AraBogdanyan

Актовый зал школы имени Пушкина.

На сцене сменялись привычные номера: кто‑то отчаянно пародировал поп‑звёзд, кто‑то выдавал плоские шутки с нарочитым смехом в конце. Чаще всего, зал взрывался хохотом – особенно первые ряды, где сидели старшеклассники. Учителя же, те кто сидели в зале, и те, что выстроились вдоль стен, морщились, переглядывались, а директор Семён Козловский, недовольный, то и дело поглядывал на часы.

И вдруг – тишина.

На сцену вышел Скелет‑Дмитрий. Вышел не спеша, с той особой выправкой, что бывает только у тех, кто помнит, как стоять «смирно» по уставу. Он занял центр. В зале возбуждённо зашептались: что ещё придумает этот странный робот‑подросток с холодными металлическими суставами и глазками …

Любопытство в зале ощущалось уже физически. Ещё секунды, две, и …

– Поёт Муслим Магомаев, – произнёс Скелет ровным, почти ритуальным тоном.

В задних рядах две девчонки – Дарья и Вика, обе в клетчатых юбках и с пирсингом в носу – недоумённо переглянулись.

– Это чё, турецкий певец? – шёпотом спросила Дарья, нахмурив подведённые брови.

– Вроде русский … но кто это?

‑ Встал, как космонавт! – добавила Дарья.

Девчонки обменялись вопросительными взглядами.

Скелет‑Дмитрий замер. Его поза вдруг изменилась. Плечи расправились, голова чуть приподнялась, взгляд устремился вдаль. Он словно видел не задник сцены, а бескрайние просторы. И тогда раздался голос. Не его. Голос, который знали все. Голос, от которого у целого поколения замирало сердце, наворачивались слёзы. Голос легендарный; такой, что вызывал обожание от маленьких детишек до старцев; такой, с которым росли, жили и любили.

‑ «Светит незнакомая звезда, снова мы оторваны от дома»

Зал оцепенел. Учителя, только что ворчавшие на безвкусные номера, вдруг изумлённо выпрямились. Директор, до этого нервно теребивший край пиджака, медленно опустил руку, и в его глазах что‑то дрогнуло. Некоторые из взрослых вдруг посмотрели на стулья под собой ‑ те будто начали вибрировать от желания спеть!

Скелет пел, и казалось, не имитировал, а жил этой песней. Каждый оттенок, каждая пауза, каждое вибрато, всё было тем самым гениальным, от которого мурашки шли по коже; тем самым – вселенским. А когда зазвучал припев, произошло нечто колоссальное.

Первая поднялась учительница литературы, пожилая женщина с седыми кудрями и в очках с толстой оправой; лёгкая дымка застлала линзы, словно само дыхание чувств коснулось холодного стекла. У неё задрожали пальцы, испачканные мелом, но она не замечала этого, сжимая плечо соседа. За ней вскочила другая, она всхлипнула, вытерла угол глаза и тихо, сначала неуверенно, а потом всё громче, подхватила:

‑ «Надежда – мой компас земной, а удача – награда за смелость»

За ней запела завуч, потом ещё одна учительница, потом директор, и заражение пустилось по залу. Теперь творилась некая магия, но идущая от души, и эта мощная и тёплая энергия вызывала у подростков ощущение некого сна; им мерещилось, что всё в тумане. А взрослые вставали, обнимали друг друга за плечи, пели, и в их глазах была не просто ностальгия, а горечь и радость одновременно. Они видели не робота и не скелета с металлическими суставами. Они видели самого Магомаева. Те школьники в первых рядах, которые ещё пять минут назад хихикали над пошлыми шутками, продолжали смотреть на сцену с растерянностью, почти страхом. Эти стены зала … они будто давили на них своей торжественностью; их колени предательски дрожали, отбивая едва слышную дробь по паркету. И только Борис Макаров созерцал Скелета, ‑ ему вдруг показалось, что за Скелетом простирается синее море, далёкое‑далёкое; а быть может это ни море, быть может это синие московские метели и милые усталые глаза москвичей, с которыми Борис вдруг ощутил связь? Он один во всём зале смотрел на сцену с немым восхищением, словно этот инопланетный зов был единственным, что он по‑настоящему ждал услышать; и теперь образы сами наполняли и окутывали его, словно обнимали; его зрачки расширились, жадно впитывая каждое вибрато. А для остальных же воздух стал липким и тяжёлым, будто из него выкачали весь кислород. Каждая секунда здесь ощущалась как кража их собственной жизни. Для них это был чужой мир, чужая музыка, чужие эмоции.

