AraBogdanyan

Среди этой шумной толпы выделялся один мальчик – Саша. Он стоял чуть в стороне, наблюдая за происходящим одним внимательным глазом. Его лицо не выражало эмоций, но в глубине взгляда читалась невысказанная тоска. Саша прекрасно понимал, что такая игрушка ему не светит: все в школе знали, что он из бедной семьи.

Глеб заметил вдруг Сашу. Его взгляд стал цепким, ‑ почти хищным.

– Чё смотришь? – голос Глебушки потерял привычную мягкость, и маска доброжелательности слетела в одно мгновение.

Саша постарался сохранить спокойствие; его лицо не выдавало эмоций, но внутри уже бушевала буря. Он продолжал смотреть на Глеба, словно пытаясь предугадать, что произойдёт дальше.

Глеб криво усмехнулся:

– Чё, поиграть хочешь? Так попроси маму, пусть купит! Ха‑ха!

И тут же подхватили друзья:

– Да его мама никогда в жизни не сможет Гейм Бой купить, даже если они будут копить всю жизнь! Ха‑ха‑ха!

Смех разнёсся по коридору, ядовитый, как шипенье змеи. Глебушка уродливо раскрыл рот, и его глаза, ещё недавно такие милые, теперь напоминали волчьи.

А рот Саши немного приоткрылся, ‑ он словно не верил своим ушам. В этот миг он перестал быть ребёнком; перед Глебом стоял словно взрослый человек, поражённый глубиной человеческой жестокости. В глазах Саши читались вопросы: «Неужели они это сказали? Как они могли?»

В этот момент, как из ниоткуда, появилась Скелет‑Татьяна. Она возникла рядом с Сашей так тихо, что никто не заметил её приближения. Её взгляд, острый, как лезвие, пронзил каждого в этой компании. Она стояла и изучала их, словно сканировала души, выискивая самое сокровенное, и её железные глаза остановились на Глебе – именно он указывал пальцем на Сашу, унизительно и гордо.

В следующий миг Скелет‑Татьяна молниеносно выхватила приставку из рук Глебушки. Её металлические пальцы сомкнулись на корпусе игрушки, а затем, с хрустом разломили её пополам.

Глеб не поверил своим глазам, его челюсть отвисла. После небольшой паузы понеслось рыдание во всю мощь. В этот момент Екатерина Гусева вышла в коридор, ‑ и побледнела. Глеб тут же побежал к ней. Учительница опустилась на колени, обняла мальчика, словно младенца, и принялась утешать его, хотя сама не понимала, что произошло.

– Она сломала мой ГЕЙМ БОЙЙЙЙ!

Глеб кричал и рыдал, казалось, на всю школу.

‑ Она сломала мой Гейм Бой!

Гусева подняла глаза, и тут же резко опустила их, будто не желая видеть Скелет‑Татьяну. В её сознании прочно засела мысль: любое действие Скелетов будет оправдано Козловским. Они – гордость школы, они восхитили ветеранов, ‑ значит, это правильно.

Учительница продолжала крепко обнимать Глебушку, пока тот не утихнет, и продолжала намеренно избегать взгляда Скелет‑Татьяны, и словно отрекаясь от всего, что видела.

А Скелет‑Татьяна всё ещё стояла там, будто погружённая в глубокий внутренний диалог. Её лицо не выражало эмоций, но в её позе читалась растерянность: «Зачем я это сделала? Я что‑то увидела? Я что‑то почувствовала? Моя программа не предусматривала таких действий…»

Екатерина Гусева не знала, что в этот момент у подоконника стоял другой мальчик. Его боль была куда глубже, чем слёзы Глебушки. Она не утихнет за пару минут, не исчезнет от громких рыданий. Эта боль могла остаться с ним надолго – боль от одного короткого, но жестокого слова.

А Скелет‑Татьяна всё ещё не шевелилась, ‑ застывшая в раздумьях, она словно пыталась найти ответ на вопрос, который не вписывался в её программу: что же заставило её вмешаться?

***

В школьном дворе, мальчик Глеб, никак не мог найти себе места. Он крутился на одном месте, будто заведённый волчок, топча носками кроссовок выцветшую траву. Его лицо было напряжённым, губы сжаты в тонкую линию – он всё ещё не мог смириться со сломанным Гейм Боем. Как он посмотрит в глаза отцу? Что скажет?

Вдруг из‑за угла появилась Скелет‑Татьяна. Её металлические шаги отдавались в тишине двора едва слышным звоном, а пустые глазницы будто впитывали все эмоции вокруг. Она неспешно приблизилась к Глебу, и тот замер, как кролик перед удавом.

– Мальчик, где я могу купить тебе Гейм Бой?

Глеб растерялся, его щёки вспыхнули, он стал переводить взгляд с земли на Скелета, со Скелета на землю, не в силах поверить своим ушам. Сердце застучало быстрее – неужели это не сон?

– Э‑э… «Электроника» на Пресне… – выдавил он наконец.

В этот момент в глазах Глеба вспыхнул целый фейерверк эмоций: удивление, надежда, и радость, да такая яркая, что кажется весь двор вдруг осветился.

– Поняла, – коротко ответила Скелет‑Татьяна, развернулась и ушла.

Для мальчика, её уход оставил после себя ощущение нереальности происходящего.

Чуть позже Скелет‑Татьяна обратилась к Иван Ивановичу так:

– Иван Иванович, произошла техническая ошибка. Я сломала игрушечную приставку ученика. Прошу исправить ситуацию и приобрести два Гейм Боя. Один – для пострадавшего мальчика, а второй – для ученика, который не может себе позволить эту игрушку. Восстановим социальное равенство, это необходимо.

Иван Иванович долго смотрел на Скелета‑Татьяну; прищурившись, он словно пытался прочесть что‑то за словами. Его лицо не выражало никаких эмоций, это была лишь холодная сосредоточенность. Затем он кивнул:

‑ Конечно, Танечка, молодчина!

Вскоре сын Иваныча, Кирилл, сел в машину и поехал в "Электронику на пресне".

Через день Глеб держал в руках новенький, сверкающий и синенький Гейм Бой. Рядом с ним стоял Саша, и у него тоже был Гейм Бой, такой же новенький и блестящий.

И в этот миг, когда Скелет‑Георгий заканчивал фразу, случилась неожиданность. Скелет‑Юлия, нарушив безупречный порядок, уронила Черепаху‑Скелета. Звук удара – холодный, металлический – разорвал тишину. Удар прозвучал как раскат далёкой молнии. Трое товарищей молниеносно обернулись; их пустые глазницы словно застыли в немом вопросе.

Металлическая Черепаха конечно же уцелела, но вибрация от падения эхом пробежала по корпусу Юлии. Её металлическое тело содрогнулось несколько раз, прежде чем она наклонилась, чтобы поднять маленькую спутницу. Движения Юлии потеряли привычную плавность; она принялась внимательно осматривать Черепаху, стала методично проверять каждый сегмент, выискивая даже малюсенькую трещину, которой быть не могло.

