FoxiRockpoop

Иван Ургант, тот самый человек, который долгое время был «в телевизоре, но как бы не совсем», объявил о запуске собственного YouTube-канала под названием «Живой Ургант».

Да, именно живой. Видимо, чтобы ни у кого не осталось вопросов.

В первом ролике Иван по-классически невозмутим:

«Завели YouTube-канал. Решили одними из первых. Будем выкладывать всё, что выкладывается».

Это звучит как философия эпохи: не контент — а метаконтент. Выложим то, что уже выложилось.

На канале обещают публиковать видео из поездок и выступлений 2025 года. Формат — «без галстука, без телепульта, но с лёгкой дорожной усталостью». Первая запись скромно называется «Ургант удивил даже близких». Ну хоть кого-то ещё можно удивить в 2025-м — уже неплохо.

Напомним: после известной истории с чёрным квадратом и словами «Страх и боль. НЕТ ВОЙНЕ» шоу «Вечерний Ургант» тихо исчезло из эфира, а вокруг имени ведущего началась долгая и неловкая пауза. Настолько долгая, что, по слухам, некоторые «уважаемые люди» даже просили о его «реабилитации».

Теперь — никаких прайм-таймов, никаких больших студий. Только камера, дорога, жизнь и YouTube.
Телевизор может пока полежать. В горизонтальном положении.

Ну что, пикАбу, ваш ход:
— это камбэк, побег или нормальная эволюция?
— YouTube как новая сцена — свобода или запасной выход?
— и главный вопрос: «Живой Ургант» — это про канал или про нас?

В разделе о дизайне и промышленности приводятся примеры бытовой техники, транспорта и игровых автоматов. Упоминаются пылесосы «Чайка», мотороллер «Вятка», автоматы «Морской бой», которые, по мнению авторов, создавались на основе зарубежных образцов.

Отдельная часть посвящена музыке, прежде всего советскому року. Авторы проводят чёткое разделение между официальной эстрадой и андеграундом, таким как «Аквариум» и «Зоопарк», утверждая, что заимствование западных форм было для этих музыкантов способом обучения в условиях информационной изоляции.

В разделе об изобразительном искусстве соцреализм представлен как система строгих канонов. Работы Герасимова, Бродского и Мухиной описываются как примеры художественной повторяемости, где индивидуальность отступала на второй план.

Наконец, затрагивается тема авторского права. Подчёркивается, что до 1973 года СССР не входил в международную систему копирайта, что формировало иную культуру обращения с произведениями.

На первый взгляд статья производит впечатление серьёзного исследования. Но при более вдумчивом чтении становятся заметны определённые перекосы.

Какие вопросы возникают при чтении

Проблема не столько в выбранной теме, сколько в расставленных акцентах, тоне и том, о чём авторы предпочитают умолчать.

Во-первых, заметно смещение фокуса. Вместо разговора о феномене массовой художественной культуры, доступной миллионам людей, внимание концентрируется на поиске прототипов и аналогий. Это напоминает ситуацию, когда инженера оценивают не по тому, насколько надёжную и доступную вещь он создал для общества, а исключительно по тому, использовал ли он известные патенты. В таком подходе теряется социальный и культурный смысл явления.

Во-вторых, практически игнорируется исторический и мировой контекст. Изучение, адаптация и доработка лучших зарубежных образцов были и остаются нормальной практикой во многих странах. На этом строился технологический и культурный рост целых государств. В статье же подобный подход подаётся как специфическая и чуть ли не ущербная особенность именно советской системы.

В-третьих, бросается в глаза выбор примеров. Акцент на андеграундной рок-сцене и её проблемах с официальным признанием создаёт ощущение, будто именно она и определяла лицо советской музыки. При этом за кадром остаётся огромный пласт официальной культуры, действительно любимой и востребованной. Это опера и балет, симфоническая музыка, эстрадные песни, музыка к кинофильмам, которые формировали общий культурный код страны.

Наконец, есть и философский момент. Авторы справедливо отмечают, что советская модель авторства отличалась от западной. Однако дальше из этого делается вывод о её неполноценности с точки зрения современных рыночных критериев. В итоге коллективный опыт и идеологическая задача как ориентиры творчества оказываются менее значимыми, чем индивидуальное авторство и коммерческая выгода.

