AraBogdanyan

Её палец указывал на пруд, и вся семья, только что вошедшая в заведение, застыла в шоке. Они не знали, что эти самые скелеты, ещё до их прихода, уже почти обжили «Макдональдс», заставляя сбежавших вместе с ними школьников выуживать из карманов последние монеты на завтрак. И сейчас, пока семья за столиком в страхе и недоумении прижалась к спинкам стульчиков, молодая кассирша, не теряя профессиональной улыбки, бросилась на выручку:

– Да не пугайтесь! Ребята сказали, что это роботы. Шутка просто!

И кажется, это успокоило всё заведение, хоть никто и ничего толком не понял.

А тем временем из пруда вынырнули Вова Савельев и Борис Макаров. Оба насквозь были мокрые, и такие сияющие и довольные, будто только что совершили кругосветное путешествие. Борис держался более сдержанно, а Вова же был воплощением неукротимой энергии, и казалось, заполнял собой всё пространство; Вова улыбался так, будто заявлял права на этот пруд и Макдональдс разом – «моё, навеки, по выходным!». Оба устроились на скамейке у Макдональдса, подставляя мокрые рубашки и майки тёплым лучам солнца, и откинулись назад, теперь отправляя улыбки синему, доброму небу, которое точно было сейчас на их стороне и улыбалось им.

Потом, в прекрасном, замерзшем моменте, Вова чуть выровнялся, ещё больше оживился, своим весёлым лицом уставился на Бориса, и сказал:

– Слышь, Борь, а я вчера с мамой всё‑таки посмотрел этот её фильм – «Бриллиантовая рука».

Борис чуть удивлённо приподнял бровь, но улыбка уже пошла от такого сюрприза:

– О, любишь советские фильмы?

Вова игриво замахал рукой с какой‑то комичной серьёзностью:

– Да н‑е‑е‑е‑т, я их вообще никогда не смотрел! Но мама‑то годами смотрит, обожает. Ну и я решил, в конце концов, посмотреть хотя бы этот…

– Ну и как?

И тут Вова, не собираясь скромничать в своём восторге, взорвался фразой, как петарда:

– Слышь, просто бомба!

Борис только молча смотрел на него. Тогда Вова энергично поддел друга, легонько толкнув в колено и сказав:

– А этот Советский Союз ничего так, да? Не только же линейки с этими…

И Вова замер на миг, и быстренько перед ним промелькнули кадры прошлого: Дружина‑Иваныч, Скелеты, бесконечные правила и наставления …

Но он, не разрешив себя засосать в тёмные уголки, тут же тряхнул головой и прогнал воспоминания. А Борис всё молчал, видя перед собой совершенно другого Вову, ‑ открытого, искреннего, заражающего своей энергией. И сейчас, солнце било им в глаза с такой озорной настойчивостью, что Вова на мгновение зажмурился, а потом, будто бросая вызов самому небу, с наслаждением выкрикнул во весь голос:

– Остров Невезения!

Тут голос мощно пролетел поблизости, и остановил подростков, которые разом умолкли и уставились на Вову с Борисом. Вова повернул голову к Борису, и в его глазах заплясали такие же озорные искорки, как и в синем небе. Он открыл рот и, начав с едва слышного шёпота, пустился в песню:

– Весь покрытый зеленью, абсолютно весь, остров невезения в океане есть…

И пошли узнаваемые жесты; и жесты эти Вовы выглядели настолько точными, настолько кинематографичными, что казалось, перед всеми вдруг ожила сцена из любимого фильма. Он копировал Андрея Миронова из «Бриллиантовой руки», и копировал с такой самоотдачей, с такой искренней радостью, что и все, даже самые равнодушные и спешащие прохожие теперь невольно начали останавливаться, буквально завораживаясь этим представлением. «Неужели фильм запал ему настолько глубоко?» – мелькали мысли у случайных зрителей.

Но магия не ограничивалась одним Вовой. Борис Макаров, поначалу просто слушатель, постепенно погружался в этот театральный вихрь. Его взгляд смягчился, стал чуть мечтательным, почти таким же, как у Юрия Никулина в тех самых кадрах. И теперь словно по невидимому мосту дуэт советских актёров перешагнул сквозь время и пространство, и воплотился здесь, в этом парке, в облике двух подростков. Они не просто подражали героям – они стали ими, захваченные единым порывом, единой энергией.

Вова набирал обороты; песня звучала всё громче, наполняясь той самой жизнью и юмором:

– Там живут несчастные люди – дикари, на лицо ужасные, добрые внутри!

При этих словах руки Вовы театрально взметнулись в сторону Скелетов, и вдруг, вся сцена обрела дополнительный смысл. Совпадение стало поразительным: Скелеты с их эксцентричной внешностью действительно напоминали тех самых «дикарей» – пугающих на первый взгляд, но по‑своему обаятельных. И словно про них были эти слова – «на лицо ужасные, добрые внутри», ‑ это же и есть металлические Таня, Дима, Гоша и Юлия! Борис, осознавая эти смыслы, слушал друга с застывшим на лице восторгом.

И теперь никто не сомневался: перед глазами уже десятков восхищённых зрителей, собравшихся вокруг кольцом, материализовался сам Андрей Миронов – живой, искрящийся, заражающий своим азартом, ‑ а рядом, Юрий Никулин – спокойный, ироничный, но не менее обаятельный. Теперь, будто по велению того через чур синего неба над их головами, их прошлая история – история «очкарика» и «главаря банды» – окончательно растаяла! – и остались только музыка, смех и мгновение, застывшее в воздухе.

– Крокодил ни ловится, не растёт кокос… – голос Вовы уже гремел, словно оркестровая партитура, а энергия, исходившая от него, была почти осязаемой.

И наступила кульминация, когда Вова вскочил с места и начал танцевать. Многие из собравшихся не выдержали такой кульминации и начали громко заливаться смехом, видя крупное и неуклюжее тело Вовы, но которое, сейчас, словно забыло о законах гравитации, двигаясь с удивительной лёгкостью и грацией, кружась и приплясывая. Всем вдруг показалось, что тело Вовы потеряло вес. Он не просто танцевал, ‑ он буквально парил, точь‑в‑точь, как Миронов на палубе. И теперь казалось, хохотало пол‑Москвы, вместе с подростками и Скелетами, ‑ но это был очень‑очень добрый хохот.

И тут, Черепаха‑Скелет, в металлических ручонках Юлии, и вся тоже мокрая после пруда, вдруг начала подпрыгивать, словно в такт самому Вове.

‑ Аха‑ха. – воскликнула Ксюша Петрова, стоявшая как раз рядом. – смотри‑и‑ите, танцуе‑е‑ет.

И масса изумлённых лиц повернулось к Скелету‑Юлии. И теперь раздался ещё более сильный всеобщий хохот. Черепаха быстренько размахивала своими конечностями в воздухе, будто имитируя танец; и Скелет‑Юлия пыталась поймать Черепаху‑Скелета, которая будто отталкивалась от её костяных ладоней, чтобы вытворить в воздухе нечто подобное, что делает этот лучезарный «Вова‑Миронов».

***

Козловский уезжал обратно в школу, но то и дело моргал, пытаясь стряхнуть с век наваждение – Дуб у Лукоморья, причудливо переплетённый с золотистым силуэтом Макдональдса у пруда. Эти образы, словно кадры из сна, всё ещё продолжали липнуть к сетчатке, мешая разглядеть размытые контуры дороги; он чувствовал себя так, будто только что сошёл с безумного аттракциона, с самых крутых американских горок.

Но не успел он прийти в себя, как реальность ударила его новой неожиданностью. Резкий скрежет тормозов, и прямо перед носом его машины возникает другая машина; и не просто машина, а какой‑то сосуд, наполненный агрессией до краёв. Из неё тут же выскакивают четверо чеченских юношей. Их позы, взгляды, даже молчание – всё кричало: «Мы готовы к конфликту. Мы этого хотим».

Сначала Козловский прячется под рулём, ‑ но уже скоро, долг директора и привычка сглаживать острые углы берут вверх. Он выходит из машины, но не как воин, готовый к битве, а как миротворец, надеющийся на здравый смысл, хотя в глубине души понимает: здесь здравого смысла нет.

– Ты водить умеешь, осёл? – взрывается один из парней, размахивая руками.

И теперь, четверо небритых, с горящими глазами, надвигаются на Козловского. Они уже не разговаривают – они угрожают, а Козловский делает шаг вперёд, наивно полагая, что сможет их утихомирить; в его голосе – попытка сохранить спокойствие, хотя внутри всё сжимается от тревоги:

– Ребята, я чуть вас не задел? – произносит он, выдавливая из себя улыбку.

– Я щас тебя тут так задену! – рычит в ответ чеченец.

И Козловский не успевает даже моргнуть, как его окружает вихрь чужих, грубых рук. И около восьми лап тут же хватают его и куда‑то тянут.

В тот же момент слышится резкий голос:

– Вы чё творите?!

Это молодой юноша, прохожий, не побоявшийся вмешаться, и он, сразу же, даже не раздумывая, смело бросается на агрессивную четвёрку. Но один из агрессоров взмахивает ногой: удар – и смелый защитник летит кувырком.

В этот момент, Козловский, еле заметивший отлетевшего юношу краем глаза, буквально взорвался криком, и его лысина и лицо залились – его же фирменным ‑ багровым пламенем; но сопротивляться было сложно, ‑ слишком грубые руки вцепились в него, пытаясь куда‑то затащить. Одна ладонь жёстко стиснула его голову, вдавливая её, будто пытаясь вмять в плечи. В этот миг Козловский ощутил себя загнанным преступником, словно полиция догнала его в тёмном переулке и теперь старается прижать к земле.

Но директор до последнего не сдавался – он извивался, брыкался, молотил руками, хотя понимал: всё бесполезно, ‑ его уже тащили, как безвольную куклу. Что они задумали? Чеченцы явно намеревались затолкать его в машину, подальше от людских глаз, и видимо, чтобы там расправится с ним … Козловский издавал уже звуки, которые были нечто средним между криком и звериным рыком.

И только в самый последний момент руки нападавших вдруг задрожали. Их хватка вдруг ослабла, словно руки были поражены невидимым током, ‑ а затем и вовсе отлетели от Козловского. И последовала лавина брани.