Скелеты – Татьяна, Георгий и Дмитрий – продолжали держать молчание, и застыли в ожидании; три вопросительных черепа беззвучно требовали объяснений. Что случилось с рукой Юлии?

– Никаких трещин, – наконец произнесла Юлия.

Но молчание не рассеивалось; трое товарищей продолжали смотреть на неё. И Юлия, не в силах выдержать этот немой допрос, уткнулась взглядом в Черепаху. Затем, словно ища спасения в разговоре, она тихо произнесла, почти шёпотом:

– Ганс Андерсен… Как же его обожали в СССР…

Трое Скелетов мгновенно прошлись по великой сказке в своих базах. Потом, первым отозвался Скелет‑Георгий, и его слова повисли в воздухе, будто не заданный вопрос, ‑ будто вызов:

– Его сказки весь мир обожает!

После паузы, Скелет‑Юлия выдавила слова так, словно они причиняют ей боль:

– «Гадкий утёнок»… Это невероятная вещь…

Она продолжала вертеть Черепаху в руках, крутила её, заново изучала каждую деталь, избегая встречи взглядом с товарищами.

И снова тишина повисла над двором, тяжёлая и вязкая, и Скелеты стояли, ‑ никто из них не решался продолжить разговор. А затем, послышался вдруг резкий, отрывистый стук! Скелеты одновременно повернули головы, их металлические шеи издали лёгкий скрежет. Никого! Лишь пустой двор, шелест листьев, и отдалённый шум из школы.

И только в последний миг Скелет‑Юлия заметила мелькнувшую тень. Младшеклассник! Он стремительно мчался прочь, максимально быстро перебирая ножками, скрываясь за густыми ветвями деревьев.

Всё это время мальчик прятался за старой деревянной скамейкой, всего в нескольких метрах от Скелетов, и жадно ловил каждый звук, каждое слово. А потом, не выдержав любопытства, бросил в них камешек. И теперь убегал.

‑ Гадкий утёнок не гадким оказался. – наконец заговорил Скелет‑Дмитрий, решив вернуться к сказке.

‑ Он нашёл своих товарищей, настоящих. – добавила Скелет‑Татьяна. – и это главное.

И несколько раз, Скелеты повернули металлические головы в сторону школы. Кажется, на мгновение шум, смех и визги подростков за стенами школы отозвались в них совершенно по‑другому. Как только Скелеты войдут туда, ‑ смех притихнет. А уйдут, ‑ вновь настанет. И теперь каждый крик подростка из школы словно бил по металлическим головам.

А Скелет‑Юлия всё ещё молчала, и уж точно не переставала прочитывать сказку; она так и не подняла свой череп, всё ещё продолжая бесшумно гладить Черепаху‑Скелета своими металлическими пальцами, и возможно, она представляла в руках‑ того гадкого утёнка, на месте черепахи‑скелета.

Чуть позднее, когда солнце уже почти коснулось горизонта, окрашивая небо в нежные оттенки багрянца и золота, и когда уроки для младшеклассников подошли к концу, тот самый мальчишка – озорный, с живыми глазами – лёгкими прыжками мчался вдоль фасада научно‑исследовательского института. Внезапно он заметил Ивана Ивановича. Учёный стоял у входа в институт, погружённый в созерцание заката. Его поза была спокойной, почти медитативной – будто весь мир замер для него, кроме этого мгновенного великолепия неба; и это был один из редких случаев, когда учёный позволил себе отдохнуть, расслабить голову. Мальчишка весело замедлил бег, танцуя на месте, и, не сдержавшись, бросил учёному фразу с детской непосредственностью:

– Эти ваши роботы думают, что они – гадкие утёнки! Ахах!

Слова вылетели легко, как пёрышко, и тут же растворились в воздухе, а мальчишка расхохотался и помчался дальше. Он и не подозревал, какую бурю вызвал своими словами.

Ведь его фраза была не просто детской шуткой, ‑ она стала эхом недосказанного, отголоском того самого разговора Скелетов, который мальчик расслышал лишь фрагментами. Но в этой небрежно брошенной фразе таилась правда, и пугающе точная.

Где‑то в металлических недрах Скелетов, за строками кода и гигабайтами данных, за холодной логикой алгоритмов, жила тень сомнения. Это чувствовала не только Скелет‑Юлия; все четверо замирали перед этим невысказанным вопросом, как перед обрывом. В тот миг Скелет‑Юлия наткнулась в своей базе данных на сказку Андерсена, и текст вспыхнул в её электронных цепях, как молния. Юлия вздрогнула, её кости будто пронзил электрический разряд, и она уронила Черепаху‑Скелета, словно та подхватила этот импульс.

Теперь же, Иван Иванович всё стоял у научно‑исследовательского института, не в силах сдвинуться с места. Его взгляд был прикован к закату, но мысли крутились вокруг услышанной фразы. И он стоял так долго, очень долго.

Он делает глубокую затяжку сигаретой, и дым, завиваясь кольцами, кажется ему похожим на причудливые узоры пушкинского стиха. Директор переводит взгляд в окно – и вдруг понимает: Пушкин будто описал именно эту картину. Не идеальную чистоту, не наведённый порядок, а нечто большее – стихийную гармонию, которая всегда жила в этой школе, прячась за беспорядком.

Что такое порядок? – задумывается Козловский. Просто ли это ровные ряды парт, чёткое расписание уроков, отчёты, подписанные в срок? Или невидимая ткань, скрепляющая школу в единое целое?

«У лукоморья дуб зелёный…» – эти слова вдруг приобретают для него новый смысл. Дуб – символ порядка, устойчивости, корней. Но вокруг него – целое царство стихий: русалки, леший, кот учёный… Хаос и порядок сосуществуют, дополняя друг друга. Так и в школе: жёсткая структура нужна, но она не должна вытеснять живую энергию детства.

Директор интенсивно чешет свою лысину, и всё больше начинает понимать: его задача – не уничтожить «стихийную гармонию», а вписать её в рамки порядка. Найти баланс между рутиной и вдохновением, между правилами и свободой. Сделать так, чтобы школа оставалась «дубом у лукоморья» – крепким, надёжным, но окружённым волшебным миром детских открытий.

Эта мысль приносит ему странное облегчение. Порядок – не враг, а инструмент. Главное – не дать ему стать самоцелью, не превратить школу в механизм, где всё работает, но ничто не живёт.

…А тем временем, у школьных ворот, словно две тени, стоят Вова и Пельмень. Они только что освободились из «Дружины Иваныча» – их признали перевоспитанными. Но в их позах нет ни радости, ни облегчения. Они стоят, ссутулившись, будто вся энергия покинула их тела, оставив лишь оболочку. Их глаза потухли, движения стали механическими, а лица выражают лишь одно – усталость. Усталость от борьбы, от попыток противостоять неизбежному.