Контекст публикации и возможные цели

Любой аналитический материал, особенно вызывающий резонанс, важно рассматривать в контексте. Статья размещена на платформе, которая одновременно продвигает коммерческие образовательные продукты, а именно Школу современного искусства Лени Сморагдовой.

Отсюда возникают вполне логичные вопросы. Является ли это независимым историко-культурным исследованием, которое просто совпало по времени с рекламой курсов? Или же перед нами способ привлечения внимания к собственной платформе через провокационный и дискуссионный контент на чувствительную тему?

Маркетинговая логика часто строится по принципу «обозначь проблему и предложи решение». В данном случае читателю может ненавязчиво внушаться мысль о том, что привычное понимание советского искусства якобы ущербно, а для правильного восприятия современного творчества требуются специальные знания, которые как раз и предлагаются на соответствующих курсах.

Вместо вывода

Дискуссия, запущенная этой публикацией, на самом деле выходит далеко за рамки искусствоведения. Речь идёт о столкновении разных систем ценностей.

С одной стороны, это система, в которой искусство рассматривалось как массовое, идейное и доступное, ориентированное на коллектив и общие смыслы.

С другой стороны, это система, где во главу угла ставятся индивидуальность, коммерческий успех и юридическая защита интеллектуальной собственности.

Оценивать первую исключительно по меркам второй методологически неверно. Это примерно то же самое, что упрекать холодильник за то, что он не умеет жарить котлеты.

Советское культурное наследие сложно, масштабно и противоречиво. Оно действительно требует вдумчивого и уважительного анализа, а не сведения всего разговора к вопросу о том, кто у кого и что заимствовал. Такой анализ должен учитывать и достижения, и ограничения эпохи, избегая как безусловного восхваления, так и огульного отрицания.

Источник для самостоятельного ознакомления и формирования собственного мнения: Плагиат в СССР в искусстве: копирование, соцреализм, авторское право

А вам как кажется, возможен ли в принципе непредвзятый анализ советского культурного наследия в современном мире? Или любая оценка будет нести на себе отпечаток сегодняшних идеологических или коммерческих установок?

Фильм, который научил нас трём важным вещам:

1. ребёнок может выжить без родителей,

2. взрослые — крайне неорганизованные существа,

3. Новый год — это когда дом большой, а ты в нём главный.

Это кино не про ловушки и бандитов. Оно про абсолютную детскую свободу, о которой взрослые мечтают до сих пор. Каждый раз смотришь и думаешь: «А ведь он был счастлив… пока не вернулись».

2. Отпуск по обмену

Идеальный фильм для всех, кто в декабре говорит:
«Хочу исчезнуть. Желательно в другой стране и с камином».

Красивые дома, красивые люди, красивые переживания — и абсолютная вера в то, что новая любовь может начаться 31 декабря. Немного наивно? Да. Но Новый год вообще не про реализм.

3. Привет семье!

Если вам кажется, что ваша семья странная — просто пересмотрите этот фильм.

Тут Новый год не про мандарины, а про нервы, тайны, старые обиды и попытку выглядеть приличными людьми, когда всё идёт не по плану. Очень жизненно. Очень смешно. Очень честно.

4. Рождество на двоих

Фильм для тех, кто говорит:
«Я не люблю романтические комедии» — и плачет на этом моменте.

Это история не про праздник, а про одиночество в праздники, которое почему-то чувствуется острее всего именно под гирлянды. И да, он неожиданно трогательный. Почти терапия.

5. Ёлки (первая часть)

Можно сколько угодно иронизировать, но первая часть “Ёлок” — это культурный феномен.

Она про веру в людей, цепочки добрых поступков и ощущение, что страна в этот момент дышит синхронно. Потом было по-разному. Но первый фильм — честный и тёплый. И спорить с этим сложно.

6. Вечера на хуторе близ Диканьки

Когда Новый год был немного мистический, немного страшный и очень уютный.

Чёрт, мешки, снег, песни — и ощущение, что праздник это не шоу, а настоящее волшебство, которое может случиться где угодно. Даже на хуторе. Даже с чертом.