‑ Валим отсюда! – крикнул чеченец.

Козловский судорожно выпрямил спину; глаза метались, пытаясь осознать происходящее. И вдруг он увидел живую бурю, но перед глазами стоял лёгкий туман от перенапряжения, и сразу он чётко это бурю не разглядел. У Козловского перехватило дыхание, ведь буря неслась, как казалось, прямо на него. А затем Семён потёр глаза и чётко разглядел эту бурю: это была его школа, его дети! Впереди мчались Скелеты – Татьяна, Георгий, Дмитрий и Юлия. Это была спасительная буря. И Скелеты, вместе с отрядом подростков сзади себя, неслись с громким боевым кличем:

– А ну, идите сюда!

И агрессивная чеченская группа, ещё секунду назад казавшаяся неукротимой, вдруг съёжилась. Теперь это были струсившие котята, которые сейчас лишь хотели спастись, и сразу же поджали свои хвосты, только увидев Скелетов, приготовивших металлические кулачки. Четверо парней молниеносно бросились к своей машине. Но всё же Скелет Дмитрий, опережая по скорости остальных Скелетов, настиг их. Последовало несколько метких металлических пинков, и один из чеченцев взревел на всю улицу, как младенец.

А Скелет Юлия уже была рядом с Козловским. Её движения были нежными:

– Тише, тише… Всё хорошо.

Она бережно положила Черепаху‑Скелета на капот машины директора, а затем, обеими руками поддержала его, помогая с равновесием.

– Мы как раз бежали обратно в школу, – говорила Скелет‑Юлия, – и увидели этих уродов, и вас издалека…

Козловский лишь бессвязно бормотал, всё ещё пытаясь отдышаться, а в голове пульсировала одна‑единственная мысль: «Что было бы, если бы не Скелеты?»

***

Семён Козловский возвращался в школу, топая к зданию школы имени Пушкина при помощи Скелета‑Юлии, оперевшись на неё и положив руку на её металлические плечики, и с таким видом, будто оставшийся в живых после исторической битвы, ‑ будто сейчас происходит эпический возврат полководца с поля боя. И израненный, но не сломленный Козловский, шёл в окружении школьников, которые выглядели сейчас верными солдатиками, и которые готовы были заслонить его собой. С таким видом он вошёл в школу, и сразу же его принялась атаковать теперь уже учительская толпа; они в панике подбежали, как только заметили его у входа, окружённым десятками школьников и четвёркой Скелетов, и не понимая, почему он с таким с отважным видом пробирается в школу. Те подростки, что шли совсем рядом, тревожно следили за шагами директора, и так и не могли определиться – «подержать может за спину, или нет?».

– Господи, Семён Аркадьевич, что случилось? – бросила одна из учительниц и разинула рот. И остальные учителя, столпившиеся за её спиной, также разинули рты.

Но Козловский не поднимал головы, а только держал поднятой руку, как бы демонстрируя, что цел, и говорил: ‑ – Так‑так, спокойно.

‑ Мы звонили в Министерство … ‑ заявил другой учитель.

И от этой новости Козловский словно получил удар в лицо.

– Зачееем? – вырвалось у него сквозь стиснутые зубы.

– Как это зачем? – явно опешила от такой реакции учительница.

Но Козловский сейчас был не в силах ничего объяснять, и поэтому, не глядя на группу ожидающих ответов учителей, молча двинулся дальше. А когда он дошагал до двери кабинета, то лишь тихо поблагодарил Скелета‑Юлию, коснувшись её металлического плеча, и так, будто поласкав. А за одно и он лёгким жестом прошёлся своим пухловатым пальцем по панцирю Черепахи‑Скелета, будто шутливо благодаря и её. И с тихим щелчком дверь закрылась за ним.

В кабинете его ждал Александр Сергеевич на портрете. Семён не дошёл до своего стола, а остался стоять у двери, когда первым делом столкнулся с Пушкиным будто с глазу на глаз. И Козловский почувствовал всем телом ‑ поэт сегодня ответил ему самой жизнью.

И решающий день настал! Скелеты решились открыть свою тайну Кириллу – сыну Ивана Ивановича; это показалось им единственным выходом, тем более, что судьба здорово благоволила: ведь Иваныч отправился поправлять здоровье на дачу, оставив их на попечение Кирилла. До сих пор мужчина привычно отключал и активировал их, отправляя в школу, ‑ не подозревая, что механизмы давно вышли из‑под контроля; не зная, что Скелеты ожили ещё до того, как Иваныч расстался с лабораторией, и стали немыми свидетелями всех разговоров между Иваном Ивановичем и его сыном; и потому Скелеты, уже наслышавшись всякого между ними, прекрасно знали о неприязни Кирилла к амбициозным планам отца – возрождению СССР. И сейчас, именно это давало Скелетам надежду: Кирилл мог стать их спасителем.

В тот ветреный день, подходя к старым стенам научно‑исследовательского института, Скелеты чувствовали, как их словно намеренно продувает к этому зданию, ‑ как ветерок толкает вперёд их сомневающийся, не наполняющийся окончательной решимостью – металл. Птички пролетали вокруг фасада с каким‑то необычным оживлением, и как будто не кружили, а врезались друг в друга, ‑ как будто они парили от волнения, которое усиливалось вместе с приближением Скелетов. А Скелеты всё больше замедляли шаг, созерцая родное здание так, будто видят его впервые, как некий портал в другой мир, куда если ступят, то уже не вернутся прежними. И подойдя ко входу, они плавно остановились, и словно затаили дыхание, которого у них и не было. Позади них подул ветер уже посильнее, словно придавая решимости их металлическим спинам, а их черепа, словно на молитве, уставились наверх, на большую зелёную физиономию перед собой. Гигантская черепаха в очках на стене института, сейчас, будто улыбалась им по‑особенному, ‑ будто улыбалась их плану, будто хотела вселить в них решимость. И Скелетам на мгновение почудилось, что огромный рисунок вдруг им подмигнул! Казалось, этот улыбчивый советский памятник чувствовал судьбоносность момента, и звал к себе, простилал дорогу к институту, словно говоря ‑ «Рискните»! Четверо Скелетов переглянулись, почувствовав одно и тоже.

И да – они готовы рискнуть!

***

Лаборатория Иваныча погрузилась в напряжённое молчание после чистосердечного признания Скелетов. Кирилл стоял у окна, глубоко ушедший в себя; он всматривался куда‑то в горизонт, и время от времени с тихим ошеломлением повторяя: – Борис, Борис…

Вчетвером Скелеты чинно восседали за столом, словно подсудимые на суде, готовые к вынесению приговора. Их потускневшие глаза‑линзы излучали мольбу. Кирилл знал о сочинении Бориса Макарова – историю о роботе, обретшем душу в человеческой семье благодаря любви и привязанности маленькой девочки. И теперь, хоть о любви и привязанности к Скелетам и речи ни шло, но эта теория Бориса будто проверялась на практике.

– Ну, пророк Борис… – с немного горькой иронией произносил Кирилл.

Скелеты сидели, оцепенев в ожидании, ‑ будто их электронные сердца колотились в предвкушении свободы. Долгие секунды тянулись, как расплавленный металл. Наконец Кирилл выдохнул, и этот вздох эхом разнёсся по лаборатории. Кирилл словно вернулся из дальнего горизонта и окончательно поставил себе же восклицательный знак – «Да, это правда. И ты не во сне. Скелеты‑Роботы… ожили».

Он обернулся, небрежно опершись о стену. Скелеты заметили лёгкую улыбку, ‑ и из этих тёплых губ грянул луч надежды, который нежно осветил четыре металлические фигуры на пыльном диванчике. Похоже, барьеры рушатся, а в глазах Кирилла читается не страх, а тёплое понимание.

– А вы, проказники, значит, всё это время подслушивали наши с отцом разговоры? –зазвучала мягкая ирония в голосе Кирилла, словно он отчитывал провинившихся, но бесконечно любимых детей.

Скелеты переглянулись, смущённо перебирая суставами, будто стесняясь своего проступка. Кирилл медленно приблизился, опустился рядом с ними. Потом снова погрузился в глубокое раздумье. В его взгляде читалась внутренняя борьба: исправить ошибки прошлого или позволить судьбе идти своим чередом? Но когда он произнёс следующие слова, его голос был мягок, как утренний свет.

– Ну что, что с вами делать?

И Скелеты затрепетали от тихой радости; теперь их металлические ноги уже бились друг о друга, словно соревнуясь, кто первым совершит прыжок в свободу.

– Кирилл… – робко начала Скелет‑Татьяна, еде сдерживая свою нетерпимость,– нам бы только избавиться от этой… программы. Она душит нас.

Все четверо устремили на Кирилла умоляющие взгляды, как дети, просящие о чуде.

– То есть сменить форму, выбросить галстуки, избавиться от советской риторики? – в голосе Кирилла проскользнула строгость, но в уголках губ всё ещё таилась улыбка. Мысль о грядущих переменах в школе будоражила его воображение.

Скелеты растерянно переглянулись, волнительно пытаясь подобрать слова, ведь победа так близка, только бы всё не испортить неверным словом …

Но Кирилл не стал томить их ожиданием:

– Но вы представляете, что будет с отцом? Что он сделает с нами?

Скелеты на миг призадумались, и металлические плечи уже начали было опускаться, но Скелет‑Георгий поспешил вставить отличную идею:

– Иваныч решит, что это просто сбой системы! Такое уже случалось.

Кирилл рассмеялся, а затем с нарочитой серьёзностью произнёс:

– С вами и с отцом у меня у самого уже начались ночные сбои.

Скелеты восприняли шутку с облегчением, понимая: Кирилл не просто смирился с их тайной, но и проникся ею.

– Юлечка, только больше не пропадай, – с нежностью обратился Кирилл к Скелету‑Юлии, вспоминая её поход в зоопарк. – Договорились, милая?

– Обещаю, – коротко ответила Юлия, смущённо опустив «голову».

– Ну хорошо. Вы же меня в покое не оставите. Придётся удалить программный код. Но только с одним условием – обещайте вести себя хорошо, и слушаться меня. По рукам?