– Чё они так взбесились? – прошептал кто‑то из младшеклассников.

– Это же просто песня ... – добавила девочка с розовыми прядями в волосах.

‑ Муслим. ‑ крикнула уборщица, ворвавшаяся в актовый зал, и её глаза будто с обожанием выхватили легендарный смокинг и бабочку, уносящие её в другую жизнь через ту синеву за раздвинутыми на сцене руками, которая тянула теперь магнитом её щётку‑смётку. Совсем вблизи от неё сидела Екатерина Гусева, которая то зажималась, пытаясь укрыться от всеобщего безумства, то легонько и тихонько улыбалась, чувствуя, как сердце бьётся сильнее, как рука сама прижимается к груди, и как тот голос из прошлого проникает ей ни просто внутрь, а в самую душу, волнуя всё её существо.

Сцена уже жила своей жизнью. И что за праздник стоит? Что за жизнью запахло, которой мы не живём и не жили? А учителя пели, ‑ и не просто пели, а праздновали, будто только что стали самыми нужными, самыми ценными и любимыми в мире. Неужели они так быстро забыли слово – «училка»? Да, кажется, забыли. Во всяком случаи, воздух буквально гудит от победы, и все лишь дружно обнимаются. Их голоса, сливаясь с голосом Скелета‑Дмитрия, наполняют зал чем‑то большим, чем музыка; чем‑то великим; тем, чего теперь уже нет!

А директор Козловский уже буквально летел между рядами, не разбирая дороги, с лицом, налитым густым, багровым восторгом. Он не просто бегал, а совершал какие‑то неистовые, пружинистые прыжки, рассыпаясь в поздравлениях перед учителями. Он тряс их руки, кивал, сиял, и во всем его облике читалось торжество триумфатора.

Это была память. Память о времени, которое уже не вернуть, о голосе, который когда‑то объединял миллионы. О чувстве, которое сейчас, казалось почти забытым. И только Скелет стоял, неподвижный, как памятник, как мост между эпохами; и пел. Да пел так, что стены, казалось, оживали от силы этих звуков, от силы той самой «Надежды».

Как заведённая карусель, учителя носились к кабинету директора, один за другим, одна за другой, и так, будто сам Козловский был виновником этого безумного побега. А Козловский никак не мог усидеть за своим массивным столом, и с каждой секундой его лицо всё сильнее заливалось фирменным его багрянцем ярости.

– Куда побежали‑то?! – громовым голосом взревел Козловский, ударив кулаком по столу.

– А чёрт его знает, – ответила одна из учительниц, нервно поправляя очки. – Орали про какой‑то «МакДак».

– Тут недалеко этот Макдональдс, – вставил другой учитель, осторожно заглядывая в лицо директора, будто ожидая молнии.

– Знаю, знаю! – рявкнул Козловский и вскочил со стула. – Куда ещё?! Конечно, в этот проклятый Макдональдс!

И весь на нервах, не зная куда себя деть, директор вытолкнул сам себя из кабинета, и в коридоре его глаза поймали перепуганного Прыщавого, и директор угрожающе надвинулся на охранника и повис над ним, как над главным виновником; тот, предчувствуя бурю, загнал себя в угол изо всех сил, и лишь осторожно пролепетал:

– Они ... они бы по мне пробежали.

– А, хорошо бы! – выпалил Козловский. И тут же, пытаясь спрятаться от собственного гнева, резко развернулся и снова ворвался в кабинет.

