AraBogdanyan

– Директор, нужно срочно улучшить расписание, слишком мало часов, – чеканили они в унисон.

Козловский вжался в кресло, будто оно могло стать его последним оплотом. Он сидел неподвижно, словно парализованный, не в силах больше сопротивляться лавине аргументов. Скелеты же, видя его слабость, только усиливали натиск. Их голоса звучали всё более повелительно, фразы повторялись.

– Может… может сначала всё‑таки посоветоваться с министерством? – с надеждой в голосе спросил Козловский, цепляясь за последнюю соломинку.

– Директор, оставьте эту заботу нам, –произнесла Скелет‑Татьяна. – Наша «Дружина Иваныча» подготовила идеальное расписание.

– А нагрузки не многовато? – с сомнением выдохнул Семён.

– Напротив – материал будет усваиваться лучше! – прозвучал уверенный ответ.

– А если сложно будет запоминать? Всё‑таки больше информации за день…

– Мы не запоминаем информацию, директор, – терпеливо объяснила Скелет‑Татьяна, – мы учимся думать. Каждый ученик должен сам переваривать тему, развивая свою точку зрения.

На Козловского словно обрушилась невидимая тяжесть – будто сама атмосфера кабинета сгустилась, давя на плечи. Он чувствовал, как сопротивление покидает его, как воля уступает место неизбежности. После нескольких секунд он поднял руку в жесте капитуляции:

– Хорошо, со следующей недели, будет по вашему расписанию!

Скелеты, будто получив команду «вольно», развернулись и покинули кабинет, оставив директора наедине с дымящейся сигаретой.

Тем временем в пустующем классе развернулась другая сцена. Пожилой усатый учитель истории, которому было уже за шестьдесят, терпеливо ждал, пока Скелеты завершат свои дела. Именно здесь они провели несколько часов, скрупулёзно обсуждая и составляя новое расписание. Члены «Дружины Иваныча» оказались лишёнными права голоса – им предстояло узнать обо всём лишь завтра. Теперь Скелеты возвращались в класс, чтобы забрать свои школьные принадлежности. Учитель, устав от ожидания, позволил себе небольшую слабость – прикрыл глаза, погружаясь в дремоту. На парте, неподалёку от него, неподвижно стояла Скелет‑Черепаха. Её оставила здесь Скелет‑Юлия, попросив учителя присмотреть за ней.

Но когда Скелеты вошли в класс, тишину разорвал возглас изумления:

– Товарищ, где моя Черепаха?! – громко воскликнула Скелет‑Юлия, обращаясь к учителю.

Тот резко вздрогнул, будто его ударило током, и мгновенно вскочил на ноги.

– Вы что себе позволяете?! – возмутился Скелет‑Георгий. – Мы доверили вам заботу о Черепахе!

– Да… господи‑боже, куда она улетела… – пробормотал учитель. Растерянно озираясь, он начал лихорадочно искать пропажу, заглядывая под парты и в углы класса.

– Немедленно отыщите мою Черепаху! – прогремела Скелет‑Юлия.

Но Черепахи нигде не было.

***

Похитителем Черепахи‑Скелета оказался тот самый турецкий мальчик – младшеклассник с прозвищем «Таркан», ‑ настоящее имя мальчика было сложным для произношения. Вечный неудачник в игре в сотки, он давно затаил обиду на судьбу и сверстников. Его семья когда‑то покинула Стамбул, проследовала через Петербург и наконец осела в Москве. Родители Таркана влюбились в Россию с первого взгляда – ещё во время туристического визита. Эта любовь стала толчком к непростому, но решительному переезду. Но сейчас не об этом…

Таркан мчался к дому, крепко прижимая к груди Черепаху‑Скелета. Его взгляд метался по улице – острые, взволнованные глаза выискивали любого прохожего. «Они уже ищут меня?» – пульсировала мысль в голове. Страх сжимал сердечко ледяными пальцами: он только что совершил кражу – похитил Черепаху‑Скелета Юлии. Эта шалость могла обернуться настоящей катастрофой.