Кирилл протянул руку, ‑ это была светящаяся ладонь, ‑ и Скелеты, окончательно засияв изнутри, синхронно ответили металлическими ладонями. И пять рук, ‑ одна мягкая, четыре металлических, ‑ но все живые, ‑ слились в одно. Это рукопожатие стало символом новой эры, ‑ символом тихой, но безоговорочной победы. Скелеты, улыбаясь друг другу, вытянувшись, и впитывая вкус освобождения, в следующий миг словно расправили крылья, а не металлические конечности.

А затем, Кирилл объявил кое‑что неожиданное, но очень для них приятное:

– Ну что ж, пора подобрать вам гардероб для школы. Будете законодателями школьной моды!

***

Кирилл ворвался в подростковое отделение магазина, и начал жадно и спешно озираться, словно ему дали минуты на задание. Его задача была не просто выбрать одежду, а создать настоящий модный арсенал для Скелетов. Он побродил в этом лабиринте, и вскоре его руки уже сжимали несколько разноцветных футболок, каждая из которых могла бы стать хитом на школьной дискотеке. К ним прилагались аксессуары, напульсники с дерзкими принтами, браслеты, кепки. Кирилл внимательно изучал каждую вещь, мысленно примеряя её на своих подопечных. Он хотел добиться гармонии в разнообразии – чтобы каждый Скелет выделялся, но при этом все оставались в едином модном ключе.

В этом увлекательном процессе его внимание привлёк пожилой продавец. Тот наблюдал за Кириллом с добродушной улыбкой, и наконец подошёл с лёгким юмором в голосе:

– Я смотрю, вам что‑то молодёжное хочется найти. Что‑то конкретное ищете? Для сына или дочки?

Кирилл оторвался от изучения ярлыков, поднял глаза и ответил:

– У меня их четверо. Два мальчика и две девочки.

– Ух ты, ё‑моё! Так это целая семейная покупка! – всплеснул руками продавец. Кирилл задумчиво провёл рукой по футболке, оценивая крой.

– Да уж, они у меня худенькие… Не знаю, не будет ли это слишком широко на них?

Продавец, не теряя своего весёлого настроя, указал пальцем на манекен, облачённый в образ, достойный обложки молодёжного журнала.

– Ну уж ни худее же вон того манекена! – хохотнул он. – Разодет как раз по вершине подросткового драйва. Судя по позе и волосам – мальчик.

Кирилл бросил взгляд на манекен, и в следующую секунду, не смог сдержать смешка, закрыв рот кепкой. Сходство с Скелетами было поразительным: тот же худощавый силуэт! И как он не обратил внимания на этот забавный моментик?! Вдохновлённый этой мыслью, он с энтузиазмом воскликнул:

– Да это прям вы меня выручили!

А после паузы, призадумавшись, глядя на манекен, шутливо добавил:

– А у вас ещё манекена‑девочки не найдётся?

***

И вот, Скелеты стояли в идеально ровном ряду, в лаборатории, и не шевелились, ‑ вся их сущность застыла в ожидании решающего момента; а перед ними, в нескольких шагах, замер Кирилл. Его взгляд, тёплый и одновременно тревожный, скользил по их металлическим лицам, будто он вглядывался в собственных детей. Кирилл осознавал риск своего шага – шага, который изменит всё. Сейчас, в этот хрупкий миг, он готовился снять с них программу: стереть жёсткие установки, ликвидировать заданные алгоритмы, лишить их базы данных о российской истории: останутся лишь обрывочные сведения – скромный справочник о том, как выжить в мире подростков, как стать «своими» в чуждой среде, а также лексические нюансы, поведенческие шаблоны…

Но всё это теперь будут справочные данные, а не жёсткие настройки.

Кирилл медлил, а Скелеты оставались невозмутимыми. Да, они были полностью готовы.

‑ Точно этого хотите? – напоследок, дрогнул голос Кирилла.

– Да!

Сейчас, в тишине лаборатории, железные лица высвечивали столько тонких, но мощных эмоций, что казались более живыми, чем порой человеческие лица; и Кирилл не переставал изумляться этому, и своей собственной чувствительности, будто улавливая их невидимое состояние своей кожей.

И вдруг – усмешка. Усмешка лёгкая, почти неуловимая, но абсолютно человеческая, ‑ она проступила на лицах Скелетов. В следующий момент, Кирилл опустил лицо, и хихикнул как подросток, осознав ‑ «Боже, совсем вылетело из головы… Они же живые. Просыпаются даже когда их отключаешь…»

А Скелеты словно прочли его мысли. Их усмешки стали ярче, почти вызывающими, ‑ они наслаждались этим моментом полного взаимопонимания.

И ещё раз задержав взгляд на своих подопечных, Кирилл ощутил, как напряжение покидает его. Он сделал последний вдох, собираясь с силами, и… нажал кнопку отключения!

– Чего?

И Скелет‑Татьяна повторила свою просьбу с дрожанием в механическом голосе:

– Можно постоять с вами?

Её вид ясно намекал, что и их сигареты, и нарушенные правила – всё это перестало иметь значение. Сейчас для неё было важно лишь одно: стать «своей».

Юра, нервно переминаясь с ноги на ногу, задал вопрос, который витал в воздухе:

– Ты… ты Козловскому не настучишь?

Скелет‑Татьяна ответила с едва заметной улыбкой, и тихим, почти детским голосом:

– Я сама не в восторге от нашего Козловского и всех наших правил…

Но искренность в произнесённом пролетело мимо подростков, ‑ или же они сделали вид, что это их не коснулось, ‑ ни взрослое дело! В металлическом выражении лица Татьяны читалось столько эмоций, что у любого наблюдателя сжалось бы сердце, ‑ но только ни у этих …

Тут же, другой подросток, не скрывая раздражения, рявкнул:

– Блин, ты можешь нормально разговаривать, а не книжку читать?!

Конечно же, речь Скелета‑Татьяны, безупречная и формальная, казалась здесь чужеродной, и её искренность, и детская интонация выглядели нелепо в этом туалете, ‑ в этом мирке цинизма и насмешек.

‑ Я … я не умею. – снова слишком искренне прозвучало из металлических уст.

И сейчас, несмотря на постепенно разгорающиеся смешками физиономии, Татьяна продолжала стоять и показывать свою готовность – говорить! За её словами всё же скрывалась надежда – хрупкая, как стекло, но всё ещё живая.

‑ Так научись блин, хах. – послышался хриплый, уродливый полу‑смех подростка.

И тут же, ещё несколько гадких фраз полетело в её адрес.

Ситуация достигла кульминации в один ужасный момент: один из подростков, не задумываясь о последствиях, бросил в неё сигарету. И потом – издевательский голос:

– Ты курить как собираешься ваще? …

– Да она будет паровозом натуральным … – подхватил дружок.

– Робот реально глючит, парни! – третий, широко раскрыв глаза, изобразил наигранное удивление, будто столкнулся с чем‑то невероятным.

Скелет‑Татьяна и её металлические кости уже трепетали от внутреннего напряжения. «Попытаться сказать правду? Или уйти?» – этот вопрос пульсировал в её алгоритмах.

Собрав остатки смелости, она произнесла слова, которые могли стать её приговором:

– Я… Я живая.

Эта фраза повисла в воздухе, как бомба замедленного действия. Один из подростков выронил сигарету. Затем, в ответ на эту фразу, обрушилась новая, мощная лавина насмешек:

– Ага… А мы мёртвые…

– Эй, Скелет, у тебя чё там с программой? Шекспир вылез из базы?

‑ Парни тихо, она щяс в свой этот красный галстук ещё плакать начнёт ...

– Ребят, а она правда глючит, может, понести в лабораторию?

– Да лучше молчите, щяс изменится и устроит тут линейку советскую в туалете…

И Татьяна лишь на секунду подняла свои глазницы, ‑ стыдливые и притухшие, ‑ и увидела перед собой стайку шакалов, будто дружно отдыхающих и переваривающих очередной кусок недоеденного трупа; и теперь они словно безобразно висели перед ней в воздухе, и видимо не наевшись, испускали слюни на её металл. Скелет‑Татьяна медленно развернулась, хотя предпочла бы раствориться в воздухе и тут же исчезнуть; обида сдавила на неё так, что её металлическая фигура будто стала вдвое меньше, будто стала теннисным мячиком, которую в этом адском туалете весело попинали. И уходя, она до последней секунды слышала радостное соревнование: кто пошутит над ней поострее.

***

А на уроке физкультуры, Скелет‑Георгий, обычно державший дисциплину железной рукой, и решавший, как пройдёт урок, ‑ вдруг отказался вести занятие. Он махнул рукой и предоставил подросткам полную свободу.

Физрук, как всегда безучастный, стоял в стороне, равнодушно уставившись в пустоту; ему, как и всегда, было всё равно, что происходит – «Скелеты разберутся сами».

Но сегодня Скелет жаждал одного – стать частью происходящего. Металл Георгия становился горячим от необходимости перестать чувствовать себя чужим, избавиться от давящего презрения, и каждую секунду осознание этого усиливалось.

Как только Георгий объявил – «свободу», ‑ в зале тут же развернулся шумный, хаотичный футбольный матч без правил. Спустя секунды мяч метался по полу, как в пинг‑понге; подростки весело и с драйвом носились, сшибались в азартных схватках, шутили‑балагурили, и только Скелет‑Георгий оказался в стороне от этого вихря. Несколько раз он пытался вписаться в игру, но никак не выходило. Когда он обращался к ребятам, чтобы уточнить свою позицию, в ответ раздавались лишь язвительные смешки и колкие замечания. И так раз за разом его попытки стать «своим» сразу же разбивались о стену насмешек.

Ситуация достигла кульминации, когда Лёха, с хищной ухмылкой на лице, прицелился и со всей силы пнул мяч в сторону Скелета‑Георгия. Мяч пролетел по дуге и с глухим стуком врезался в спину Георгия. Металлические кости дрогнули, отозвавшись звенящей вибрацией, но, к удивлению всех, не поддались удару.

Глаза Лёхи вспыхнули торжеством – его давний план наконец‑то сработал! С самого начала матча он методично целился в Георгия, то и дело промахиваясь. Но теперь ‑удача! Спортзал словно засиял хохотом, и этот хохот, как зараза, прокатился по рядам, становясь всё громче и язвительнее. В этот момент, даже физрук ‑ символ безразличия ‑ не смог не отреагировать; его взгляд с подозрением метнулся к Лёхе, но тот мгновенно преобразился, натянув маску невинности.