7. Карнавальная ночь

Фильм, где Новый год — это надежда на лучшее будущее.

Музыка, молодость, энергия, вера в то, что скучные взрослые проиграют, а праздник победит. И каждый раз смотришь — и хочется верить, что так будет всегда. Хотя бы раз в году.

8. Со мною вот что происходит

Самый тихий фильм в этом списке.

Он не кричит, не шутит, не заигрывает. Он просто про одиночество, которое вдруг становится теплее, если рядом оказался кто-то живой. Смотреть лучше поздно вечером, когда всё уже убрано и никто не мешает думать.

9. Сирота казанская

Фильм про Новый год без глянца, но с душой.

Про людей, которые случайно становятся семьёй. Про тепло, которое не планировали, но получили. Очень по-человечески. Очень по-нашему. И почему-то всегда цепляет.

10. Приходи на меня посмотреть

Фильм, который смотришь — и хочется позвонить маме.

Он про возраст, про любовь, про страх остаться одному и про то, что чудо не имеет срока годности. Просто оно приходит тише, чем в детстве.

Новый год — это не идеальный праздник.
Это состояние, в котором мы на пару часов разрешаем себе верить в лучшее.

А теперь — ваша очередь.
Какие фильмы вы смотрите каждый Новый год?
Что обязательно должно быть включено, иначе «не то настроение»?
Давайте спорить, соглашаться и добавлять в список — ведь хорошие новогодние фильмы, как и праздники, лучше делить с другими.

Здесь всё построено на управляемом чуде. Спецэффекты, дизайн, цвета — всё подчинено одной цели: создать безупречную картинку. Девочку в этой системе берегли. Её окружали заботой и цифровыми декорациями. Её задача была не сойти с ума вместе с персонажем, а точно и красиво сыграть написанные эмоции. Получился дорогой, холодный и бесконечно далёкий от зрителя арт-хаус для масс.

Это кино потребляется. Его можно похвалить за операторскую работу, обсудить костюмы и забыть через день. Оно не оставляет зазубрин на душе. Оно — как очень талантливая, но бездушная инсталляция.

Часть вторая. Лена как открытая рана, или Прививка правды

А теперь перенесёмся в 1983 год. Площадка «Чучела». 12-летняя Кристина Орбакайте. Здесь не было «съёмок». Здесь было проведение социально-психологического эксперимента под руководством Ролана Быкова.

Быков не создавал безопасную среду. Он её имитировал, чтобы потом разрушить. Настоящий город (Таруса), настоящий холод, настоящие, не наигранные конфликты между детьми в кадре. Орбакайте здесь не играет страдание. Сквозь неё страдание проступает, как сквозь прозрачную кальку. Её глаза — это не «актёрский приём». Это документальное свидетельство того, как душа ребёнка сталкивается с немотивированной жестокостью мира.

Это кино не снимали — его добывали, как свидетельские показания под давлением. Оно построено на неуправляемой правде. И ценой этой правды стала почти реальная психологическая травма для юной актрисы. Её не берегли — ею жертвовали ради конечной цели. Цели — не развлечь, а вскрыть нарыв.

Это кино переживается. Его невозможно просто «посмотреть». От него хочется спрятаться, выключить, забыть — но не получается. Оно встраивается в личный опыт каждого, кто хоть раз был не таким, как все.

Анализ: Почему векторы судьбы расходятся?

Здесь кроется главное различие, определяющее судьбу произведения.

• «Алиса-2024» — фильм-симулякр. Он имитирует сложные эмоции (взросление, поиск себя, столкновение с абсурдом), но упаковывает их в безопасную, красивую обёртку. Он задаёт вопросы, на которые у него уже есть готовые, удобные ответы. Его функция — убаюкать, увлечь, позволить избежать настоящей рефлексии.

• «Чучело-1983» — фильм-диагноз. Он не имитирует, а препарирует. Он не даёт ответов — он вонзает вопрос, как занозу, прямо в нерв: «А твоя душа на чьей стороне?». Его функция — разбудить, растревожить, заставить заглянуть в самое неприглядное зеркало.