– Чё‑то Юра сразу домой ушёл, – шепчет Пельмень, будто боясь нарушить хрупкую тишину.

Вова лишь мельком вздрагивает, но не отвечает. Он словно отгородился от мира невидимой стеной, не желая даже думать о происходящем.

– Ничё, – выдавливает он наконец, и в этом коротком слове – вся тяжесть их поражения.

Перед глазами обоих проносятся кадры, словно фрагменты кошмарного фильма: парк, Скелет‑Татьяна ‑ холодная и непреклонная; их собственные руки, приковывающие скворечник к дереву… И эти проклятые красные галстуки, будто ярлыки на изгоях. Унижение, стыд, бессилие – всё это отпечаталось в их памяти, как шрамы на коже.

Пельмень бросает короткий взгляд на Вову. Он ищет в его лице хоть искру надежды, хоть намёк на прежний боевой настрой, на идеи о «партизанском отряде» против Скелетов. Но видит лишь пустоту – глубокую, бездонную.

– Ну ладно, я пошёл… домой… – произносит Пельмень, и в его голосе слышится окончательное смирение.

Вова провожает его взглядом, в котором плещется отчаяние. Он стоит, словно статуя, пока фигура Пельменя не растворяется в закатной дымке.

– Директор, нужно срочно улучшить расписание, слишком мало часов, – чеканили они в унисон.

Козловский вжался в кресло, будто оно могло стать его последним оплотом. Он сидел неподвижно, словно парализованный, не в силах больше сопротивляться лавине аргументов. Скелеты же, видя его слабость, только усиливали натиск. Их голоса звучали всё более повелительно, фразы повторялись.

– Может… может сначала всё‑таки посоветоваться с министерством? – с надеждой в голосе спросил Козловский, цепляясь за последнюю соломинку.

– Директор, оставьте эту заботу нам, –произнесла Скелет‑Татьяна. – Наша «Дружина Иваныча» подготовила идеальное расписание.

– А нагрузки не многовато? – с сомнением выдохнул Семён.

– Напротив – материал будет усваиваться лучше! – прозвучал уверенный ответ.

– А если сложно будет запоминать? Всё‑таки больше информации за день…

– Мы не запоминаем информацию, директор, – терпеливо объяснила Скелет‑Татьяна, – мы учимся думать. Каждый ученик должен сам переваривать тему, развивая свою точку зрения.

На Козловского словно обрушилась невидимая тяжесть – будто сама атмосфера кабинета сгустилась, давя на плечи. Он чувствовал, как сопротивление покидает его, как воля уступает место неизбежности. После нескольких секунд он поднял руку в жесте капитуляции:

– Хорошо, со следующей недели, будет по вашему расписанию!

Скелеты, будто получив команду «вольно», развернулись и покинули кабинет, оставив директора наедине с дымящейся сигаретой.

Тем временем в пустующем классе развернулась другая сцена. Пожилой усатый учитель истории, которому было уже за шестьдесят, терпеливо ждал, пока Скелеты завершат свои дела. Именно здесь они провели несколько часов, скрупулёзно обсуждая и составляя новое расписание. Члены «Дружины Иваныча» оказались лишёнными права голоса – им предстояло узнать обо всём лишь завтра. Теперь Скелеты возвращались в класс, чтобы забрать свои школьные принадлежности. Учитель, устав от ожидания, позволил себе небольшую слабость – прикрыл глаза, погружаясь в дремоту. На парте, неподалёку от него, неподвижно стояла Скелет‑Черепаха. Её оставила здесь Скелет‑Юлия, попросив учителя присмотреть за ней.

Но когда Скелеты вошли в класс, тишину разорвал возглас изумления:

– Товарищ, где моя Черепаха?! – громко воскликнула Скелет‑Юлия, обращаясь к учителю.

Тот резко вздрогнул, будто его ударило током, и мгновенно вскочил на ноги.

– Вы что себе позволяете?! – возмутился Скелет‑Георгий. – Мы доверили вам заботу о Черепахе!

– Да… господи‑боже, куда она улетела… – пробормотал учитель. Растерянно озираясь, он начал лихорадочно искать пропажу, заглядывая под парты и в углы класса.

– Немедленно отыщите мою Черепаху! – прогремела Скелет‑Юлия.

Но Черепахи нигде не было.

***

Похитителем Черепахи‑Скелета оказался тот самый турецкий мальчик – младшеклассник с прозвищем «Таркан», ‑ настоящее имя мальчика было сложным для произношения. Вечный неудачник в игре в сотки, он давно затаил обиду на судьбу и сверстников. Его семья когда‑то покинула Стамбул, проследовала через Петербург и наконец осела в Москве. Родители Таркана влюбились в Россию с первого взгляда – ещё во время туристического визита. Эта любовь стала толчком к непростому, но решительному переезду. Но сейчас не об этом…

Таркан мчался к дому, крепко прижимая к груди Черепаху‑Скелета. Его взгляд метался по улице – острые, взволнованные глаза выискивали любого прохожего. «Они уже ищут меня?» – пульсировала мысль в голове. Страх сжимал сердечко ледяными пальцами: он только что совершил кражу – похитил Черепаху‑Скелета Юлии. Эта шалость могла обернуться настоящей катастрофой.

Желание завладеть Черепахой терзало Таркана с самого первого дня, как он увидел её в руках Скелета‑Юлии. Ни одна игрушка в мире не вызывала у него такого безумного влечения. Эта одержимость долго тлела внутри, словно уголёк, пока не превратилась в чёткий, выверенный план. И вот – звёздный час настал!

Всё сложилось идеально: после уроков Скелеты ушли из кабинета, оставив Черепаху на парте. Учитель, погружённый в дремоту, не заметил ничего. Таркан действовал как настоящий разведчик: бесшумно проскользнул внутрь, схватил драгоценный трофей и исчез так же незаметно, как появился.

Теперь главная задача, спрятать улику так, чтобы даже родители ничего не заподозрили. Мальчик спрятал Черепаху‑Скелета под рубашку, потом демонстративно схватился за живот, изображая приступ боли, и прошмыгнул в квартиру.

– Что с тобой, Тарканчик? – встревожилась мать, открывая дверь и видя сгорбленную фигуру сына.

– Это… живот болит чуть‑чуть… – пробормотал Таркан, спеша скрыться в своей комнате.

– Ты что там съел опять? – недовольно буркнула мать.

– Всё хорошо, ВАЙ, пройдё‑ё‑ёт, – отрезал он, поспешно закрывая дверь.

Мать, выдохнув с облегчением, отправилась доделывать борщ. А Таркан, не теряя ни секунды, спрятал Черепаху под кровать. Затем нарочито бодро вышел к родителям, и настолько радостный, что у матери промелькнули первые подозрения, ‑ но она быстро отмахнулась от них, списав всё на детскую шалость.