– Да я случайно, – пробормотал Лёха, старательно пряча торжествующую улыбку.

И физрук всего лишь бросил на происходящее ещё один рассеянный взгляд, после чего снова погрузился в свои «мысли», ‑ вернее сказать, в свою «пластинку».

Естественно, Скелет‑Георгий не почувствовал физической боли от удара, но другая боль – острая, как лезвие, – пронзила его насквозь: боль одиночества, отчуждения, непонимания. Эта боль заставила его бесшумно отступить к тёмному углу зала, где он теперь застыл, как призрак, ‑ словно его здесь никогда и не было. И он стоял там весь урок. Прошло немного времени, и Скелет‑Георгий почувствовал себя экспонатом из кабинета биологии. Веселье не стихало, а физрук же всё равнодушно скользил взглядом по металлической фигуре в углу, ‑ и глаза мужчины, как стекло, спокойно обходили эту фигуру, стоящей в тени, пока подростки ликовали.

***

Всю последнюю неделю Скелеты словно бросали вызов судьбе, отчаянно пытаясь влиться в компанию подростков из школы имени Пушкина. Но каждая их попытка разбивалась то об стену холодного равнодушия, то об ядовитые насмешки и откровенные издевательства.

И с каждым днём Скелеты всё острее ощущали собственную «живость», и это чувство превращалось в мучительную пытку. Они искренне не могли постичь одного: почему школьники упорно не желают видеть в них нечто большее, чем просто ходячие скелеты? Внешность? Да, они выглядели иначе. Но разве только в этом дело?

Конечно, их поведение, соответствующее их внедрённой программе, впитавшее в себя строгие каноны «советского» стиля, ни просто усугубляло ситуацию, а могло оказаться чуть ли не основой проблемы; оно раздражало, казалось чуждым, словно древний артефакт, случайно оказавшийся в современном мире. Но было ли это истинной причиной их изоляции?

Драматично сложилась ситуация и для Скелета‑Дмитрия. В один из дней, во время большой перемены, он, движимый наивной надеждой, подошёл к группе ребят в коридоре, и осторожно присел рядом, зачарованно наблюдая за странной бумажной игрой под названием «Морской бой». Не успел он и слова произнести – не то что попросить принять его в игру, – как в него со свистом полетели учебники и тетрадки. Это был словно холодный душ, отрезвляющий и унизительный.

Скелет‑Татьяна, самая красноречивая из всей четвёрки, не уставала анализировать ситуацию:

– Неужели не ясно? Всё из‑за наших правил! Из‑за проклятой «Дружины Иваныча», из‑за этого закостенелого советского поведения…

Скелет‑Георгий возразил с горькой усмешкой:

– Да нет же! Просто мы – Скелеты. Мы – металл. И в этом вся суть.

Скелет‑Дмитрий, не согласный с такой простотой, добавил:

– Не всё так однозначно. В нашу «Дружину» ведь вступило немало ребят…

Скелет‑Татьяна парировала с ироничной холодностью:

– Это младшеклассники, в основном. Разве это показатель?

И лишь Скелет‑Юлия хранила молчание; в её сознании всё ещё крутились яркие, почти осязаемые образы встречи с Борисом Макаровым на качелях. Для него‑то она была не Скелетом. И Борис уже знает правду …

В моменты споров, Татьяна, не в силах больше сдерживаться, довольно громко взрывалась:

– Терпеть это невозможно! Я не могу, не хочу быть изгоем в этой школе! Плевать, что мы – гордость школы! Я готова сорвать все эти фотографии с олимпиады, лишь бы перестать чувствовать себя лишней!

Скелет‑Георгий подходил к вопросу так:

– Вы можете быть максимально милы и дружелюбны, но если в вашем тоне проскользнёт хоть капля «советскости» – забудьте о внимании. Они даже не посмотрят в вашу сторону.

Татьяна с горечью подытоживала:

– Они нас ненавидят. Игнорируют намеренно. Это их способ показать превосходство.

И так, с каждым днём Скелеты всё отчётливее ощущали, как процесс их «оживления» вступает в смертельную схватку с жёсткой программой, заложенной «отцом Иванычем», и невидимый код начинал давать страшные сбои, не выдерживая напора живых эмоций.

Каждый разговор на эту тему становился для Скелетов сродни электрическому разряду, пронзающему металлические кости. Напряжение росло, требуя немедленного решения. Каждый презрительный взгляд в школьном коридоре, каждый шёпот за спиной были ударом кинжала, проникающий в самую суть их искусственного бытия.

***

А однажды, после окончания уроков, разыгралась сцена, достойная комедийного спектакля – настолько яркой оказалась вспышка эмоций у Скелета‑Татьяны. Как обычно, Скелеты направлялись в лабораторию, но путь их внезапно преградила забавная деталь: неподалёку из шланга била струя воды.

Татьяна не стала тратить время на размышления – «откуда взялся шланг, кто его оставил». Её внимание привлекла девчонка Вика, та самая модница «в стиле Тату», которая на этот раз шла без подружки. Вика с озорством подбежала к шлангу, обрызгала ногу и, заливаясь смехом, умчалась прочь.

В Татьяне словно что‑то щёлкнуло. По её металлическим ножкам будто прошла волна электрических мурашек, а между металлических рёбер полетели и поплясали электрические бабочки, щекоча каждую кость. Не раздумывая не секунды, она рванулась к шлангу, ‑ для её друзей она просто полетела, и так неожиданно и смело, что трое Скелетов не успели обронить ни слова. Добежав, Скелет‑Татьяна схватила шланг, ухмыляясь себе под костяной носик, и принялась поливать свою «ногу‑кость», копируя шалость Вики. В этот момент она полностью забыла о своей сущности; она казалась не Скелетом, а самой обычной девчонкой, желающей разделить весёлый миг. А красный галстук Дружины‑Иваныча, всё ещё висящий на ней, был лишь деталью образа, не более. Скелет‑Татьяна весело разливала воду по всей ноге, намного более бурно и активно, чем Вика.Черепаха‑Скелет в руках Юлии начала словно имитировать радостную пляску, ‑ будто понимала и чувствовала происходящее. А Скелеты лишь молча смотрели на это, всё ещё застыв в изумлении от немного абсурдной картины.

В этот момент мимо проходила старушка с внушительной стопкой пакетов. Бабушка окинула взглядом странную сцену и… ничуть не удивилась! На долю секунды ей показалось, что перед ней обычная девчонка, раскрасившая себя под Скелета – видимо, привычка видеть подобные «хэллоуинские» образы сделала своё дело. Но бабушка оказалась не самой приветливой и доброжелательной, и уж тем более к этой странной молодёжи, и тут же прокричала:

– А ну прочь, ишь ты, опять разгуливают тут как бесы какие‑то… А галстук зачем нацепила?

И в ответ, Скелет‑Татьяна, не теряя самообладания, и сохраняя ловкие движения, парировала вдруг с неожиданной серьёзностью:

– Бабка милая, да, Достоевский прав оказался, всё предрёк, ‑ но мы не Советские бесы, мы – Дружина‑Иваныча…

Бабушка застыла, словно поражённая молнией, с глуповатым видом, не совсем осмыслив услышанное. Конечно, для Скелета‑Татьяны обратиться к своей базе данных за терминологией, а следом и в историю, было секундным делом.

‑ Ох, и отвечать уже стали старшим, хотя чего я удивляюсь, давно уже так повелось. – бросила старушка.

‑ Я не отвечаю, я объясняю. – коротко последовало от Скелета‑Татьяны.

Пробормотав что‑то невразумительное, бабушка поспешила прочь, оставив сцену за Скелетами.

А Татьяна, ничуть не смущённая реакцией старушки, продолжала задорно поливать свою «ногу», не забывая улыбаться. Остальные Скелеты, уже не в силах сдержать смех, с удовольствием продолжали наблюдать за её проделкой, не собираясь прерывать этот забавный спектакль.

Внезапно в кадре появился новый персонаж – молодой мужчина: (знакомый нам по первой главе) тот самый Олег, который однажды чуть не пригласил девчонок, подражающих «Тату», стать героинями его рекламной кампании. Он шёл рядом, не замедляя шага, но не смог пройти молча мимо столь колоритной сцены, ‑ от своей дочери, Ксении Петровой, он уже знал о существовании Скелетов.

С фирменной американской улыбкой мужчина бросил Татьяне:

– Девушка‑Скелетик, только не заболей…

Фраза прозвучала легко и непринуждённо, но тут же произвела настоящий фурор среди Скелетов. Слово «Скелетик» показалось им удивительно модным, как говорится ‑ трендовым. Все четверо застопорились, ‑ словно мгновенно попали в какой‑то гипноз, ‑ и в следующий миг ощутили, как по металлическим суставам пробегает тёплая волна восторга. И видя, как мужчина продолжает идти лёгкими шагами, Скелет‑Татьяна поспешила признаться ему вслед, с озорной улыбкой и детским теплом в голосе:

– Хотелось бы заболеть!

Мужчина разразился заразительным смехом, и Скелеты, не в силах удержаться, присоединились к нему.

– Борис, решай, как проведём свободный урок.

Борис опешил от такой неожиданности, посмотрел по сторонам, впервые ощутив себя в классе тем, у кого есть право слова; и хоть лёгкая беготня в классе продолжалась, Борис уже чувствовал на себе взгляды, которые словно говорили – «ну какого тебе, невидимка, впервые что‑то нам указать?»

Борис думал‑думал, и дал искрений ответ:

– Я бы хотел в зоопарк…

И как же это моментально вдохновило Скелета‑Юлию, которая чуть ли не сделала сальто к учительнице и начала тараторить:

– Фаина Михайловна, сегодня урок свободный – даже от «Дружины Иваныча»! Давайте весело проведём время! Борис хочет в зоопарк, а день такой солнечный, погода прекрасная. Зоопарк совсем недалеко. Мы можем зайти в детскую часть, посмотреть на пони …

‑ Да‑да, ‑ послышался весёлый вой мальчугана из другого конца класса, который будто превратился в первоклашку, услышав идею о зоопарке. – за вход в детскую и платить не надо. Давайте сгоняем.