Девочка в первом случае — материал для создания прекрасного. Её можно заменить. Результат будет сопоставим.
Девочка во втором случае — единственный возможный проводник. Без этой конкретной боли в этих конкретных глазах фильм бы не состоялся. Она не материал — она субстанция.

Послесловие. О цене и ценности

Спустя годы Анна Пересильд стала сильной, умной, выдающейся женщиной, и её детская роль — лишь факт биографии. Кристина Орбакайте навсегда останется в массовом сознании Леной Бессольцевой — потому что она отдала этой роли не просто время и талант, а кусок своей детской психики.

Одно кино сделано, чтобы его любовались. Другое — чтобы его боялись. Страх — более сильная, липкая, долгосрочная эмоция, чем любование. Поэтому «Алиса» растворится в потоке контента, а «Чудело» будет стоять вечным укором, маяком и предупреждением.

Искусство, которое ничем не рискует, редко становится вечным. А вечным часто становится то, что рисковало всем. В том числе — душой ребёнка.

P.S. Это не осуждение Анны Пересильд или восхваление Кристины Орбакайте. Это констатация двух разных философий творчества: искусство как продукт и искусство как жертва. И наша, зрительская, вечная ностальгия по второму в мире, одержимом первым.

Может, это депрессия? Возможно. Но чаще это не клинический случай, а здоровая, ясная реакция трезвого ума на токсичный культ обязательной радости. Это бунт против сценария, где женщина — режиссер, декоратор, кашевар и массовка в празднике для других.

Так что делать, если традиционные рецепты не работают?

Забудь слово «должна». Ты не должна чувствовать восторг. Ты не должна ставить елку, если не хочешь. Ты не должна готовить оливье тоннами. Вычеркни «долг» из своего декабря.

Спроси себя не «Как создать настроение?», а «Чего я на самом деле хочу ОТ ЭТИХ КОНКРЕТНЫХ ВЫХОДНЫХ?». Тишины? Заказать суши и смотреть не «Щелкунчика», а криминальный сериал? Уехать одну в пустой городской квартире? Сделать марафон по сну? Это и будет твой настоящий праздник. Не исполнение роли, а акт самоуважения.

Разбери «праздник» на части и забери себе только съедобное. Не нравится идея «семейного» gathered? Собери свой «ковен» — подруг, которым тоже тошно от этого фарса. Устройте ужин, где можно ругаться, смеяться и говорить, как на самом деле все заебало. Это будет честно. А честность — единственная волшебная таблетка, которая еще работает.

Переверни традицию с ног на голову. 31 декабря — не точка сборки, а точка сброса. Выпей шампанского не за «новые мечты», а за то, что ты пережила этот год. Это немало. Это достойно тоста. Напиши список не целей, а всего, от чего ты отказываешься в новом году. От чувства вины, от непосильных обязательств, от надевания маски.

Как у меня с этим? Я объявила перемирие с собой. Я не ищу «настроение». Я договариваюсь с реальностью. Иногда мой праздник — это благотворительный перевод вместо ста килограммов ненужных подарков. Иногда — игристое вино в ванной в одиночестве. А иногда — я все же наряжаю елку, но делаю это не «для атмосферы», а потому что мне сейчас так захотелось, и украшаю ее не шарами, а серьгами из которых выросла.

Новогоднее настроение появляется не от гирлянд. Оно появляется в щели между «надо» и «хочу», когда ты разрешаешь себе занять в этой праздничной суете ту позицию, которая комфортна тебе. Даже если это позиция тихого, спокойного бойкота.

Потому что главное чудо — не в том, чтобы поверить в деда с бородой. А в том, чтобы перестать насиловать собственную психику в погоне за чужими сказками. И разрешить декабрю быть просто декабрем. А себе — просто собой.

Это и есть самая радикальная новогодняя революция. С которой я тебя и поздравляю.

Начнем с самого смешного и одновременно печального: автор утверждает, что его книга вовсе не о женской психологии, а о пустоте. Серьёзно?
Это как если бы я написала роман о "потерянном человеке" и заявила бы, что это не о людях вообще, а о пустоте между звёздами. Гендер персонажа имеет значение. Особенно когда ты описываешь проблемы, которые касаются исключительно женщин — а потом ставишь перед собой фальшивую позу всезнайки.