Желание завладеть Черепахой терзало Таркана с самого первого дня, как он увидел её в руках Скелета‑Юлии. Ни одна игрушка в мире не вызывала у него такого безумного влечения. Эта одержимость долго тлела внутри, словно уголёк, пока не превратилась в чёткий, выверенный план. И вот – звёздный час настал!

Всё сложилось идеально: после уроков Скелеты ушли из кабинета, оставив Черепаху на парте. Учитель, погружённый в дремоту, не заметил ничего. Таркан действовал как настоящий разведчик: бесшумно проскользнул внутрь, схватил драгоценный трофей и исчез так же незаметно, как появился.

Теперь главная задача, спрятать улику так, чтобы даже родители ничего не заподозрили. Мальчик спрятал Черепаху‑Скелета под рубашку, потом демонстративно схватился за живот, изображая приступ боли, и прошмыгнул в квартиру.

– Что с тобой, Тарканчик? – встревожилась мать, открывая дверь и видя сгорбленную фигуру сына.

– Это… живот болит чуть‑чуть… – пробормотал Таркан, спеша скрыться в своей комнате.

– Ты что там съел опять? – недовольно буркнула мать.

– Всё хорошо, ВАЙ, пройдё‑ё‑ёт, – отрезал он, поспешно закрывая дверь.

Мать, выдохнув с облегчением, отправилась доделывать борщ. А Таркан, не теряя ни секунды, спрятал Черепаху под кровать. Затем нарочито бодро вышел к родителям, и настолько радостный, что у матери промелькнули первые подозрения, ‑ но она быстро отмахнулась от них, списав всё на детскую шалость.

Несколько часов спустя родители Таркана отдыхали в гостиной, погружённые в неспешную беседу. А в это время их сын, позабыв обо всём на свете, самозабвенно любовался своей добычей. Черепаха‑Скелет лежала на деревянном столе, и Таркан не мог оторвать от неё взгляд. «Она моя! Моя!» – пульсировала мысль, наполняя сердце мальчишку ликованием. Он осторожно трогал искусственные кости, изучал сложный панцирь, переворачивал игрушку, пытаясь разгадать её секрет.

И вдруг… пронзительный писк разорвал тишину комнаты! Таркан замер, словно поражённый молнией. «Что я сделал?!» – пронеслось в голове. Но прежде чем он успел осознать происходящее, случилось нечто совершенно невероятное.

Черепаха‑Скелет сорвалась с места с молниеносной скоростью, словно оживший механизм. В одно мгновение она преодолела расстояние до окна и вылетела наружу! Ударившись о ветки ближайшего дерева, игрушка повисла, будто застыв в нереальности.

Сердце Таркана колотилось как сумасшедшее. Он не мог поверить своим глазам. «Почему она летает?!» – крик разносился в голове мальчика. – «Пооччеемууу?» ……

Злость и изумление смешались, лицо мальчика исказилось, глаза горели огнём – и гораздо более ярким, чем когда он проигрывал в сотки.

Таркан метался у окна, пытаясь достать игрушку. Он взобрался на подоконник, но расстояние оказалось слишком большим. Паника нарастала. Решение пришло внезапно: швабра на кухне! Нужно добраться до неё, не привлекая внимания родителей.

Удача была на его стороне: родители увлечённо беседовали в гостиной. Таркан бесшумно проскользнул на кухню, схватил швабру и вернулся к окну. Лопатка почти доставала до Черепахи… ещё немного… ещё чуть‑чуть! Но каждый раз расстояние казалось непреодолимым.

Послышались шаги родителей за дверью! Их смех, доносившийся из гостиной, становился всё ближе. Напряжение достигло предела. Мать уже звала сына, собираясь войти в комнату. Время будто остановилось.