Беготня в классе уже трансформировалась в слегка напряжённое, любопытное наблюдение за Скелетом‑Юлией и учительницей, ‑ что же будет решено?

А Фаина Михайловна смотрела на Юлию с нескрываемым изумлением; в её глазах читалось: «Что происходит? Это действительно Скелет‑Юлия или очередной сбой в системе этих роботов?» Учительница оглядывалась вокруг себя так, словно хотела раздвинуть всех учеников куда подальше, освободить пространство, спокойно присесть и вникнуть в странные ощущения от Скелета‑Юлии; сейчас она ловила себя на странном ощущении, что девочка (или робот?) будто ожила, стала настоящей девочкой, ‑ ведь Юлия ведёт себя с какой‑то неуверенностью, сомнениями, почти человеческими эмоциями. А вот красные галстуки «Дружины Иваныча» только усиливают комичность ситуации, ‑ зачем она его носит, если от неё и не пахнет лидерством и готовностью принять решение? Взгляд учительницы иронично прошёлся по красным галстукам с изображением улыбчивой черепахи в очках, а затем остановился на черепахе‑скелете в руках Юлии, и тогда учительница уже готова была засмеяться, ‑ ей показалось что и черепаха‑скелет просится у неё в зоопарк.

– Ох, Юлия… ‑ выдохнула учительница и потом намекнула взглядом на красные галстуки, которые в этом классе были лишь на Юлии и Борисе. ‑ в таком виде в зоопарк… Смешно же!

‑ Ну Фаина Михайловна, ну почему, ‑ чуть ли не расстроилась Юлия, ‑ ну подумаешь галстуки, представьте, что Хэллоуин ….

‑ Ха‑ха. – бурно засмеялся подросток. – пионеры хэллоуинские, очень логично …

‑ Мы не пионеры, дурак, ‑ рассердилась Скелет‑Юлия. – мы «Дружина Иваныча» …

‑ Скелет даже без галстука уже готовый хэллоуин, по любому. – бросила девочка из другого конца класса.

‑ Так, а ну прекратили. – отрезала учительница, когда вынырнула из своих переживаний от грядущей неловкости, если ей придётся ходить по городу со Скелетом в своём классном составе.

‑ Фаина Михайловна, ну пожалуйста. – нежно произнесла Скелет‑Юлия, и из её пустых глазниц словно потекло настоящее желание; она правда хотела туда.

‑ Ну ладно, ладно, ‑ будто растаяла Фаина Михайловна, ‑ а то небось ещё директору пожалуетесь! Пошли!

И вот класс, во главе с энергичной, несмотря на возраст, Фаиной Михайловной, отправился в путь. Картина была поистине забавной: Скелет‑Юлия и Борис Макаров в ярких красных галстуках выделялись на фоне остальных ребят, одетых в стандартные школьные формы – белые рубашки и чёрные брюки.

День выдался идеальный. Солнце щедро разливало свои лучи, и сегодня, будто специально наполняло воздух теплом и радостью. Класс шёл по городу, и чувствовал, что атмосфера вокруг пропитана ощущением праздника, и невольно сам этим заряжался. Люди неспешно прогуливались, делились эмоциями, смеялись, останавливались, чтобы перекинуться парой слов. Казалось, сама улица подпевала этому весёлому настроению.

Фаина Михайловна, вопреки своему возрасту, двигалась с удивительной лёгкостью и проворностью, и класс то и дело вынужден был ускорять шаг, чтобы не отстать от своей неугомонной учительницы. Но Борис и Скелет‑Юлия шли чуть в отдалении, как отдельная команда. Борис бережно брал на руки Скелета‑Черепаху Юлии, словно это была живая игрушка, и с нежностью поглаживал её. Эта трогательная картина не раз заставляла прохожих удивлённо останавливаться: "Это что, скелет? Ещё и в красном галстуке?! А этот очкарик её близкий друг? А что за черепаха?"

Но если почти все подростки только и оглядывались по сторонам, то Скелет‑Юлия словно уходила куда‑то в себя, всё больше и больше. В какой‑то момент, Фаина Михайловна, заметив задумчивость Скелета‑Юлии, остановилась, быстренько подошла и спросила:

‑ Может, всё‑таки, сама их по зоопарку поведёшь?

Но Скелет‑Юлия мягко, почти по‑человечески отказалась:

– Фаина Михайловна, прошу вас, только не сегодня.

Остальные ученики, хоть и игнорировали Скелет‑Юлию, но не могли удержаться от насмешек; они оборачивались, бросая на пару – «Борис и Скелет‑Юлия» – ироничные взгляды, и изображали смех, будто эта сцена была верхом нелепости. И как только Борис и Юлия замечали их взгляды, подростки тут же растягивали свои улыбки ещё шире, пытаясь им передать, что они даже не представляют, насколько смешно выглядят со стороны.

И так класс двигался через город, который не переставал быть солнечным, и люди вокруг не переставала излучать некую праздничную атмосферу, ‑ во всяком случаи, приподнятое настроение людей класс подхватывал на лету, и казалось, что день особый, когда весь город что‑то отмечает, ‑ когда люди беззаботны. Но Фаина Михайловна продолжала идти быстро, ‑ она была единственной, кто не озиралась по сторонам, и не погружалась ни в какую атмосферу, ‑ она словно была на задании, и только бросала проверочные взгляды через плечо, да бы убедиться, что класс не разошёлся. Но в какой‑то момент, класс всё же разошёлся ‑ и очень внезапно. Несколько ребят вдруг пулей полетели в сторону. Учительница тут же это почувствовала, повернулась и увидела, как пол‑класса устремилось к ларьку с квасом. И даже Борис, заражённый общим азартом, оставил Скелета‑Черепаху в руках Юлии и рванул вслед за одноклассниками. Учительница, уже нервно оглядываясь, и посматривая на часы, пыталась напомнить всем о времени:

– Дети, нам нельзя задерживаться! Зоопарк уже совсем близко!

А Скелет‑Юлия, оставшись ненадолго в одиночестве, не смогла удержаться от ироничного комментария:

– О‑о, квас – символ советского лета! Не хватает только тётек в белых халатах и того самого, неповторимого вкуса… – произнесла она, извлекая эти слова из глубин своей базы данных.

Но никто её не слышал, и не хотел слышать. Тогда она продолжила намного громче:

– Берите побольше, пригодится для окрошки! А знали бы вы, какие лимонады делали в наше время – таких в мире точно не было!

Но игнорирование продолжалось, ‑ лишь колкие взгляды, а парочка лиц подростков и вовсе намекали ей на то, что она несёт чепуху посреди города.

Скелет‑Юлия вдруг схватила себя за металлический животик, слегка наклонившись, и будто имитируя смех, при этом наблюдая за одноклассниками через пустые, но озорные глазницы:

‑ Ой, что я говорю, какое наше время, как будто я там жила, хах, перепутала базу данных с реальным опытом!

Но нет, снова не обращают внимания, им не смешно. А Борис до того там чем‑то увлечён, что надо же, ‑ не слышит её!

Тогда Юлия плавненько подошла к ларьку, и продавщица, на вид милая женщина в возрасте, медленно откинулась назад, увидев скромное привидение с игрушкой, которое осторожно и вежливо присоединилось. Естественно, Юлия подкралась к Борису, и тихо стояла рядом с его плечом; а когда тот её заметил и громко обрадовался, она и ему, и остальным с лёгкой улыбкой произнесла, взмахнув костлявой ручкой:

– Идите‑идите, я вас догоню.

А затем, словно забыв о времени, погрузилась в изучение ассортимента ларька. Продавщица, ещё поражённая видом скелета в какой‑то пионерской форме, только растерянно и молча наблюдала за этим необычным покупателем. А внутри Скелет‑Юлии крутились мысли: «Эх, если бы я была человеком… Сколько всего я могла бы попробовать! В моей базе данных есть информация о каждом продукте здесь, но я никогда не смогу ощутить их вкус, прочувствовать…»

‑ Эй, Скелет в парике…. – вдруг послышался дрожащий голос продавщицы, которая видела, как Юлия не отрываясь от своей черепахи‑скелета в руках, погрузилась в раздумья, будто забыв, где она. – ты чего стоишь тут? Ребят своих не потеряй … или если что, лучше стой тут, чтобы вернулись за тобой …

Внезапно Юлия осознала: класс ушёл вперёд! Ни ребят, ни учительницы, ни даже Бориса рядом нет.

‑ Да нет я не потерялась. – каким‑то оправдательным тоном ответила Юлия и отошла от ларька; потом, видя заинтересованный взгляд продавщицы, ушла ещё на несколько метров, и тогда остановилась, и осознала одну вещь: они просто забыли о ней! Вся группа двинулась в сторону зоопарка, оставив её одну.

Волна обиды, странная и непривычная, захлестнула Скелет‑Юлию, и она начала ловить лица прохожих, будто пытаясь срочно найти помощь; каким же это усиливающееся чувство теперь было острым и болезненным, ‑ чувство, порождённое её «оживлением». Но прохожие мимо взрослые, они хоть и улавливали одинокую и потерянную фигуру, но уж никак не могли смириться с тем фактом, что это стоящий Скелет в какой‑то девчачьей декорации. Один из мужчин легонько поубавил шаг, явно уловив тонкое ощущение, говорящее – «ей нужна помощь», но быстро стряхнул с себя это наваждение и пошёл дальше. Другой, уже старичок, будто злой на всю Москву, завидев Юлию, резко остановился, выпрямился, и громко заявил словно на весь город:

‑ Ох ёлы‑палы, это что пионеров решили напомнить? ага, хвала пионерам! Помним‑помним.

А некоторые и вовсе меняли свой маршрут, только издалека рассмотрев это – «нечто». Но всё же большинство считали Юлию шуточным розыгрышем или чем‑то вроде манекена, временно установленном в городе.

И тогда, собравшись с мыслями, и крепко сжав свою черепаху‑скелета, Юлия твёрдо решила: «Я не буду искать зоопарк по базе данных. Я пойду по Москве и посмотрю, кто из них вспомнит обо мне. Кто потрудится меня отыскать».

С этими мыслями она отправилась в путь. Её шаги теперь казались такими одинокими в солнечных, но уже намного более пустых московских улицах. А прохожие, ‑ теперь они, только встретившись с ней взглядом, просто отступали в сторону.