В следующие минуты Козловский кружил по кабинету и представлял себе устрашающий звонок из Министерства. Взгляд директора то и дело цеплялся за портрет Пушкина, будто искал у классика совета. Но Пушкин молчал. Ещё пару кругов и мрачного танца с отбиванием такта ботинком по паркету, ‑ и нервы Козловского не выдержали. Он резко остановился и прогремел:

– Ну сейчас я им устрою!

В этот момент в кабинет вошла завуч, она остановилась на пороге, ожидая от директора каких‑то решений.

– Посидите здесь, – бросил Козловский, и вылетел из кабинета с такой скоростью, что чуть не сбил завуча с ног. Женщина проводила его удивлённым взглядом, ‑ «Он что, всерьёз собрался гоняться за подростками по городу?»

И вот, словно маленький, круглый, пылающий колобок, директор вылетел из школы. Он даже не удосужился схватить пиджак, ‑ только белая рубашка и галстук, ‑ и Козловский помчался к машине, бормоча под нос угрозы. Он завёл машину так, будто собирался не просто ехать, а штурмовать крепость.

На мгновение директор обратил внимание на чересчур солнечную погоду; лучи солнца издевательски играли на асфальте, будто насмехаясь над его гневом, и будто пытаясь успокоить его. Но нетушки, это не могло смягчить его ярость, ‑ ни солнце, ни подростки, ни Макдональдс, ‑ его окончательно довели. Козловский чувствовал, что всё это – часть какого‑то заговора, и который он намерен разрушить любой ценой. И он напористо и торопливо вдавил педаль газа и поехал, нервно барабаня пальцами по рулю. И теперь, пока он мчался к тому ближайшему Макдональдсу, в голове уже разыгрывался целый спектакль: вот он входит в заведение, решительно проходит к центру этого обеденного зала, и оглушает весь этот чёртов праздник своим голосом: «А ну, марш в школу!». Эта воображаемая картина доставляла сейчас Козловскому настоящее ублаготворение, и он ясно рисовал себе то, как подростки испуганно, с проигравшим видом переглядываются, и как их щёки заливаются классическим румянцем от стыда. «Да, они ещё узнают, что за ними пришёл не просто директор, а сама школа!». И при этом Козловский чуть‑чуть тревожился, ‑ «а вдруг они не в самом этом ресторане? Вдруг носятся снаружи и вокруг этого Макдональдса? Тогда придётся орать на всю улицу?».

И внезапно, Семён вырвался из своих картинок в голове, и мысли улетучились. Глаза поймали сияющую, золотую букву «М», ‑ она будто ослепила Козловского золотым лучом. Директор начал тормозить, и почему‑то в лёгком сначала замешательстве, с хаотичными, почти неосознанным движениями рук, будто там висела не арка, а какой‑то неопознанный объект. Что‑то неожиданно вмешалось в его бурную внутреннюю драму и немного выбила почву из‑под ног. Тот солнечный луч, ‑ он отразился от золотой арки и ударил ему в глаза, ‑ и Семён медленно остановил машину. В следующий момент, перед Козловским, кроме арки, раскрылось небо: небо бескрайнее, ослепительно синее, и оно не было где‑то там, вдали, ‑ нет, оно было здесь, прямо перед глазами. Оно огромное, манящее, словно приглашает забыть обо всём и просто улететь.

Козловский вышел из машины. Порыв ветра ударил в лицо. Он взметнул галстук, заставил рубашку заиграть, как парус. Директор замер так, будто впервые за долгое время по‑настоящему ощущая жизнь. Воздух ощущался теперь не давящим на его коже, а наполненным светом, движением, свободой. И тут уши Семёна уловили шум где‑то там ... это был смех, очень весёлый и беззаботный, и доносился из «Макдональдса»; и этот звук разорвал хрупкую магию момента, но не смог полностью вернуть Козловского к реальности. Козловский с трудом оторвал взгляд от золотой арки, от светло‑голубого неба и от солнечного луча, который, казалось, специально дразнил его, танцуя на границе зрения. Луч будто целовал его в лицо – то самое лицо, которое всего пять минут назад пылало от злости.