Несколько часов спустя родители Таркана отдыхали в гостиной, погружённые в неспешную беседу. А в это время их сын, позабыв обо всём на свете, самозабвенно любовался своей добычей. Черепаха‑Скелет лежала на деревянном столе, и Таркан не мог оторвать от неё взгляд. «Она моя! Моя!» – пульсировала мысль, наполняя сердце мальчишку ликованием. Он осторожно трогал искусственные кости, изучал сложный панцирь, переворачивал игрушку, пытаясь разгадать её секрет.

И вдруг… пронзительный писк разорвал тишину комнаты! Таркан замер, словно поражённый молнией. «Что я сделал?!» – пронеслось в голове. Но прежде чем он успел осознать происходящее, случилось нечто совершенно невероятное.

Черепаха‑Скелет сорвалась с места с молниеносной скоростью, словно оживший механизм. В одно мгновение она преодолела расстояние до окна и вылетела наружу! Ударившись о ветки ближайшего дерева, игрушка повисла, будто застыв в нереальности.

Сердце Таркана колотилось как сумасшедшее. Он не мог поверить своим глазам. «Почему она летает?!» – крик разносился в голове мальчика. – «Пооччеемууу?» ……

Злость и изумление смешались, лицо мальчика исказилось, глаза горели огнём – и гораздо более ярким, чем когда он проигрывал в сотки.

Таркан метался у окна, пытаясь достать игрушку. Он взобрался на подоконник, но расстояние оказалось слишком большим. Паника нарастала. Решение пришло внезапно: швабра на кухне! Нужно добраться до неё, не привлекая внимания родителей.

Удача была на его стороне: родители увлечённо беседовали в гостиной. Таркан бесшумно проскользнул на кухню, схватил швабру и вернулся к окну. Лопатка почти доставала до Черепахи… ещё немного… ещё чуть‑чуть! Но каждый раз расстояние казалось непреодолимым.

Послышались шаги родителей за дверью! Их смех, доносившийся из гостиной, становился всё ближе. Напряжение достигло предела. Мать уже звала сына, собираясь войти в комнату. Время будто остановилось.

«Всего лишь достать Черепаху лопаткой, аккуратно перенести в комнату и спрятать под кровать…» –успокаивал себя мальчик. Но проклятая лопатка никак не могла зацепить игрушку! Секунда… другая… третья… И вдруг – успех! Лопатка коснулась Черепахи, и Таркан, не сдержавшись, издал победный возглас. Облегчение обрушилось на него мощной волной. Он осторожно перенёс игрушку в комнату, слез с подоконника… и в этот момент ‑ дверь распахнулась! Мать вошла в комнату. Таркан застыл со шваброй в одной руке и Черепахой‑Скелетом в другой.

Теперь ему предстояло объясняться с матерью. А хуже всего, существовала реальная угроза, что вся школа узнает о его проделке. Какой позор тогда ждёт его!

***

Таркан промолчал о том странном мгновении, когда Черепаха‑Скелет, будто одушевлённая, сорвалась с места и с неуловимой скоростью вылетела в окно. Мальчику казалось, что эта аномалия – личный кошмар, в который никто не поверит; лучше оставить тайну себе. Наказание обрушилось на мальчика с холодной методичностью, ‑  Скелет‑Юлия взяла дело в свои руки. По её распоряжению Ксения Петрова создала настоящий ‑ «памятник позору». Это был огромный плакат; на нём Таркан был запечатлён в самый постыдный момент: с жадным взглядом, тянущимися к Черепахе руками. Огромные буквы кричали: «Позор Таркану!» А вокруг, как зловещие птицы, кружили слова ‑ «Вор». Этот плакат стал центром школьной вселенной на несколько дней. Когда школьники проходили мимо, то не упускали случая отпустить едкую шутку; тут же начинались смех, шёпот, улюлюканье … Теперь его судьба была решена: «Дружина Иваныча» – место перевоспитания, куда его и отправили.

В тот день Таркан стоял во дворе школы, уже заранее опустив голову, хотя никого ещё рядом не было. Он стоял, словно провинившийся солдат на плацу. На нём уже красный галстук; и галстук, будто клеймо, обжигает шею, а значок с изображением «черепахи в очках» словно не перестаёт надсмехаться.

И мальчик стоял, ссутулившись, и пытался угадать, с какого краю послышатся эти металлические звуки, эти кости. И Таркан ждал.

Ой, кажется слева. Да, уже слышны шаги. Таркан вдохнул. И в поле зрения появилась Скелет‑Татьяна. Её походка выглядела и впрямь пугающе: это были ровные, чёткие шаги, как у солдата на параде. Она остановилась перед ним, ‑ такая прямая, холодная. Между ними повисла тяжёлая тишина.

– Ну что, товарищ, будет перевоспитываться? – голос Скелет‑Татьяны прозвучал, как команда на построении. В нём не было ни капли сочувствия, только стальная решимость.

И кое как, с трудом, Таркан поднял глаза, полные вины. У! Вот он череп, повис над ним, закрыв собой всё небо. Мальчик молча кивнул, и быстренько опустил голову, только бы не видеть. Ни теряя ни секунды, Скелет‑Татьяна вынесла первый приговор:

– Начнём с чтения обязательной литературы. Марш за мной в библиотеку.

Антон: Он спятил… Аллочка мы тут ни сможем работать, … он с ума сошёл …

Алла: Может поговорить с ним? А? давай зайдём к нему как ни будь, а чего? Почему нет? С вином, с бонбоньеркой ….

Антон: Ага, празднично зайдём и скажем – можете пожалуйста не включать на полную Хачатуряна?

Алла: Антон я серьёзно. Как ни будь мягко намекнём ему. И вообще мы же в конце концов работаем вместе, представляем этот, как он говорит, выдающийся институт. Когда в последний раз мы с ним беседовали‑то? Зайдём и расспросим его о роботах этих … Ты вообще в курсе как они там престиж этой Пушкинской школы подняли? Это же повод его поздравить, это же считай Иван Иваныч совершил подвиг для школы.

Антон: Не знаю … вообще это больная тема, он же пол‑жизни с этими роботами мучился ... там и государство ему мешало, не давали ему эти эксперименты проводить ...

Алла: А мы не будем говорить с ним о прошлом, просто поздравим со школой, чуть‑чуть расспросим о Скелетах, он же их любит как живых, ты заметил? Мы тоже будем их ласково называть, и в конце мягко попросим насчёт музыки …

Антон: Ну не знаю, что‑то мне ни хочется так с ним сближаться, честно …

***

Учёный Иван Иванович валялся на диване, погружённый в таинственный ритуал; его дыхание было неровным, прерывистым; он будто исполнял некий священный танец воздуха, механически втягивая и выталкивая его из лёгких. В лаборатории царил хаос звуков: громко, почти вызывающе, гремел вальс Арама Хачатуряна к драме Михаила Лермонтова «Маскарад». Роковые интонации, нежность и фатализм гениального композитора заполняли стены лаборатории, сплетаясь в причудливый гобелен эмоций. Музыка резала слух, вибрировала в воздухе, а Иван Иванович лежал с закрытыми глазами, полностью растворяясь в мелодии; его лицо сейчас выглядело почти блаженным. Лёгкая улыбка то и дело проскальзывала на его губах, как будто он общался с невидимым собеседником. Вокруг него царил творческий беспорядок: на столе и диване хаотично были раскиданы тоненькие книги с загадочным названием «Рыдающее дыхание». Их потрёпанные корешки и загнутые страницы рассказывали о долгих часах, проведённых за изучением этой странной методики.