«Всего лишь достать Черепаху лопаткой, аккуратно перенести в комнату и спрятать под кровать…» –успокаивал себя мальчик. Но проклятая лопатка никак не могла зацепить игрушку! Секунда… другая… третья… И вдруг – успех! Лопатка коснулась Черепахи, и Таркан, не сдержавшись, издал победный возглас. Облегчение обрушилось на него мощной волной. Он осторожно перенёс игрушку в комнату, слез с подоконника… и в этот момент ‑ дверь распахнулась! Мать вошла в комнату. Таркан застыл со шваброй в одной руке и Черепахой‑Скелетом в другой.

Теперь ему предстояло объясняться с матерью. А хуже всего, существовала реальная угроза, что вся школа узнает о его проделке. Какой позор тогда ждёт его!

***

Таркан промолчал о том странном мгновении, когда Черепаха‑Скелет, будто одушевлённая, сорвалась с места и с неуловимой скоростью вылетела в окно. Мальчику казалось, что эта аномалия – личный кошмар, в который никто не поверит; лучше оставить тайну себе. Наказание обрушилось на мальчика с холодной методичностью, ‑  Скелет‑Юлия взяла дело в свои руки. По её распоряжению Ксения Петрова создала настоящий ‑ «памятник позору». Это был огромный плакат; на нём Таркан был запечатлён в самый постыдный момент: с жадным взглядом, тянущимися к Черепахе руками. Огромные буквы кричали: «Позор Таркану!» А вокруг, как зловещие птицы, кружили слова ‑ «Вор». Этот плакат стал центром школьной вселенной на несколько дней. Когда школьники проходили мимо, то не упускали случая отпустить едкую шутку; тут же начинались смех, шёпот, улюлюканье … Теперь его судьба была решена: «Дружина Иваныча» – место перевоспитания, куда его и отправили.

В тот день Таркан стоял во дворе школы, уже заранее опустив голову, хотя никого ещё рядом не было. Он стоял, словно провинившийся солдат на плацу. На нём уже красный галстук; и галстук, будто клеймо, обжигает шею, а значок с изображением «черепахи в очках» словно не перестаёт надсмехаться.

И мальчик стоял, ссутулившись, и пытался угадать, с какого краю послышатся эти металлические звуки, эти кости. И Таркан ждал.

Ой, кажется слева. Да, уже слышны шаги. Таркан вдохнул. И в поле зрения появилась Скелет‑Татьяна. Её походка выглядела и впрямь пугающе: это были ровные, чёткие шаги, как у солдата на параде. Она остановилась перед ним, ‑ такая прямая, холодная. Между ними повисла тяжёлая тишина.

– Ну что, товарищ, будет перевоспитываться? – голос Скелет‑Татьяны прозвучал, как команда на построении. В нём не было ни капли сочувствия, только стальная решимость.

И кое как, с трудом, Таркан поднял глаза, полные вины. У! Вот он череп, повис над ним, закрыв собой всё небо. Мальчик молча кивнул, и быстренько опустил голову, только бы не видеть. Ни теряя ни секунды, Скелет‑Татьяна вынесла первый приговор:

– Начнём с чтения обязательной литературы. Марш за мной в библиотеку.

Антон: Он спятил… Аллочка мы тут ни сможем работать, … он с ума сошёл …

Алла: Может поговорить с ним? А? давай зайдём к нему как ни будь, а чего? Почему нет? С вином, с бонбоньеркой ….

Антон: Ага, празднично зайдём и скажем – можете пожалуйста не включать на полную Хачатуряна?

Алла: Антон я серьёзно. Как ни будь мягко намекнём ему. И вообще мы же в конце концов работаем вместе, представляем этот, как он говорит, выдающийся институт. Когда в последний раз мы с ним беседовали‑то? Зайдём и расспросим его о роботах этих … Ты вообще в курсе как они там престиж этой Пушкинской школы подняли? Это же повод его поздравить, это же считай Иван Иваныч совершил подвиг для школы.