И послышались сигналы автомобилей. Но они сейчас раздавались где‑то далеко, как тревожные крики чаек. «ты чего встал?» ‑ уже орал кто‑то из окошка. Но Козловский уже не слышал. Он стоял прямо, как монумент, такой непоколебимый, будто застывший во времени, и казалось, его душа уже унеслась туда вдаль, оставив тело сторожить этот странный рубеж между реальностью и видением.

А потом, взгляд Козловского приковал пруд! Это была прекрасная зеркальная гладь, в которой отражался золотой силуэт «Макдональдса». И солнечный луч, теперь скользнувший по воде, превратил это отражение в ослепительную вспышку, ‑ и тогда время растворилось. В тот самый миг, когда отражение «Макдональдса» дрогнуло, перед глазами Козловского возникло нечто, что Козловский ни сразу осознал: это был гигантский зелёный Дуб! Да‑да, это был огромный массивный ствол, держащий на себе густую крону. И теперь листья, как резные изумруды, играли на том ослепляющем солнце, создавая кружевную тень. Это же невозможно: что это, игра уставшего разума или дверь в иной мир?

Тут тело директора наполнилось невесомостью, и почувствовал он, как вдруг утратил связь с гравитацией. И наступила лёгкость, ‑ невероятная лёгкость от пронзительной гармонии этого видения. Макдональдс исчез, остался только Дуб. И всё ещё уши Козловского улавливали смех и весёлые возгласы. Он узнавал голоса своих учеников и Скелетов, ‑ они кружили где‑то возле Макдональдса. Но теперь, для директора эта суматоха превращалась в волшебный хоровод у подножия дуба. Их отражения плясали на поверхности пруда, а шум города теперь будто слился с ними в единую симфонию. А потом у Козловского дрогнул глаз: чья‑то влажная ступня пересекла всю картину. «Это что, огромная нога, больше самого Макдональдса?». Но нет, ‑ это была всего лишь ножка Вики, фанатки «Тату», которая сейчас была без подруги, и решила помочить ноги в пруду; она наслаждалась моментом.

А видение Козловского не рассеивалось, а более того, трансформировалось, ‑ и Вика в своём школьном наряде плавно превратилась в русалку. Да, настоящую русалку, с длинными струящимися волосами и загадочной улыбкой. Теперь она уже не сидела у пруда, а словно висела и нежилась где‑то на ветвях зелёного дуба, будто парила в них. А сам же пруд превратился уже в легендарное Лукоморье!

Реальность уже полностью теряла свои границ; Козловский уже ни на шутку закружился, но чудом сохранял равновесие, и будучи в этом водовороте образов, он не сопротивлялся, пока ощущения становились всё более яркими и осязаемыми. Затем он рискнул и оторвал взгляд от пруда, в котором созерцал отражение «Макдональдса» и Вики, и поднял глаза. И тогда он увидел полную картину. У огромного, прекрасного зелёного дуба творилось нечто невероятное: там ветви шептались между собой, и листья переливались всеми оттенками изумруда, а в кроне мелькали тени, и не просто птицы, а сказочные существа, словно охраняющие этот волшебный мир. И время окончательно растворилось, позволяя Козловскому впитывать каждую деталь этого чуда. Теперь он стоял на грани двух реальностей, не в силах, и не желая, вернуться в привычный мир. Здесь, в этом мгновении, всё обретало смысл: смех учеников, солнечный свет, рябь на воде, ‑ всё становилось частью великой сказки, в которой каждый мог найти своё место, и даже строгий директор школы. Перед Козловским развернулась дикая, но удивительно гармоничная картина: там леший бродил у дуба зелёного, и избушка на курьих ножках стояла без окон и дверей, а тридцать витязей прекрасных чредой из ясных вод выходили.