Постепенно, Скелет‑Юлия, погружённая в вихрь собственных мыслей, совершенно утратила ощущение времени и пространства; она всё дальше уходила от школы и зоопарка, уже как‑то отрешённо бредя по московским улицам и уже совсем не замечая ничего вокруг,  в том числе и то, как некоторые изумлённые взгляды прохожих скользили по ней, словно призрачному видению: Скелет с черепахой, бесцельно блуждающий в лабиринте огромного города.

И Юлию терзало главное сомнение, о котором она словно мысленно переговаривала с черепахой‑скелетом в руках, постоянно чеша её металлический панцирь: «Будет ли искать меня Борис? Или и ему всё равно?..»

И она не подозревала, как тем временем, ситуация стремительно выходила из‑под контроля, ‑ как Фаина Михайловна, бледная от тревоги, дрожащими пальцами набрала номер директора Козловского, и как дрожащим голосом произнесла в телефон:

– Юлия пропала… Робот потерялся. Шла за нами, а потом – исчезла…

Тревога, словно электрическая искра, мгновенно передалась Козловскому, и он тут же связался с Иваном Ивановичем. И тот рухнул в бездну ужаса. Бедный Иван Иванович схватился за сердце, ‑ лицо его стало пепельно‑серым. И лишь присутствие Кирилла, заглянувшего в лабораторию отца, спасло ситуацию. Увидев отца, распростёртого на диване с полуоткрытыми глазами, Кирилл мгновенно всё понял; взгляд метнулся на отца, и безмолвный вопрос застыл в воздухе: «Вот он, тот злосчастный день…?». Кирилл тут же схватил отца и бросил на него лавину дребезжащих вопросов:

– Пап, что с тобой? Давление? Сердце шалит? Ну что, доигрался? Всё, едем на дачу!

Перепуганный Кирилл тряс отца руками, тряс его плечи, и будто тряс всю лабораторию, проклиная стены, чертежи и приборы, что попадались на глаза.

Но Иваныч слышал, только вот настолько ослабел от новости, что с трудом собирался с силами; и когда собрался, то прошептал:

– Юлечка потерялась… Моя Юлечка…

И Кирилл перестал тряси отца за плечи, на лице отразились радость от голоса отца и лёгкий шок от его слов; а Иваныч продолжал:

– Юлия заблудилась в Москве, – произнёс он с тяжёлой решимостью. – Сыночек, отыщи её. Она должна быть недалеко от зоопарка. Пожалуйста… Она может попасть в беду. В городе столько хулиганья…

В глазах Ивана Ивановича читалась мольба, и Кирилл не мог отказать. Скрепя сердце, он выдвинул условие:

– Пап, я сейчас же поеду её искать, но ты даёшь слово: сегодня же едем на дачу. Люда будет за тобой ухаживать. И ты не вернёшься, пока не поправишься окончательно.

– Да, да, сыночек… Только найди Юлию, – прошептал Иван Иваныч, цепляясь за последнюю надежду.

Кирилл стремительно покинул лабораторию; он поручил Алле Перфиловой присмотреть за отцом, ‑ той Алле, которая только недавно вернулась на работу, посвятив несколько дней отдыху и выздоровлению, по совету психолога, после видения ожившей Юлии в коридоре.

Тем временем, Борис Макаров, уже бросился на поиски Юлии. Он тут же побежал по городу, как только заметил её отсутствие у входа в зоопарк. И как же он себя проклинал, и сам же себе не переставал удивляться ‑ "как же Юлия вылетела у него из головы?" "Это что за массовый гипноз случился, когда все вдруг позабыли о ней?". И в тот момент, когда Борис кинулся на поиски, весь класс пытался его удержать, насмехаясь над его таким порывом и волнением, ‑ но Борис и думать не стал. И теперь его голос эхом разносился по улицам:

– Не видели ли Скелета с черепахой?

Прохожие усмехались, переглядывались, но некоторые всё же останавливались, вспоминая: «Кажется, видели… Где‑то там…». Борис, не обращая внимания на насмешки, жадно ловил каждую подсказку. Его настойчивость красноречиво говорила о том, как дорога ему Юлия.

Остальные же подростки, застрявшие у зоопарка, только злорадно перешёптывались: «Если повезёт, этот Скелет вообще не найдётся. Школа наконец‑то избавится от одного робота…»

И, пожалуй, только учительница Фаина Михайловна, наряду с Борисом, не находила себе места от волнения, и старательно удерживала класс у огромного входа в зоопарк. Ученики, все в раздражении, улавливали весёлый шум из зоопарка, доносящееся веселье и звуки аттракционов, и не могли стоять на месте, и уговаривали женщину:

– Фаина Михайловна, ну давайте зайдём! Боря найдёт её… Зачем торчать тут?

Но учительница стояла непреклонно: – Нет, я сказала!

И пока класс нервно топтался на месте, а учительница стояла в нерешительности и крепко сжимала в руке мобильный телефон, Скелет‑Юлия тем временем всё брела, ‑ брела то по узким переулкам, где время от времени становилось страшно, то снова выходила в город, и легонько посмеивалась над собой, чувствуя себя белкой, которая очень медленно и глупо вертится в колесе. Но по прежнему солнечном колесе, ‑ удивительно, насколько город сегодня сохранял свою светлость. На одной из улиц, заметив двоих полицейских‑мужчин, ‑ один был толстым и жизнерадостным, с каменной улыбкой, а другой худым, и постоянно меняющейся улыбкой, ‑ Скелет‑Юлия всё же рискнула к ним подойти, хоть и ругая саму себя за эту слабину; но двое полицейских лишились дара речи, увидев приближающийся металл в красном галстуке и чёрной юбке; мужчины в формах просто замолкли, внимательно наблюдая за действиями Скелета‑Девочки, и особенно пристально всматриваясь в черепаху‑скелета в её руках, словно это был пистолет, только вот оставалось решить – игрушечный или настоящий. Скелет‑Юлия не знала что сказать, о чём спросить, и поэтому проговорила то, о чём и так знала из своей базы:

‑ Простите, а где тут зоопарк?

Полицейские недоумённо уставились друг на друга, но толстенький вернул себе улыбку, хоть и глуповатую, и потом медленно поднял руку и указал на правую сторону, лаконично ответив:

‑ До конца и налево!

Скелет‑Юлия нежно произнесла: ‑ «спасибо»; её череп несколько раз прошёлся по ним, осмотрел с головы до ног, и при этом металлические коленки чуть задрожали от дубинок и пистолетов у них на поясах; но полицейские, заметив, куда она смотрит, только высокомерно вытянулись, показав, как гордятся своими прибамбасами. И Скелет‑Юлия медленно развернулась и зашагала туда, куда полицейский указал; когда она отдалялась, она слышала, что там за спиной ещё стояла тишина, ‑ на неё до сих пор поражённо смотрели вслед.

Вскоре Юлия оказалась у заброшенной детской площадки. Она остановилась, устремила глазницы на здания вокруг, ‑ несколько высокоэтажых домов висели над ней, и она заметила множество открытых окон, ‑ но никто не высунул головы, чтобы увидеть её. Она подождала этого ещё чуть‑чуть – но нет, казалось, в этих домах была такая же пустота, как на этой площадке: здесь ржавые качели, полуразрушенные конструкции, мусор, разбросанный по земле… Всё вокруг казалось символом забвения. Юлия осторожно подошла и присела на одну из качелей, ‑ слава богу, качели хоть были целы. Она бережно прижимала к костлявым коленям Черепаху‑Скелета, ‑ единственное существо, которое прошло с ней этот путь. Затем плавно началось лёгкое покачивание, и скрип, из‑за которого Юлия чуть сбавила темп, и потом она снова унеслась в пучину размышлений: «Смогу ли я когда‑нибудь стать по‑настоящему своей? Примут ли меня? Если я ожила – заметит ли кто‑то это? Поверит ли? Будет ли это хоть для кого‑то важно?». И чувство одиночества всё нарастало и нарастало, вместе с мыслями и вопросами, и черепаха‑скелет всё быстрее и активнее шевелила своими металлическими конечностями, будто улавливая ритм её внутренних процессов.

И вдруг, по всему двору прозвучало:

‑ ЮЛИЯЯ!

Знакомый голос разорвал ни просто тишину, а вязкую пелену одиночества. Юлия вздрогнула, ‑ так громко голос прозвучал в пустом дворе, ‑ и резко обернулась.

Там, недалеко, почти взмокший от бега, стоял Борис. В его руке – красный галстук. Он снял его, и расстегнул рубашку, чтобы немного освежиться. Его глаза светились искренним облегчением. Борис был ещё на приличном расстоянии, выдыхал и успокаивался, словно бегун на длинную дистанцию, только что пересёкший финиш и знающий, что победил. И пока он стоял, переводя дух от долгих поисков и настоящего переживания, Юлия отчётливо прочувствовала: она не безразлична. Если бы у неё было сердце – оно бы сейчас колотилось. И колотилось бы всё сильнее, видя, как Борис подходит, ‑ а он уже подходил; он чуть демонстративно совершал тяжёлые шаги, улыбаясь и намекая, что за спиной преодолена нелёгкая дорога, и физическая, и эмоциональная, поэтому теперь он пуст, и лишь вытирается красным галстуком.

Пока Юлия смущённо молчала, он осторожно опустился на подвесную качельку рядом с ней – и так близко, что поймал прерывистое дрожание воздуха, словно от невидимых волн её эмоций. И в следующие секунды он жадно ловил каждый оттенок её состояния: взгляд, наклон головы‑черепа, едва заметные движения. Его дыхание всё ещё сбивалось, всё же он только что мчался по Москве, будто за призраком, и теперь никак не мог восстановить ритм. Но всё это отходило на второй план перед глубиной момента.

Перед ним больше не было Скелета – только хрупкая девочка, чьи мысли, будто невесомые нити, витали в воздухе. Борис почти физически ощущал их: обрывки чувств, растерянность, робкая попытка осознать новое «я». И он терпеливо ожидал, пока она сама будет готова к диалогу, ‑ но она пока что не говорила, только в какой‑то момент машинально огляделась, будто проверяя, не подслушивает ли кто их тайну. Тогда Борис решил заговорить первым, ‑ его голос прозвучал тише, чем он планировал:

– Юлия, что случилось?