Антон: Не знаю … вообще это больная тема, он же пол‑жизни с этими роботами мучился ... там и государство ему мешало, не давали ему эти эксперименты проводить ...

Алла: А мы не будем говорить с ним о прошлом, просто поздравим со школой, чуть‑чуть расспросим о Скелетах, он же их любит как живых, ты заметил? Мы тоже будем их ласково называть, и в конце мягко попросим насчёт музыки …

Антон: Ну не знаю, что‑то мне ни хочется так с ним сближаться, честно …

***

Учёный Иван Иванович валялся на диване, погружённый в таинственный ритуал; его дыхание было неровным, прерывистым; он будто исполнял некий священный танец воздуха, механически втягивая и выталкивая его из лёгких. В лаборатории царил хаос звуков: громко, почти вызывающе, гремел вальс Арама Хачатуряна к драме Михаила Лермонтова «Маскарад». Роковые интонации, нежность и фатализм гениального композитора заполняли стены лаборатории, сплетаясь в причудливый гобелен эмоций. Музыка резала слух, вибрировала в воздухе, а Иван Иванович лежал с закрытыми глазами, полностью растворяясь в мелодии; его лицо сейчас выглядело почти блаженным. Лёгкая улыбка то и дело проскальзывала на его губах, как будто он общался с невидимым собеседником. Вокруг него царил творческий беспорядок: на столе и диване хаотично были раскиданы тоненькие книги с загадочным названием «Рыдающее дыхание». Их потрёпанные корешки и загнутые страницы рассказывали о долгих часах, проведённых за изучением этой странной методики.

Внезапно тишину разорвал звук открывающейся двери. В лабораторию ворвался Кирилл, ‑ его лицо выражало смесь ужаса и недоумения. Он застыл на пороге, будто столкнулся с чем‑то потусторонним. Несколько секунд он молча разглядывал отца, затем стремительно подошёл к магнитофону и резко выключил музыку. Тишина обрушилась на комнату, как тяжёлый занавес.

– Пап, от твоего Хачатуряна уже все стены института ходуном ходят! – воскликнул Кирилл с раздражением. – Мы не на светском балу! Вот поедешь на дачу – и там слушай Хачатуряна сколько влезет!

Иван Иванович резко распахнул глаза, будто его выдернули из сладкого сна. Его лицо озарила широченная улыбка, почти детская.

– Сыночеееек… ну ты чего? – протянул он с нарочитой обидой. – Какая дача, опять ты за своё?

Кирилл окинул взглядом разбросанные книги, и его брови удивлённо взметнулись вверх.

– Это ещё что такое, пап? – спросил он, указывая на стопку брошюр.

Иван Иванович вскочил с дивана с юношеской энергией, схватил одну из книг и торжествующе поднял её в воздух.

– Родноййй! – воскликнул он с энтузиазмом. – Это волшебная вещь! Это методика рыдающего дыхания! Её открыл этот вот потрясающий мужичок… э‑э‑э… Юрий Вилунас!

Кирилл нахмурил брови, его лицо стало серьёзным.

– Пап, ты в своём уме? – спросил он с ноткой отчаяния.

Иван Иванович, не замечая нарастающего напряжения, пустился в объяснения:

– Сынок, мы дышим неправильно! Выдох должен быть продолжительнее вдоха – только тогда образуется правильный газообмен в организме, и никаких болезней, сыночек! Во времена моего СССР был же профессор Бутейко – он говорил то же самое, и доказал, что правильный газообмен, это когда в организме в три раза больше углекислого газа, чем кислорода. Он же объяснял, ‑ если газообмен нарушается из‑за короткого носового выдоха, то молекулы кислорода, которые мы вдыхаем, слишком прочно соединяются с гемоглобином крови, который разносит кислород по всем органам и мышцам … Только вот не послушали наши врачи… Да‑да, сын, тот кислород который ты вдохнул час‑два назад, он в органы весь ни попал … часть кислорода прочно соединилась с гемоглобином, из‑за неправильного короткого носового выдоха, и …

Кирилл повысил голос, его терпение достигло предела:

– Пап, хватит! Ты опять ищешь волшебные таблетки?