Внезапно тишину разорвал звук открывающейся двери. В лабораторию ворвался Кирилл, ‑ его лицо выражало смесь ужаса и недоумения. Он застыл на пороге, будто столкнулся с чем‑то потусторонним. Несколько секунд он молча разглядывал отца, затем стремительно подошёл к магнитофону и резко выключил музыку. Тишина обрушилась на комнату, как тяжёлый занавес.

– Пап, от твоего Хачатуряна уже все стены института ходуном ходят! – воскликнул Кирилл с раздражением. – Мы не на светском балу! Вот поедешь на дачу – и там слушай Хачатуряна сколько влезет!

Иван Иванович резко распахнул глаза, будто его выдернули из сладкого сна. Его лицо озарила широченная улыбка, почти детская.

– Сыночеееек… ну ты чего? – протянул он с нарочитой обидой. – Какая дача, опять ты за своё?

Кирилл окинул взглядом разбросанные книги, и его брови удивлённо взметнулись вверх.

– Это ещё что такое, пап? – спросил он, указывая на стопку брошюр.

Иван Иванович вскочил с дивана с юношеской энергией, схватил одну из книг и торжествующе поднял её в воздух.

– Родноййй! – воскликнул он с энтузиазмом. – Это волшебная вещь! Это методика рыдающего дыхания! Её открыл этот вот потрясающий мужичок… э‑э‑э… Юрий Вилунас!

Кирилл нахмурил брови, его лицо стало серьёзным.

– Пап, ты в своём уме? – спросил он с ноткой отчаяния.

Иван Иванович, не замечая нарастающего напряжения, пустился в объяснения:

– Сынок, мы дышим неправильно! Выдох должен быть продолжительнее вдоха – только тогда образуется правильный газообмен в организме, и никаких болезней, сыночек! Во времена моего СССР был же профессор Бутейко – он говорил то же самое, и доказал, что правильный газообмен, это когда в организме в три раза больше углекислого газа, чем кислорода. Он же объяснял, ‑ если газообмен нарушается из‑за короткого носового выдоха, то молекулы кислорода, которые мы вдыхаем, слишком прочно соединяются с гемоглобином крови, который разносит кислород по всем органам и мышцам … Только вот не послушали наши врачи… Да‑да, сын, тот кислород который ты вдохнул час‑два назад, он в органы весь ни попал … часть кислорода прочно соединилась с гемоглобином, из‑за неправильного короткого носового выдоха, и …

Кирилл повысил голос, его терпение достигло предела:

– Пап, хватит! Ты опять ищешь волшебные таблетки?

Иван Иванович широко улыбнулся, будто не слыша упрёка в голосе сына.

– Сыынннооочееек! Какие таблетки? Какие лекарства? – воскликнул он с воодушевлением. – Вот почитай! – он ткнул пальцем в книгу. – Природа, создавая нас, не рассчитывала на лекарства. Все механизмы внутри нас – мы просто неправильно дышим!

Кирилл тяжело вздохнул, его плечи поникли.

– Пап, дыши сколько угодно, как хочешь. Но я тебя снова предупреждаю: ещё раз узнаю, что тебе было плохо – и без спроса отвожу на дачу.

– Какая дача, Кирюша? – перебил его Иван Иванович с азартом. – Я сегодня разговаривал с Козловским. Ты не представляешь, как школа меняется! В мою Дружину каждый день ребята добавляются, уже субботники проводят!

Кирилл посмотрел на отца с нескрываемым беспокойством. Его голос стал жёстким, почти холодным:

– Пап, меня сейчас интересует только твоё здоровье. Пожалуйста, не навреди себе этими книжками. Если это поможет – я буду счастлив. Но если почувствуешь что‑то не то, станет хуже – немедленно прекращай.

С этими словами Кирилл развернулся и вышел из лаборатории, оставив отца наедине с его увлечением. Дверь за ним захлопнулась с глухим стуком, словно поставив точку в этом странном диалоге двух поколений. В комнате снова повисла тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Ивана Ивановича, который уже погружался в очередную дыхательную практику, совершенно не замечая ухода сына.

***

Алла всё же убедила Антона отправиться к Иванычу, и они подготовились: в руках Аллы уютно устроилась бонбоньерка, а Антон сжимал бутылку вина, словно это был щит в предстоящем сражении. Парочка замерла у двери лаборатории, откуда доносилась какофония звуков – очередная «симфония» Иваныча. Антон  стукнул в дверь со всей силы. К их удивлению, учёный услышал стук. Музыка оборвалась резко. Потом дверь энергично распахнулась, и на пороге возник Иваныч, ‑ весёлый, тощий, он буквально налетел на гостей, жадно изучая угощения острыми глазами. Алла и Антон невольно отпрянули от неожиданного буйства учёного. «Надо же, – пронеслось в их головах, – застали Иваныча в такой бодрости!»

– Милые‑е‑е мои‑и, какой сюрприз! – пропел Иваныч писклявым голосом, будто заводная игрушка.

Алла и Антон обменялись красноречивыми взглядами, но их «радость» была столь же искренней, как улыбка статуи. Алла пустилась в искусственное ликование, её голос звенел, а Антон же ограничился натянутой улыбкой, больше напоминающей гримасу боли.

– Иван Иваныч, мы вас не побеспокоили? Мы только хотели вас поздравить… – пролепетала Алла.

– Проходите, мои хорошие, ну что вы! – махнул рукой учёный, уже предвкушая сладости.

В одно мгновение Иваныч втащил гостей в лабораторию и с такой ловкостью усадил их на диван, что те этого даже не заметили. Лаборатория для них представляла собой хаос гениальности: разбросанные книги, мерцающие приборы, обрывки формул на стенах. Алла, стараясь не выдать своего волнения, мысленно репетировала заготовленные фразы; её взгляд уже нервно скользил по комнате, пытаясь найти выход. Антон же выглядел так, будто его зажали с обеих сторон; его лицо уже кричало: «Надо бежать!»

– Иван Иванович, позвольте вас поздравить с успехами в школе имени Пушкина! Это невероятно, теперь это лучшая школа во всей стране! – выпалила Алла, словно сдавала экзамен.

Иваныч, поглощённый изучением конфет, лишь мельком взглянул на неё. Его хитрый прищур и полу‑улыбка заставили Аллу недоумевать.

– Милая, это только начало, ну что ты, – произнёс он с философским спокойствием, будто речь шла о погоде.