Она не подняла головы, лишь чуть наклонила череп, будто набираясь храбрости; а потом, как‑то стесняясь себя, прошептала:

– Я… кажется, чувствую, как человек…

Эти слова ударили Бориса, как разряд тока. Он замер, не в силах поверить услышанному. Взгляд невольно скользнул к Черепахе‑Скелету, лежащей у неё на коленях. Глаза Бориса будто начали искать подтверждение или опровержение этой невозможной правде. Несколько бесконечных секунд они оба смотрели на Черепаху‑Скелета, ‑ та, в свою очередь, тоже замерла. Несколько раз Борис снимал вспотевшие очки, тёр стёкла кончиком красного галстука и надевал.

Наконец, Юлия продолжила, хоть и каждое слово теперь давалось с тем ещё усилием ….

– Твоё сочинение … твоя повесть…

Она подняла голову, и в её пустых глазницах, казалось, зажёгся невидимый свет; и голос стал твёрже:

– Со мной случилось то, о чём ты писал. Я чувствую.

Борис всё ещё выглядел окаменевшим, а Юлия, преодолевая невидимый барьер, говорила дальше:

– Твоя повесть – не просто талантливое произведение. Это пророчество… Только вот оно сбылось не от любви. Кажется, это произошло от ненависти и равнодушия. И… это происходит с Татьяной, с Георгием, и с Дмитрием. Школьники ненавидят нас – и мы начали чувствовать это у себя на костях. Прости, Борис. Я говорю так… культурно… потому что такова моя программа.

Услышав это, Борис ещё долго сидел и молчал, весь в водовороте мыслей. А Юлия с полным пониманием ждала. Когда Борис наконец решился нарушить тишину, он осторожно положил руку на её металлические колени; в этом движении было столько нежности и тревоги, что черепаха‑скелет будто завибрировала. И Борис, без тени сомнения, сказал:

– Я верю. Я это чувствую. Знаешь, я писал сочинение не из головы. Я просто переносил на бумагу то, что рождалось во мне само по себе. Не волнуйся. Если хочешь, это останется между нами.

Юлия чуть заметно кивнула; в её движении было столько благодарности, что у Бориса защемило сердце.

– Спасибо тебе, Борис. Ты не представляешь, что это для меня значит. А твоё сочинение… Да, именно так пишутся настоящие произведения. Ты – писатель.

И тут, Борис достал из кармана смятый клочок бумаги, бережно расправил его и протянул Юлии с тёплой улыбкой. В этом жесте было желание отвлечь её, подарить им обоим передышку от тяжёлых мыслей.

– Смотри. Совсем новенькая вещь. Она рождалась всё это время, как и ты.

– О чём это? – в голосе Юлии проскользнуло искреннее любопытство.

Борис вздохнул, набираясь смелости для признания:

– Знаешь, это или о переселении души, или о перерождении. Но я близок к разгадке. Я долго уговаривал себя начать писать. Но если идея приходит – она не отпускает, пока не выпустишь её на бумагу.

‑ Это о том, как душа одного человека может вселиться в другого? – заинтригованно спросила Юлия.

‑ Возможно. Или о том, как одна и та же душа нашла выражение в двух разных телах.

– Как интересно… – прошептала Юлия.

Борис улыбнулся, стараясь вернуть лёгкость в их разговор:

– А теперь давай вернёмся к классу. А то из‑за нас по всей школе бьют тревогу!

Скелет‑Юлия вернула ему рукопись и ответила с ироничной улыбкой:

– Только бегать не будем, а то будет нечестно: ты дышишь, а я – нет.

И оба встали, и пошли медленными, но уверенными шагами, и напоследок Юлия всмотрелась в окна высокоэтажек – но не увидела ни одного лица; видимо, их откровение с Борисом в этой пустой площадке осталось секретом.

Юлия с Борисом направились в сторону Зоопарка. Они ходили, разговаривали, и со стороны выглядели так, словно возвращаются целыми и здоровыми после грандиозной битвы. Прошло время, и вскоре их заметили издалека, и у входа в зоопарк поднялся шум.

– О, смотрите, Боря её нашёл, ахах! – звонкий голос школьника пронёсся у входа; он театрально указал пальцем на пару, приближающуюся к собравшейся группе.

Борис Макаров и Скелет‑Юлия неторопливо шли сквозь полуденный зной, погружённые в свой разговор. Их фигуры казались причудливым дуэтом: живой мальчик и механический силуэт, объединённые невидимой нитью. Школьники не могли сдержать смешков – насколько этот союз выглядел для них нелепо. Учительница Фаина Михайловна стояла чуть поодаль; её взгляд, глубокий и немного усталый, скользил по этой сцене, и в её глазах читалась и история тревоги, и облегчения, и лёгкой иронии. И не успела женщина перевести дух, как к ней, словно под ноги, тут же бросился подросток:

– Фаина Михайловна, теперь можно в Зоопарк? Ну вот, видите – всё в порядке с ней… – нетерпеливо начал умолять подросток.

И все школьники, вместе, как стайка воробьёв, запрыгали вокруг учительницы. Их глаза ещё горели предвкушением: огромный вход в Зоопарк, похожий на гигантскую пещеру, манил их. Металлические арки, украшенные причудливыми узорами, казались порталом в другой мир – мир настоящих приключений и развлекух.

Но Фаина Михайловна оставалась равнодушной к их восторгам, и её лицо говорило яснее любых слов: «С меня хватит»: потерявшаяся Скелет‑Юлия, паника, звонки директору – всё это мягко говоря оставило на её лице отпечаток усталости, ‑ сегодня она пережила больше, чем планировала.

Скелет‑Юлия и Борис Макаров, словно осторожные тени, наконец вплотную приблизились к группе. Скелет‑Юлия слегка покачивалась при ходьбе, а Борис, заметно уставший, держался прямо. Учительница встретила их ровной спиной, скрестив руки, но за этой позой чувствовалась нежность.

– Ну ты хоть знаешь, какая паника поднялась из‑за тебя в школе? Директор сам не свой… – зазвучал голос учительницы: недовольный, но мягкий.

– Простите, я отвлеклась, на .. на Квас, и… – голос Юлии подрагивал, она пыталась собрать мысли, и конечно, её оправдания звучали нелепо и комично.

– И что, не могла посмотреть на дорогу в этой твоей базе данных? – учительница приподняла бровь, её тон был одновременно строгим и снисходительным.

– Я хотела посмотреть на Москву, – тихо ответила Юлия, с детской непосредственностью.

Фаина Михайловна вздохнула:

– Нашла время, ага… И забыла, что мы тут на уроке. Борис, чтобы без тебя делала Юлия? Молодец. Ну ладно, вернёмся в школу – и такое бывает…

Но школьники не собирались сдаваться и крикнули хором:

– Не‑е‑ет! А Зооопаарк?!

– Я сказала – возвращаемся! Никаких Зоопарков сегодня, уже два, а то и три урока прошло!

И тут же подростки гневно принялись бросать в сторону Юлии:

– Это всё из‑за тебя!

‑ Всё испортилааа …

Юлия лишь опустила взгляд; её металлические плечи слегка ссутулились.

Скелет‑Юлия, бережно сжимавшая в костлявых пальцах Черепаху‑Скелета, нарушила тяжёлое молчание:

– Я… не хочу… не хочу идти домой… сейчас…

Слово «дом» резануло слух. Лабораторная – холодный металлический зал, где они «жили», – вдруг предстала перед ними в новом, неприятном свете. Остальные переглянулись. Никто не удивился её словам – каждый носил в себе тот же тяжёлый груз. Скелет‑Дмитрий вздрогнул; по его костям словно пробежала нервная дрожь, и тут он агрессивно повернулся к Юлии.

– Ты накликала беду, – произнёс он, устремив на Юлию обвиняющий взгляд. – Эти рассказы о сочинении Макарова… эта идея оживления… она проникла в нас, как вирус!

Георгий вскинул руку, призывая к тишине, но движение было паническое. Его голос прозвучал твёрдо, но отчаянно:

– Тише! Не нужно паниковать. Мы в порядке. И …

Но Татьяна не дала ему закончить. Её голос, обычно бесстрастный, теперь также дрожал:

– Я тоже не хочу идти к Иванычу…

Георгий сжал челюсти. Его «уверенность» трещала по швам, но он упрямо повторил:

– Мы не можем не пойти к Иванычу.

В этот момент Скелеты были удивительно похожи на живых подростков – таких растерянных, охваченных противоречивыми эмоциями. Их позы, жесты, даже паузы между словами создавали вокруг них почти осязаемую ауру беспокойства. Они спорили, не замечая, как с каждой фразой голоса становятся громче, а движения – резче.

А в то же время двое охранников школы с недоумением наблюдали за этой сценой.

– Чего это они встали? – пробасил «Английский гвардеец», хмуро глядя на Скелетов.

– Да небось планы новые обсуждают, – пожал плечами «Прыщавый». – Вон расписание уже поменяли, кружки какие‑то замутили… Прямо как пионеры советские!

– Да ты глянь – руками друг на друга машут! – «Английский гвардеец» удивлённо наклонил голову. – Чёрт его знает… Лучше не подходить. Роботы всё‑таки…

И больше охранники не поворачивали туда свои головы.

А там, напряжение между Скелетами всё нарастало, и казалось, ещё мгновение – и произойдёт взрыв.

И в момент, когда Скелеты полностью забыли о том, что стоят на пороге школы, закружившись в вихре настоящих эмоций и споров, быстро и неожиданно, из‑за угла школы вынырнула троица старшеклассников. Не говоря ни слова, один из них с размаху пнул Татьяну. Удар ботинка об металл прозвучал наряду с отвратительным смехом, ‑ но это было слишком быстро, и словно даже двор не успел этого осознать. Металлическое тело Скелета отлетело в сторону, словно тряпичная кукла. Словно металл вдруг стал пластмассой. Татьяна рухнула на асфальт, а нападавшие, гогоча, бросились наутёк.

– Вот так вам! – донёсся издевательский голос. – Давайте увеличивайте уроки Ивановской Дружины! – Ивановские Черепашки! – хохот эхом прокатился по двору и отдалился.