Иван Иванович широко улыбнулся, будто не слыша упрёка в голосе сына.

– Сыынннооочееек! Какие таблетки? Какие лекарства? – воскликнул он с воодушевлением. – Вот почитай! – он ткнул пальцем в книгу. – Природа, создавая нас, не рассчитывала на лекарства. Все механизмы внутри нас – мы просто неправильно дышим!

Кирилл тяжело вздохнул, его плечи поникли.

– Пап, дыши сколько угодно, как хочешь. Но я тебя снова предупреждаю: ещё раз узнаю, что тебе было плохо – и без спроса отвожу на дачу.

– Какая дача, Кирюша? – перебил его Иван Иванович с азартом. – Я сегодня разговаривал с Козловским. Ты не представляешь, как школа меняется! В мою Дружину каждый день ребята добавляются, уже субботники проводят!

Кирилл посмотрел на отца с нескрываемым беспокойством. Его голос стал жёстким, почти холодным:

– Пап, меня сейчас интересует только твоё здоровье. Пожалуйста, не навреди себе этими книжками. Если это поможет – я буду счастлив. Но если почувствуешь что‑то не то, станет хуже – немедленно прекращай.

С этими словами Кирилл развернулся и вышел из лаборатории, оставив отца наедине с его увлечением. Дверь за ним захлопнулась с глухим стуком, словно поставив точку в этом странном диалоге двух поколений. В комнате снова повисла тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Ивана Ивановича, который уже погружался в очередную дыхательную практику, совершенно не замечая ухода сына.

***

Алла всё же убедила Антона отправиться к Иванычу, и они подготовились: в руках Аллы уютно устроилась бонбоньерка, а Антон сжимал бутылку вина, словно это был щит в предстоящем сражении. Парочка замерла у двери лаборатории, откуда доносилась какофония звуков – очередная «симфония» Иваныча. Антон  стукнул в дверь со всей силы. К их удивлению, учёный услышал стук. Музыка оборвалась резко. Потом дверь энергично распахнулась, и на пороге возник Иваныч, ‑ весёлый, тощий, он буквально налетел на гостей, жадно изучая угощения острыми глазами. Алла и Антон невольно отпрянули от неожиданного буйства учёного. «Надо же, – пронеслось в их головах, – застали Иваныча в такой бодрости!»

– Милые‑е‑е мои‑и, какой сюрприз! – пропел Иваныч писклявым голосом, будто заводная игрушка.

Алла и Антон обменялись красноречивыми взглядами, но их «радость» была столь же искренней, как улыбка статуи. Алла пустилась в искусственное ликование, её голос звенел, а Антон же ограничился натянутой улыбкой, больше напоминающей гримасу боли.

– Иван Иваныч, мы вас не побеспокоили? Мы только хотели вас поздравить… – пролепетала Алла.

– Проходите, мои хорошие, ну что вы! – махнул рукой учёный, уже предвкушая сладости.

В одно мгновение Иваныч втащил гостей в лабораторию и с такой ловкостью усадил их на диван, что те этого даже не заметили. Лаборатория для них представляла собой хаос гениальности: разбросанные книги, мерцающие приборы, обрывки формул на стенах. Алла, стараясь не выдать своего волнения, мысленно репетировала заготовленные фразы; её взгляд уже нервно скользил по комнате, пытаясь найти выход. Антон же выглядел так, будто его зажали с обеих сторон; его лицо уже кричало: «Надо бежать!»

– Иван Иванович, позвольте вас поздравить с успехами в школе имени Пушкина! Это невероятно, теперь это лучшая школа во всей стране! – выпалила Алла, словно сдавала экзамен.

Иваныч, поглощённый изучением конфет, лишь мельком взглянул на неё. Его хитрый прищур и полу‑улыбка заставили Аллу недоумевать.