Эта фраза повисла в воздухе, брови Антона искривились, но Алла, не теряя самообладания, продолжила:

– Мы с Антоном гордимся, что являемся частью этого института…

– Очень мило, – ухмыльнулся Иваныч, вновь погружаясь в конфеты, из которых никак ни мог выбрать одну, ‑ он словно изучал их.

Антон одним глазом таращился на книги, разбросанные рядом с ним на диване, с названием «Рыдающее дыхание», и от этого странного названия он чувствовал, как по спине пробегает холодок. "Как интересно, ‑ думал он, озираясь то вверх, то вниз, ‑ вроде бы мы в одном институте с Иванычем, а ощущение, что попали в другой мир".

Диалог продолжался в том же ключе: Алла тараторила, словно заведённая, а Иваныч реагировал короткими фразами, больше похожими на загадки.

Наконец, Алла, собрав всю свою смелость, перешла к главному:

– Дорогой Иван Иванович, у нас к вам одна маленькая‑маленькая просьба…

– Я весь во внимании, дорогая, – учёный уставился на неё с преувеличенным интересом, будто она собиралась раскрыть тайну мироздания.

– Вы не могли бы делать музыку чуть тише? Она слишком громко гремит, и нам иногда трудно сосредоточиться…

– Милая, музыка должна вдохновлять, а не мешать, – назидательно произнёс Иваныч, и договорил после недолгой паузы. – Но… я подумаю. Ну хорошо, мои сладкие, мне пора немного отдохнуть, у меня сегодня ещё так много работы…

Миссия провалилась, и Алла и Антон поднялись с дивана с видом побеждённых рыцарей. По пути к двери Алла, уставшая от своей болтовни, почувствовала лёгкое головокружение и слегка покачнулась.

– О, Аллочка, ну что, голова закружилась? Мы же даже вина не попробовали, что такое? – всполошился Иваныч.

– Всё хорошо, Иваныч, не обращайте внимания, это бывает…

– Как это не обратить? – воскликнул учёный, хватая её за руку.

Затем, с ловкостью фокусника он метнулся к дивану, и вернулся с книгой «Рыдающее дыхание».

– Вот, милая, почитай. Голова кружится от нехватки кислорода. Пару упражнений – и никаких покачиваний и головокружений!

Алла и Антон натянуто улыбнулись, изображая искреннюю благодарность. Когда Иваныч энергично вытолкнул их из лаборатории и прихлопнул дверь, оба выдохнули с облегчением.

– Ну что я говорил? – раздражённо буркнул Антон, как только они оказались в коридоре.

Алла молча кивнула. Похоже, музыка продолжит греметь, а их единственная надежда, – освоить «Рыдающее дыхание».

Юноша был погружён в свой собственный мир, отделённый от реальности толстыми стенками огромных наушников. Из них вырывался монотонный бит – резкий, навязчивый, словно молотом стучащий по нервам. Клубная музыка отупляюще действовала на сознание. Лицо юноши было безжизненной маской. Глаза полуприкрыты, взгляд пустой, лишённый эмоций. Усталость на лице казалась не физической, а духовной – будто он уже давно потерял интерес ко всему, что происходило вокруг. Ни одна мышца не дрогнула, ни один мускул не выразил даже тени сочувствия, когда старик, пошатываясь, стоял прямо перед ним. Юноша видел ветерана – но не замечал его. Видел его боль – но не хотел её понимать.

Старик не хотел, или не умел, как‑то привлечь к себе внимание, продемонстрировать свою боль, свою нужду, ‑ совершенно не умел.

Глаза ветерана продолжали искать свободное сиденье, боль в ноге усиливалась, и воображение рисовало пустой пассажирский диванчик, ‑ каким спасением это казалось старику. Но в реальности там были ноги того юноши, которые теперь казались старику огромными скалами.

А ведь всё было так просто. Если бы юноша сел чуть прямее, чуть скромнее, если бы чуть сдвинул ноги… Тогда освободилось бы место для ветерана. Но он не сделал этого. И даже не подумал об этом.

***

В школе имени Пушкина недавно развернулась картина, достойная кисти мастера: мероприятие в честь Великой Отечественной войны. Школа превратилась в живое полотно памяти и уважения. День этот, девятое мая, пропитан был эхом фронтовых шагов, ароматом гвоздик и торжественным шёпотом истории. И в самом центре этого вихря памяти стояли они – наши Скелеты. Это были неутомимые организаторы, превратившие обычный школьный день в праздник с большой буквы.

Они трудились с поразительной самоотдачей: классы заиграли новыми красками – георгиевские ленты, словно огненные нити времени, протянулись по стенам; плакаты с гордой надписью «С Днём Победы!» стали знамёнами этого дня; тематические стенды рассказывали без слов о подвигах предков. Всё было продумано до мелочей; атмосфера получилась не просто праздничной, а пронзительно искренней, будто сама история спустилась в школьные коридоры. Отражения красных флагов дрожали в оконных стёклах, как трепетные сердца, напоминая о цене Победы.

В эту торжественную симфонию вплелись фигуры ветеранов – девяностолетние старцы с медалями, с орденами чести на груди. В руках у каждого – скромные букетики гвоздик, будто хранители памяти, готовые передать эстафету новым поколениям. Они передвигались медленно, с трудом, но в их походке читалась несгибаемая гордость; их глаза, выветрившиеся временем, но не утратившие блеска, с изумлением скользили по стенгазетам, историческим фотографиям, и на мгновение реальность размывалась: они переносили себя в другую эпоху, в то время, которое защищали.

– Неужели такие школы есть? – с недоверием прошептал ветеран с тонкими, как паутинка, седыми усами, внимательно разглядывая стенд с детскими рисунками. Его пальцы, испещрённые морщинами, осторожно коснулись бумаги, будто боясь разрушить хрупкую реальность.

– А ведь я в этом классе когда‑то учился… – неожиданно добавил другой, с медалями, плотно прижатыми к груди, словно они были частью его самого. Его взгляд задержался на старой фотографии у окна – там, где когда‑то стояла парта, за которой он мечтал о будущем. – Вот здесь сидел… – он провёл рукой по стеклу, пытаясь стереть пыль десятилетий.

Один из ветеранов, нам с вами уже знакомый, весь погрузившись в себя, и явно, уже наполнившись в душе, тихо поделился с товарищем:

– Я в метро ехал сюда… Молодой человек сидел, ноги вытянул широко, в ушах – эти штуки… для музыки… Видел меня, но места не уступил… Ну и молодёжь пошла… – в его голосе сквозила горечь. …

Но, переступив порог школы, он словно вдохнул другой воздух. Уважение, исходившее от стен, от ребят с красными галстуками и забавной черепашкой, от Скелетов, наполнило его сердце теплом.

Знакомство с Скелетами стало для ветеранов настоящим потрясением. Сначала – ступор: форма «Дружина Иваныча», алые галстуки, ‑ чёткая, почти советская речь. Но вскоре лёд растаял. Узнав о научном эксперименте, ветераны расслабились, их лица озарились улыбками. Скелеты, будто ожившие герои прошлого, покорили стариков мгновенно. Ветераны обращались к ним по именам, с теплотой, почти отеческой, а на остальных школьников почти не обращали внимания.

