Некрочтение
и его сакральный смрад
Сильно же всё-таки мы погрязли в темах, сопряженных со смертью. Не везде напрямую, не везде осознанно, но вся наша культура, так или иначе, стоит на костях. И на великом желании этих костей преодолеть смерть. Тема эта поистине бездонна, неоднократно распета многоголосьем чужих эссе, а потому хотелось бы развернуть софит к малозаметному ее аспекту – некрочтению.
Аксиома: ценность автора тем выше, чем больше времени прошло с момента его смерти.
Само собой, далее подразумеваются творцы, коим удалось выдержать баланс между игрой формы и обыкновенностью. Перевес в ту или иную сторону влечет же к забвению. Избыток игры формы – выйдет книга-фейерверк, настолько же яркая, насколько и безмысленная. Перевес в сторону обыкновенности – получится книга-пересмешник, злободневная, способная подмечать насущные тенденции, не имея в себе идеи собственной. Если автор сумел укротить в своем тексте крайности, то испытание временем и сменой нравов пойдут книге лишь на пользу.
Рост общественного признания, очевидно, обязан тому, что в творческом потоке выставляется граница. Нового не будет, а значит, контекст уже написанного меняется в корне. Это более не линия, а отрезок – «благопотребно исписанный путь», привлекающий своей завершенностью. Тем не менее, главенствующим, как мне кажется, является куда более абстрактный фактор.
Любая книга – это диалог с писателем. Вход в дискуссию, в особенное, многоликое общение, способное повторяться столько раз, сколько того пожелает читатель. Перемотка выдержанных мыслей, способных искажаться, подобно калейдоскопу, наталкивая на иные выводы при повторных прочтениях.
Тем интереснее, когда диалог преодолевает контрастность мировоззрений.
Тем интереснее, когда диалог преодолевает временные рамки.
Тем интереснее, когда диалог преодолевает смерть.
Такая коммуникация исключительна, ведь позволяет вывернуть время, войти в прямой контакт с мыслями людей, даже кости которых века не пощадили. Именно это мистическое касание большего, пережившего Века, Империи и Культуры, является той уникальной силой, которую вбирает в себя книга. Это и есть некрочтение. В отличие от великого изобразительного искусства, текст работает не с интерпретацией зрительных образов, а с самим языком, вне которого наша самореференция попросту не существует. Слово для нашего мышления первично, и потому бессмертно.
Некрочтение – это прививка от страха перемен. Оно взращивает чувство покоя, ведь размеренно пропитываясь чужими наблюдениями за жизнью, подмечая неизменность человеческого духа и схожесть, спиралеобразность процессов в обществе, неминуемо человек перестает остро воспринимать происходящее вокруг. «Все это уже было», а значит, и этот раз настолько же неизбежен, по-своему предсказуем, и потому уже не страшен.
Некрочтение – это прививка от страха непонимания. По мере процеживания через себя человеческих жизней из разных временных пластов, исчерпываются и вопросы к природе их поступков. Касание чужих судеб, даже в формате наблюдателя, неизбежно делает человека участником событий, дарует опыт.
Некрочтение – это прививка от страха смерти. Оно дарует причастность к Большему. Вытесняет нас за пределы эго, позволяя рассматривать мир вне личного контекста. Формируя парасоциальный контакт с умершим, со сложнейшим продуктом его мысли, мы помогаем и себе преодолеть смерть.
И разве не в этом заключается первичный смысл сознательной жизни – прожить её так, чтобы было не страшно умирать?