Автор лукавит, когда заявляет, что пол героя не важен. Ты выбрал женский персонаж, ты сознательно обострил восприятие этим образом, потому что ты понимал, как будет воспринята история с женщиной, которая «теряет себя». Не надо тянуть за уши свой «философский взгляд на экзистенциальный крах», если ты просто использовал женскую фигуру как инструмент. Ты ставил клише, а не раскрывал абстрактную концепцию «пустоты».

2. «Я не ненавижу героев, я просто патологоанатом»

Ой, сколько пафоса! «Я — патологоанатом, я просто описываю. Я не лечу, я не сочувствую!»
Да, конечно, давай побольше словечек, чтобы запудрить мозг. Это, знаешь, как приходить к кому-то в дом и говорить:

«Я не злюсь, я просто изучаю, как долго эта тараканья колония будет сидеть в своей трещине».

Ты, конечно, можешь называть себя патологоанатомом, но если ты не заставил читателя чувствовать что-то по отношению к твоим героям — это не значит, что ты интеллектуал. Это значит, что твои персонажи плоские как картон, и ты их оставил такими нарочно, чтобы не утруждаться детальной проработкой.
Патологоанатом не может сочувствовать. Писатель — обязан.

3. «Мизогиния? Я просто констатировал факт!»

Пожалуйста, давайте остановимся на этом моменте, потому что тут просто сотрясает от абсурда. Автор пытается убедить нас, что его восприятие женского персонажа не мизогинично, а просто «глубокое» и «экзистенциальное».

"Мизогиния — это когда наслаждаешься страданиями женщин, просто потому что они женщины. Мои персонажи страдают не потому что они женщины, а потому что они просто люди".

Хочешь объяснить, что мизогиния — это не только когда женщины страдают «потому что они женщины», но когда в принципе женщина в твоей книге лишена человеческой сущности?
Она просто пустой сосуд, в который ты запихал все свои страхи, неудачи и депрессии. И ты называешь это искусством. Почему не можем мы просто признать, что женщина, как персонаж, была использована в твоей книге не как человек, а как метафора? Это не глубокая философия, это писательская бездушность.

4. «Я использовал стереотип, чтобы вы купились!»

Ну и напоследок — автор прямо признаёт, что он использовал женский стереотип о «истеричной бабе», чтобы поймать читателя на удочку.
То есть ты специально решил сделать свою героиню глупой, истеричной, безвольной и ожидал, что это вызовет у читателя реакцию. Но потом — сюрприз!.
За этим стереотипом скрывается пустота, а не человек.
Признавать, что ты целенаправленно играл с шаблонами, чтобы заставить людей думать о них, — это, конечно, смело. Но давай честно, это манипуляция. Ты сам позволил стереотипу быть в центре твоей книги, а потом всё перевернул. Но вместо того, чтобы сказать «я поиграл с ожиданиями», ты пытаешься разыграть карту «высокого смысла».

Нет, Артём. Это удешевляет твою работу. Ты выбрал лёгкую дорогу и теперь вешаешь на неё ярлыки вроде «экзистенциальный крах». Понимаешь разницу?

5. Питер как «пустота в камне»

И здесь всё-таки нельзя не отметить: да, Питер в твоём романе работает как отличная метафора пустоты, которая окружает людей. Но вот персонажи… Они — пустые оболочки, и ты, к сожалению, не сможешь сделать вид, что это «глубокая идея». Это просто неудачно написанные люди, которых ты засунул в свой «питерский вакуум».
Если декорация работает лучше, чем её герои, то тут, наверное, стоит задуматься, где была твоя ошибка.

Если твоя книга вызывает такую реакцию — не говори, что это подтверждает её гениальность. Это подтверждает, что ты не умеешь воспринимать критику. Ты ошибся, и вместо того, чтобы просто признать, что кому-то твоя работа не понравилась, ты пошёл в полный контрнапад. Это не только выглядит нелепо, но и, честно говоря, очень дешёво.

Рецензия тебя задела — значит, ты не создал пустоту, а просто попытался сыграть с клише. Это не философия, это неудача.

Спасибо за внимание. Ваше и чужое.