– Ах, какая праздничная линейка у вас была, ребята! – не сдержал восторга ветеран с живыми, искрящимися глазами. Он остановился перед мальчиком в красном галстуке, как перед отражением своего юного «я». – Как же вас там?

– Мы – «Дружина Иваныча», – с гордостью ответил мальчик, чеканя слова, словно отдавая честь.

‑ Это наши Скелеты, это они всё … ‑ неловко вскрикнула Ксюша Петрова, резко влетев в разговор и чуть не напугав ветерана.

– Да‑да! – воодушевился ветеран; его голос дрожал от эмоций. – Первый раз такое вижу! Столько школ нас приглашали, но у вас я прям как дома… Ваши Скелеты – умницы! Это же наши дети, наши советские Юлечки и Танечки… – он на мгновение замолчал, будто сражаясь с подступающими слезами, затем повернулся к старому товарищу‑брату и добавил с тёплой улыбкой: – А помните, как мы в пионеры вступали? Я тогда так волновался, что галстук надел задом наперёд! Ха‑ха!

Эмоции переполнили ветерана; он прикрыл лицо носовым платком, скрывая слёзы радости и ностальгии. Его товарищ, слушая этот рассказ, тихо кивнул, вспоминая собственные шалости из далёкого прошлого.

Цветы, открытки, подарки лились рекой. Скелеты, идеально, как дирижёры, вели этот праздник, отодвинув на второй план учителей, старших, даже директора. Они сопровождали ветеранов по школе, рассказывали, показывали, благодарили за мирное небо. Сегодня медали ветеранов блестели, как никогда.

Кульминацией стал праздничный концерт в актовом зале – снова творение рук Скелетов. Стихи, музыкальные номера – всё было пронизано уважением к подвигу предков. Ветераны аплодировали стоя, светились, кричали «Браво!». А учителя и директор, наблюдая эту картину, впервые за долгие годы ощутили подлинную гордость.

‑ Дмитрий мой родной!. ‑ кричал один из кругленьких, сияющих и бодрых ветеранов. Это был старичок, которому было лет восемьдесят семь, но его энергии, пожалуй, могли бы позавидовать и молодые. Сегодня, казалось, он не отрывал взгляда от Скелета‑Дмитрия, ‑ его голова автоматически двигалась синхронно с движениями Скелета, ‑ он то и дело искал повода побольше побалагурить с Дмитрием, поделиться с ним воспоминаниями. Ох, как же хочется рассказать ему всё! Ветеран однозначно помолодел лет на двадцать.

Но самым трогательным моментом стал финал мероприятия. Когда последние аккорды стихли, Скелеты выстроились в линию у входа в школу. В их «руках» – маленькие белые коробочки. По команде они одновременно открыли их, и в небо взмыли белые голуби;  лёгкие, как мечты, они кружили над школьной площадкой, в лучах солнца, словно унося с собой благодарность потомков. Скелеты, «Дружина Иваныча», Ветераны, Учителя, Школьники и даже ненавидящие школу, подростки, в эти секунды, как одна семья, молча смотрели, как белые птицы, отражаясь в стёклах школьных окон, устремились к горизонту. Их полёт стал живым символом надежды, соединившим прошлое, настоящее и будущее. А гвоздики, оставленные ветеранами у школьного мемориала, словно шептали ветру: «Мы не забудем».

***

Когда отзвучали последние поздравления, посвящённые девятому Мая, в классе воцарилась уютная, чуть ленивая атмосфера. Младшеклассники доедали свои тортики – кто с мечтательной улыбкой, кто с детской торопливостью. Парты, сдвинутые в спешке подготовки к мероприятию, теперь образовали огромный стол с угощениями.

В этом сладком хаосе особенно выделялся один мальчик. Его глаза горели восторгом, голос звенел от предвкушения: – Мой папа скоро купит «Гейм Бой»!

Друзья жадно ловили каждое слово, их взгляды горели завистью и восхищением.

– Синий «Гейм Бой», я хочу синий… Кстати, он нашёл место, где можно купить картриджи за дёшево. У меня будет столько игр…

Его голос дрожал от предвкушения, будто он уже держал в руках заветную коробку.

А неподалёку, Ветераны уже прощались со школой. Их лица светились тихой радостью, они уносили с собой частичку этого дня. Они выглядели довольными, и действительно ‑ счастливыми.

Учительница вбежала в класс и взмахнула руками:

– Так, дети, быстро идёмте, попрощаемся с Ветеранами, быстро‑быстро…

Дети сорвались с мест: смех, топот, радостные возгласы. Но Ветераны уже не смотрели на них. Школьники, с их шумом и смехом, стали просто фоном; они стали декорацией в этом прощальном спектакле. Ветераны были погружены в свой мир – мир воспоминаний, уважения и тихой благодарности.

И вот, один из Ветеранов, с благородной осанкой, элегантно наклонился перед металлической фигурой. Его движение было почти театральным. Он поцеловал костяную руку Скелета‑Татьяны. Губы нежно коснулись холодной металлической руки. Поцелуй ветерана был настоящим, он словно вылил в этот жест всю свою душу, ‑ душу, которая была сегодня невероятно согрета. Сколько же в этом жесте было тепла и искренности...

И голос Ветерана, ‑ мягкий и проникновенный, наполнил коридор:

– Спасибо тебе, Танечка. И всей школе, за такой день.

Девчонки ходили и перешёптывались, но их речь стала предельно лаконичной, будто каждое слово могло стать роковой ошибкой. Мальчишки двигались механически, и в основном, их взгляды упирались в пол, а некоторые даже не осмеливались подняться взглядом выше нескольких сантиметров.

Что же происходит? Тела школьников словно сжимаются под невидимым прессом, их плечи опущены, спины сгорблены, руки прижаты к телу; они будто надеются, что их просто не увидят. Но при этом их восприятие пространства обострилось: теперь они не просто видели его глазами – они ощущали кожей. Шёпот и осторожные движения всё ещё наполняли коридоры, и в этой кажущейся обыденности продолжала таиться угроза.

А затем ‑ стало ещё тише. Где‑то за углом, казалось, зарождалась буря, ‑ и не природная. Она надвигалась медленно, и неотвратимо, как приговор. Тела некоторых школьников теперь сжались ещё сильнее, словно пытаясь провалиться сквозь пол. Мальчишки на подоконниках заёрзали, суетливо поправляя рюкзаки, будто пытаясь подготовиться к чему‑то неизбежному.

И вот он – Скелет‑Георгий. Он появляется из‑за угла, и он намного выше и прямее, чем есть на самом деле. За ним, как верная свита, тянется колонна членов Дружины Иваныча – это подростки в алых галстуках, напоминающие не школьников, а солдат на параде.

