный футляр, вероятно, с очками. Взяла и его.

За сиденьем приметила небольшую дорожную сумку — судя по всему, с личными вещами. Распахнула: внутри аккуратно сложен запасной костюм, несколько рубашек в упаковках и нижнее бельё. Схватила сумку, мысленно отметив, что это спасёт Дениса от необходимости ходить в окровавленной одежде.

Уже разворачиваясь, я заметила на полу небольшой кошелёк. Подняла — тяжёлый, явно с деньгами и картами. Не раздумывая, бросила кошелёк и футляр в сумку. Быстро надела рюкзак на плечи, перекинула сумку через плечо, а портфель повесила на запястье.

— Всё! — крикнула наверх. — Тяну!

Держась за трос, начала подниматься. Рюкзак плотно прилегал к спине, сумка давила на плечо, кожаный портфель на запястье затруднял движения. Денис, несмотря на боль, приподнялся и протянул руку, помогая мне взобраться на край. Я ухватилась за его ладонь — пальцы у него были холодные, но хватка твёрдая. Вместе мы отползли подальше от обрыва.

В тот же миг раздался скрежет металла. Автомобиль дрогнул, сорвался с валуна и, кувыркаясь, полетел в пропасть. Грохот камней, хруст ломающегося кузова — и тишина.

Мы переглянулись.

— Если бы не вы… — прошептал Денис, глядя туда, где только что висела его машина.

Я промолчала. Только теперь, когда опасность миновала, почувствовала, как дрожат колени.

— Нам нужно добраться до базы, — сказала, наконец. — Там помогут. И вызовут спасателей.

Он кивнул, сжимая в руках портфель с инициалами его компании. Даже сейчас, измученный и раненый, он не выпускал его из рук. Свободной рукой осторожно потрогал сумку с вещами — будто убеждаясь, что хотя бы часть его имущества спасена.

— Спасибо, Тамара. Правда… спасибо.

Я лишь махнула рукой. Впереди ждала дорога. И, кажется, куда более непростая, чем та, по которой я сюда доехала.