Директор не нашёл в себе сил даже тряхнуть головой, чтобы развеять наваждение, и напротив, дрожь пробегала по его телу, словно электрический разряд, настолько завораживающим был этот хаос. Всё здесь существовало в удивительном единстве, ни одна деталь не мешала другой, а лишь дополняла, создавая цельную картину, и Козловский чувствовал, как его внутренняя суть рвётся туда, вперёд, желая окунуться в этот волшебный мир и стать его частью. Взору директора уже открывалась целая повесть, ‑ где в темнице тужит царевна, а бурый волк верно служит ей; где ступа с Бабою Ягой, бредёт сама с собой, растворяясь в дымке сказочного тумана.

"Ай да Семён, ай да сукин сын!" – послышалось в ушах Козловского, и послышалось так, словно кто‑то невидимый восхитился его несопротивляемости в этот невероятный миг, в эту секунду, которую Козловский растянул, и тем самым будто открыл себе дверь в вечность.

Да, вот оно, «У лукоморья дуб зелёный», прежние размышления Козловского! Или же – «У пруда Макдональдс жёлтый».

И вдруг случилось прикосновение: что‑то мягкое, тёплое и пушистое скользнуло по плечу Козловского; оно обвило его шею, словно лаская. Это был Кот учёный! Мифический зверёк кружил вокруг директора, будто убаюкивая его. И когда ласковый хвост кота скользнул по рубашке Козловского, то директор сильно вздрогнул от неожиданности и подпрыгнул на месте, и тогда ....

Тогда, вместо пушистого Кота учёного, он заметил чью‑то руку, грубо расшатывающую его плечо. Обернувшись, Козловский столкнулся с разъярённым лицом мужчины, видимо армянской национальности, который с агрессивным возмущением в голосе прокричал:

– Ты чего встал как пень? Смотри, дорогу закрыл, Ара!

Козловский, на вид словно очнувшийся от глубокого сна, тут же бросился к машине. Движения были резкими, почти автоматическими: он быстро завёл автомобиль, чуть поехал и припарковал его где‑то подальше от пруда, освобождая путь машинам, которые сигналили уже несколько минут. Затем, откинувшись на спинку сиденья, Козловский попытался отдышаться. Но даже с закрытыми глазами он всё ещё видел перед собой тот волшебный мир. Его разум отказывался отпускать видение

Когда же директор наконец открыл глаза, заморгал и вновь уставился туда, в сторону волшебства, то увидел, что сказка рассеялась. Перед ним вновь предстала реальность: вместо величественного дуба, он увидел привычный «Макдональдс» у пруда; вместо русалки, сидящей на ветвях, теперь школьница Вика, беспечно сунувшая ноги в воду и наслаждающаяся тёплым солнцем; вместо тридцати витязей ‑ подростки, довольные и сытые, вышагивающие из Макдональдса; вместо лешего – старый бездомный алкоголик, который еле передвигается, жадно поглядывая в сторону заведения; вместо Бабы‑яги – старуха‑пенсионерка, на ходу, злобно подсчитывающая последние копейки, и презрительно бросающая взгляды на «Макдональдс», бормоча проклятия себе под нос. И избушка на курьих ножках теперь превратилась в небольшой гаражик для автомойки; а темница с царевной обернулась скромным жилым домом, где красавица со скучающим видом, прислонившись на подоконник, глядит из окна, а рядом с ней высунулась мордочка домашней собаки.

Последним, что заметил Козловский, была весёлая суета у пруда: там Скелеты, хохоча, бежали к воде, а за ними мчались Борис Макаров и Вова Савельев, и в следующий миг все они с громким смехом прыгнули и врезались в зеркало пруда, взметнув фонтан брызг.

Козловский медленно завёл машину. Движения его были осторожными, почти бережными, будто он боялся потревожить остатки волшебного сна. Он аккуратно развернул автомобиль и поехал обратно.

Ранним утром, когда школа только просыпалась, и вокруг ещё пустовало, воодушевлённая Екатерина Гусева, в солнечном настроении, еле касаясь ножками паркета, прямо как бабочка, порхала по первому этажу. Только что она привела в порядок волосы, накрасилась, и так и готова выбежать в школьный двор, возможно найти настоящих бабочек и отпраздновать с ними потрясающую новость: её сестра беременна, и уже во второй раз! И об этом она узнала с раннего утра, когда сестра позвонила и сообщила.