Они движутся с пугающей синхронностью, их шаги чёткие, уже механические. Их взгляды, прежде узнаваемые, теперь уже не узнаваемые; они холодные, пронизывающие, будто рентгеновские лучи, сканирующие каждого в коридоре. Казалось, даже пылинки на стенах осторожничают, предчувствуя неминуемый суд.

Удивительно, как в одно мгновение атмосфера изменилась, и плечи мальчишек и девчонок дёрнулись вверх в искусственном порыве дисциплины, и тела застыли в неестественной, напряжённой позе ‑ «смирно».

Они явно боятся встретиться взглядом с членами Дружины, с этими холодными, без‑эмоциональными лицами. А красные галстуки, ещё недели назад ‑ символ гордости, ‑  теперь кажутся знаком принадлежности к тайному ордену, обладающему властью карать и миловать.

Колонна продвигается вперёд. Надо же, членов Дружины теперь на порядки больше, ‑ как же она успела обрасти. Их стало так много, что кажется, будто большая часть школы уже примкнула к Дружине Иваныча. Но лица … они будто выточены из камня. И они сканируют каждого, не упуская ни единой детали.

И вдруг – нарушение порядка. Один из мальчуганов, беспечно прислонившись к стене, жевал жвачку, полностью погружённый в свой мини‑мир. Он был единственным, кто не заметил надвигающейся угрозы, поглощённый игрой в своём мобильнике.

Но мгновение – и его глаза встретились с ледяным взглядом Скелета‑Георгия. Мальчик замер, и инстинктивный зевок застыл на губах, не успев вырваться наружу. Несколько секунд он смотрел на колонну, не понимая, что сделал не так. А колонна смотрела на него с молчаливым недоумением, ‑ десятки недоумённых, холодных лиц глядели на него, в абсолютной тишине. Они чего‑то ждут, они смотрят без единой эмоции, ‑ это вопросительные физиономии, ‑ десятки бесшумных вопросительных лиц.

«Чего они хотят? Что я сделал?» – читалось в широко раскрытых глазах мальчика. Но ответ пришёл мгновенно – мальчик, почувствовал, что нужно срочно выпрямиться, и тут же тело само выпрямилось. И тогда, колонна красных двинулась дальше, не удостоив нарушителя дополнительного внимания.

И пока Дружина отдалялась, во многих головах пронеслось ‑ «Фух… На этот раз прошли мимо… Эта паршивая улыбчивая черепаха в очках на галстуках не заметила меня…»

И вскоре колонна окончательно исчезла, но при этом, всё ещё была тут.

***

Тот день, казалось, навсегда въелся в память Миши. Он стоял в самом центре школьного двора; это была одинокая фигура, окружённая кольцом враждебного молчания. Солнце, будто соучастник происходящего, безжалостно палило сверху.

Миша принадлежал к той поросли подростков, что с упоением повторяла взрослые фразы, как попугаи. Он любил отпускать язвительные комментарии о директоре – Семёне Козловском, о политиках, о всей стране. Эти слова он впитывал с детства из бесконечных домашних монологов матери, где политики превращались в «недочеловеков», а страна – в тонущий корабль. В школе он копировал эту манеру, ощущая себя взрослым, значимым, пока не осознал, насколько хрупка эта иллюзия власти над словами.

В последнее время он пытался сдерживаться, но старая привычка дала о себе знать на последнем уроке. Всего лишь пара шуточных фраз другу, лёгкая насмешка над учителем, который позволил себе человеческую слабость – поделиться горем. Учитель рассказывал о смерти отца, глядя в окно, и его голос был полон боли, а долгие паузы казались исповедью. Но для Миши это стало поводом для шутки, он не видел за драматизмом подлинной трагедии.

‑ Смотрит в окно, как петух, хаха. – наклонившись к дружку, шептал Миша, еле сдерживая смех.

И он не подозревал, что за его спиной сидела Полина – активный член «Дружины Иваныча». Она ловила каждое слово, фиксировала интонации, запоминая даже мимолётные эмоции. Да, Полина теперь была не просто одноклассницей, а скорее охотницей. И Миша стал её добычей.

Теперь Миша стоял в кольце «красной армии» – подростков в галстуках с эмблемой черепахи. Впереди, как зловещий идол, возвышался Скелет‑Дмитрий – вождь этой армии. Его взгляд, острый, как лезвие, пронзал Мишу насквозь.

Мальчик метался взглядом по окнам школы, искал спасения. Лица учителей мелькали за стёклами, скорее, как призраки – они наблюдали, но не вмешивались.

– Рассуждаем о политике, товарищ? Смеёмся над учителем? – голос Скелета‑Дмитрия разрезал воздух, как нож.

И мальчик стал лихорадочно оглядываться, будто искал предательский жучок, выдавший его мысли. А затем столкнулся с взглядом Полины. Её улыбка была похожа на оскал победителя; она ждала этого момента, как актриса ждёт аплодисментов.

– Наша Полина не прошла мимо! – провозгласил Скелет‑Дмитрий с пафосом палача, объявляющего приговор.

В глазах Полины вспыхнул огонь триумфа; через секунду она уже купалась в этом моменте славы.

Скелет‑Дмитрий обернулся к своему отряду:

– Товарищи, готовьте бумагу и ручку. Напишем родителям Полины благодарственное письмо!

И несколько подростков в красных галстуках сорвались с места, как послушные псы, выполняющие команду хозяина.

Скелет‑Дмитрий вновь повернулся к Мише, а взгляд Миши скользил по толпе, пока не остановился на Борисе Макарове, стоявшем в самом конце шеренги. Борис стоял, опустив голову, и его лицо выдавало внутренний протест; но всё же он не двигался. И возможно, сейчас, являясь частью этой красной толпы, он вспоминал тот самый день, когда Скелет‑Юлия, в школьном буфете, толковала ему о совести и трусости Понтий Пилата, о его страхе перед толпой, ‑ и чем больше Борис вспоминал об этом, тем больше хотел провалиться в землю, ощущая себя "Пилатом", который не находит в себе смелости отойти от красной колонны.

А из окон школы за происходящим наблюдали уже десятки пар глаз. Некоторые подростки бледнели, другие нервно переглядывались, но никто не решался вмешаться; они представляли себя на месте Миши, и холодок пробегал по спине.

Скелет‑Дмитрий всё ещё смотрел на Мишу, а затем прогремел его голос:

– Позор!

Металлический палец вождя медленно поднялся, указывая на Мишу.

– Позор! – повторил он, и его голос зазвучал с новой силой, усиленный эхом двора.

Как по команде, десятки рук взметнулись вверх. Теперь десятки пальцев указывали на дрожащего мальчика. Для Миши пальцев было бесконечное число. И грянул хор голосов:

– Позор! Позор! Позор!

Хор был ритмичный, синхронный, беспощадный.

Миша дрожал ещё сильнее, как лист на ветру, и его колени подкосились.

А потом, слеза скатилась по его щеке.