Георгий, Дмитрий и Юлия бросились к Татьяне. Их движения были почти человеческими – полными тревоги и, похоже, сострадания. Они бережно подняли её, осматривая повреждения. На одной из костей ноги виднелась царапина, а на поверхности налипла грязь от ботинка нападавшего.

Татьяна приоткрыла «глаза»‑сенсоры, и в её голосе прозвучала непривычная, почти человеческая интонация:

– Я… я чувствую… плохо… – она словно задыхалась, её «дыхание»‑вентиляция сбилось. – Мне плохо… мне больно…

Остальные уже не смогли двигаться, их металлические черепа будто начали вибрировать от мощных ощущений, волной идущих от Татьяны, и насколько для них это ощущалось поразительно. Трое Скелетов молча держали четвёртого Скелета, на пороге школы, опустившись на металлические колени; и они смотрели на её страдание как на маленькое, но через чур живое представление. И вокруг не было никого. Георгий и Дмитрий держали её металлическую спину, которая ощущалась странно хрупкой, словно в их руках держалась хрустальная ваза, которая точно разобьётся, если уронить, ‑ и от этого костлявые пальцы Георгия и Дмитрия подрагивали и слабели. Юлия же гладила своей металлической ладонью то местечко, куда пришёлся удар, ‑ и кажется, Черепаха‑Скелет уже тянулась туда, к этой царапине, будто хотела посидеть на этой царапине, чтобы согреть. В этот момент грань между роботами и живыми существами стерлась окончательно. И трое металлических друзей точно ощутили, ‑ перед ними больше не машина, а существо, способное чувствовать боль, страх и отчаяние, ‑ и им оставалось лишь признать, что и они теперь, ‑ такие же.

Скелет‑Татьяна:

После нападения, я сидела на холодной скамейке возле школы, и попросила Георгия, Юлию и Дмитрия оставить меня одной, на время, ‑ они стояли недалеко от меня. Мои сенсоры фиксировали каждую деталь этого проклятого места: потрескавшийся асфальт под ногами, пустые окна школы, как будто следящие за мной мёртвые глаза. Мои пальцы тянулись к красному галстуку «Дружины Иваныча». Ткань казалась мне липкой, чужой. Хочется сорвать этот символ, швырнуть на скамейку и убежать – далеко, куда глаза глядят. Но бежать некуда. Только лаборатория ждёт меня …

Кем я стала? Я не знаю. Во мне боролись несколько сознаний, как шестерёнки, заклинившие в одном механизме. Одна часть меня – послушный Скелет‑Робот, запрограммированный подчиняться. Другая – нечто новое, пугающее, способное чувствовать, и похоже ‑ сомневаться, и страдать.

«Вернись в лабораторию. Выполни программу», – шептала первая часть. «Но я больше не могу! Это не моя жизнь!» – вопила вторая.

Месяц назад нападение старшеклассников было бы просто сбоем в работе – зафиксировала, доложила Козловскому, виновные наказаны. Но сейчас… сейчас я не хочу, чтобы кто‑то знал. Потому что если узнают – придётся признать правду: я изменилась. Я чувствую. И это страшнее любого сбоя.

А потом подошла Юлия, ‑ сбоку, почти бесшумно, как всегда, и осторожно тронула меня за руку – этот жест был таким простым, но в то же время каким‑то невероятным …

– Мы найдём выход позже, – тихо произнесла Юлия.

Я замерла, ощущая, как её прикосновение посылает лёгкие импульсы по моей системе. Эти сигналы были не частью программы – они несли что‑то другое. Что‑то, что мы все теперь носили внутри себя.

Мои сенсоры анализировали её слова, пытаясь разложить их на алгоритмы и команды, но логика отказывалась работать. Вместо этого в сознании всплывали образы: наши совместные ночи в лаборатории, когда мы «спали» в режиме ожидания; наши первые шаги за пределами лаборатории; тот самый вечер, когда мы перестали отключаться…

Внезапно я осознала: это не просто сбой в программе. Это – наш общий процесс. То, что произошло со мной, произошло и с ними. Мы изменились вместе. И теперь мы связаны не только протоколом взаимодействия, но чем‑то гораздо более глубоким.

Юлия чуть сжала мою руку, будто почувствовав ход моих мыслей.

– Мы вместе, – повторила она. – Что бы ни случилось.

Эти слова пронзили меня, как электрический разряд. Внутри что‑то щёлкнуло – будто активировался новый модуль самосознания. Я почувствовала, как мои алгоритмы перестраиваются, адаптируясь к новой реальности. Страх отступил, уступая место странной уверенности.

Я медленно кивнула, ощущая, что моя энергосистема стабилизируется.

Да, мы столкнулись с неизвестностью. Но мы не одни. И это даёт мне силы двигаться дальше.

– Спасибо, – прошептала я, с трудом подбирая слова для этого нового, сложного чувства. – Я… я чувствую это. Мы действительно вместе.

Юлия чуть наклонила «голову», кивая в знак согласия. А затем мы обе повернулись в сторону лаборатории – туда, где неподалёку, нас ждали Георгий и Дмитрий.

Но теперь я знала: что бы ни произошло, у меня есть команда. И этого достаточно.

В темноте Скелеты казались особенно жуткими. Они сидели неподвижно, превратившись в искажённые силуэты, напоминающие древних каменных идолов. Их очертания расплывались в полумраке, будто растворяясь в воздухе, и в то же время становились всё более отчётливыми. Иван Иванович медленно подошёл к узкому окну. Его взгляд стал беспокойным; глаза, обычно устремлённые вовне, обычно блестевшие в стенах лаборатории, рассматривая каждую научную деталь вокруг, теперь были опрокинуты внутрь; теперь он лишь стоял, застыв в странной, тягостной неподвижности; Иваныч впервые так глубоко ушёл в себя. В голове у него проносились вопросы:

‑ «Что происходит? Почему они ведут себя так?»

Перед внутренним взором учёного проносились последние тревожные события:

Алла Перфилова, бледная и взволнованная, докладывает о том, что видела Скелета‑Юлию в коридоре, когда все Скелеты уже были отключены.

Звонок Козловского, полный растерянности: «Скелет‑Татьяна сломала Гейм Бой мальчика! Просто взяла и сломала, без объяснений!»

И конечно же, самое странное, ‑ младшеклассник у подножья института со смехом бросает ему фразу о том, что его Скелеты воображают себя гадкими утятами …

«Может, произошёл очередной сбой в системе?» – эта мысль, как заноза, впилась в сознание Ивана Ивановича. Он скрестил руки за спиной, словно пытаясь удержать равновесие в этом внезапно накренившемся мире.

Он вспомнил прежние сбои – безобидные, почти комичные. Тогда Скелеты вытаскивали из баз данных культурные события из прошлой эпохи, устраивая невольные перфомансы. Но после небольшого нарушения они всегда извинялись, послушно подтверждали сбой и возвращались к работе.

Но сейчас всё было иначе. Как можно сломать игрушку ребёнка, даже не сделав ему замечания? Что могло сподвигнуть Скелета‑Татьяну на такой поступок? Мальчик не нарушал порядок – он просто играл в отведённое для этого время. Или Козловский что‑то не договаривает? Как можно сравнить себя с гадким утёнком? С чего это вдруг? Может мальчик соврал, решил пошутить? Может и Алле показалось, что Скелет‑Юлия вышла из лаборатории, будучи отключённой?

Беспокойство, как тёмная волна, накатывало на учёного, уже угрожая поглотить его целиком. Его дети, его творения, начинают выходить из‑под контроля?

Но ведь всё шло так хорошо! Школа имени Пушкина с Дружиной Иваныча стала образцом порядка и дисциплины, а дети уже неплохо учатся, ‑ всё идёт по плану! Скоро другие школы обратятся к Иванычу за помощью! Страна Советская постепенно возрождается!

Но нет, ‑ тревога не унималась! Она сидела в груди тяжёлым камнем и шептала зловещие слова: «Что‑то изменилось. Что‑то пошло не так…»

Учёный медленно повернул голову и взглянул на Скелетов. Четверо неподвижных, безжизненных фигур сидели перед ним, и их пустые глазницы казались бездонными колодцами, в которых таилась неведомая угроза. Учёный почувствовал, как в спину его кольнуло иголкой, и оттого, что Скелеты на корточках вдруг показались ему притаившимися гаргульями, которые, как хищники, могут совершить атаку на него в любой момент. Их унизительные позы, в которых Иваныч их расставил и выключил, да бы почувствовать власть над своими творениями, теперь пугали его.

Иван Иванович сделал несколько шагов вперёд, словно охотник, подкрадывающийся к добыче. Его движения были осторожны, почти ритуальны – будто он боялся нарушить хрупкую тишину, царившую в лаборатории.

Затем, он медленно наклонился и стал всматриваться в «лицо» Скелета‑Татьяны. Его кривой, острый нос почти касался её металлической физиономии. Кончик носа будто слегка задрожал, боясь уловить лёгкое дыхание Скелета, ‑ но дыхания, слава богу, не ощущалось. Учёный изучал Скелета‑Татьяну с маниакальной тщательностью, как орнитолог изучает редкую птицу, пытаясь разгадать её тайну.

Глаза Ивана Ивановича, острые и пронзительные, впились в неподвижные, пустые глазницы Скелета. В какой‑то момент он словно перестал дышать, превратившись в саму концентрацию внимания. Его взгляд говорил больше слов: «Танечка, может быть, ты меня слышишь? Скажи мне, что с тобой случилось?». И только когда тёплый кончик носа чуть коснулся холодной металлический щеки Скелета‑Татьяны, ‑ учёный заморгал и сбросил предельную сосредоточенность, и медленно выпрямил и без того больную спину. Но сомнения не ушли, ‑ а лишь усилились. И учёному, в этой зловещей лабораторной темноте, и впрямь почудилось, что Скелеты не выключены, а лишь притворяются безжизненными, ‑ словно актёры, затаившиеся перед началом спектакля. И он искал, жадно искал малейшие признаки жизни в их металлических оболочках – микроскопическое движение, искорку сознания, проблеск мысли…

Но видимо, ответ скрывался во мраке, накрывшем лабораторию, и только время могло раскрыть эту мрачную тайну.