Уже с лёгким сердцем Гусева подлетала к выходу; там двое охранников негромко переговаривались в углу ещё в сонном состоянии, и привлекательный вид Гусевой их смутил. Гусева, хоть и привыкла, скорее из вежливости, поболтать с ними минут пять, но сейчас ей уж слишком не терпелось в двор; она хотела вдохнуть утро, первые лучики, которые упадут на двор, пройтись, и потому очень быстро пролетела мимо охранников, и весёлым движением толкнула дверь. Тут резкий порыв ветра хлестнул по лицу. Гусева прикрыла лицо рукой, но ни теряя при этом улыбки, а затем, когда убрала руку, уже в ожидании объятий со стороны двора, этот школьный двор вдруг словно исчез. Вместо этого она увидела то, что в первые секунды даже не смогла толком осознать. Гусева не понимает; она видит советских пионеров перед собой? Кажется, да.

Перед ней, в идеально ровную линию, как по команде, выстроились четверо Скелетов, а на их шеях, насмехаясь и подмигивая, покачиваются красные галстуки. Гусева не верит; это что, заранее отрепетированный момент? Шутят что ли?

Женщина оцепенела, настроение вместе с беременной сестрой уже вылетели далеко в небо. Шейные косынки, завязанные аккуратным прямым узлом, зловеще шевелились на ветру, и их шорох разлетался мимо ушей Гусевой; они издевательски порхали в ответ на её утреннюю лёгкость; они перекрыли всю картину школьного двора, на мгновение став слишком крупными, и глаза женщины приковались к алым лоскуткам ткани, не в силах оторваться. Пока Гусева пыталась прийти в себя, Скелет‑Дмитрий нарушил молчание:

– Уважаемая, не стойте у входа.

– Вы с ума сошли? – голос Гусевой дрожал от возмущения. – Это что за пионерский маскарад? Вы что тут, в комсомольцев играете?!

– Гусева, успокойтесь, – выступила вперёд Скелет‑Татьяна. – Мы не возрождаем пионерские традиции. Мы не в коммунистической стране живём. Мы лишь усиливаем коллективизм и трудовую этику.

‑ Мы: Дружина Иваныча. – подключился Скелет‑Георгий. – Это польза обществу.

Не в силах сдержать ярость, Екатерина Гусева вихрем понеслась в кабинет директора. Семён Козловский ещё только просыпался, неспешно попивая вторую чашку кофе, которая едва не выплеснулась, когда разъярённая Гусева ворвалась внутрь.

– Если сейчас же не прекратите этот цирк ...

– Тихо, тихо – Козловский поднял руку, пытаясь остановить бурю. – Спокойно. Что такое?

– Идите сами посмотрите, Козловский! Они уже нацепили на себя пионерские галстуки! Вот что произошло! Будем барабанить торжественные линейки во дворе?

– Какие ещё галстуки?

– Ну такие, знаете, пионерские …

Семён Козловский глубоко выдохнул, на мгновение прикрыв глаза, затем медленно поднялся, жестом приказав Гусевой остаться в кабинете. Несколько минут он беседовал со Скелетами в коридоре. Гусева следила за ним взглядом, полным надежды. Разговор оказался кратким, Козловский вернулся с неожиданно спокойным выражением лица. Присев, он начал тараторить с нарочитой уверенностью:

– Это никакие не пионеры, дорогая. Это всего лишь элемент школьной формы – для тех, кто приносит пользу школе. Это дружина нашего Ивана Ивановича, и это прекрасная мысль, наша школа будет выделяться теперь ни только компьютерами, как вы сказали, а коллективом. И не надо тут поднимать шум из‑за галстуков. У нас полшколы ходили со спущенными джинсами, и вы не врывались сюда в панике. Не отвлекайте меня на такие мелочи.

С этими словами директор решительно взял в руки телефон, давая понять, что разговор окончен. На этот раз Гусева не хлопнула дверью, она лишь тихо вышла из кабинета, оставив за собой напряжённую тишину.