– Милая, это только начало, ну что ты, – произнёс он с философским спокойствием, будто речь шла о погоде.

Эта фраза повисла в воздухе, брови Антона искривились, но Алла, не теряя самообладания, продолжила:

– Мы с Антоном гордимся, что являемся частью этого института…

– Очень мило, – ухмыльнулся Иваныч, вновь погружаясь в конфеты, из которых никак ни мог выбрать одну, ‑ он словно изучал их.

Антон одним глазом таращился на книги, разбросанные рядом с ним на диване, с названием «Рыдающее дыхание», и от этого странного названия он чувствовал, как по спине пробегает холодок. "Как интересно, ‑ думал он, озираясь то вверх, то вниз, ‑ вроде бы мы в одном институте с Иванычем, а ощущение, что попали в другой мир".

Диалог продолжался в том же ключе: Алла тараторила, словно заведённая, а Иваныч реагировал короткими фразами, больше похожими на загадки.

Наконец, Алла, собрав всю свою смелость, перешла к главному:

– Дорогой Иван Иванович, у нас к вам одна маленькая‑маленькая просьба…

– Я весь во внимании, дорогая, – учёный уставился на неё с преувеличенным интересом, будто она собиралась раскрыть тайну мироздания.

– Вы не могли бы делать музыку чуть тише? Она слишком громко гремит, и нам иногда трудно сосредоточиться…

– Милая, музыка должна вдохновлять, а не мешать, – назидательно произнёс Иваныч, и договорил после недолгой паузы. – Но… я подумаю. Ну хорошо, мои сладкие, мне пора немного отдохнуть, у меня сегодня ещё так много работы…

Миссия провалилась, и Алла и Антон поднялись с дивана с видом побеждённых рыцарей. По пути к двери Алла, уставшая от своей болтовни, почувствовала лёгкое головокружение и слегка покачнулась.

– О, Аллочка, ну что, голова закружилась? Мы же даже вина не попробовали, что такое? – всполошился Иваныч.

– Всё хорошо, Иваныч, не обращайте внимания, это бывает…

– Как это не обратить? – воскликнул учёный, хватая её за руку.

Затем, с ловкостью фокусника он метнулся к дивану, и вернулся с книгой «Рыдающее дыхание».

– Вот, милая, почитай. Голова кружится от нехватки кислорода. Пару упражнений – и никаких покачиваний и головокружений!

Алла и Антон натянуто улыбнулись, изображая искреннюю благодарность. Когда Иваныч энергично вытолкнул их из лаборатории и прихлопнул дверь, оба выдохнули с облегчением.

– Ну что я говорил? – раздражённо буркнул Антон, как только они оказались в коридоре.

Алла молча кивнула. Похоже, музыка продолжит греметь, а их единственная надежда, – освоить «Рыдающее дыхание».

Юноша был погружён в свой собственный мир, отделённый от реальности толстыми стенками огромных наушников. Из них вырывался монотонный бит – резкий, навязчивый, словно молотом стучащий по нервам. Клубная музыка отупляюще действовала на сознание. Лицо юноши было безжизненной маской. Глаза полуприкрыты, взгляд пустой, лишённый эмоций. Усталость на лице казалась не физической, а духовной – будто он уже давно потерял интерес ко всему, что происходило вокруг. Ни одна мышца не дрогнула, ни один мускул не выразил даже тени сочувствия, когда старик, пошатываясь, стоял прямо перед ним. Юноша видел ветерана – но не замечал его. Видел его боль – но не хотел её понимать.

Старик не хотел, или не умел, как‑то привлечь к себе внимание, продемонстрировать свою боль, свою нужду, ‑ совершенно не умел.

Глаза ветерана продолжали искать свободное сиденье, боль в ноге усиливалась, и воображение рисовало пустой пассажирский диванчик, ‑ каким спасением это казалось старику. Но в реальности там были ноги того юноши, которые теперь казались старику огромными скалами.

А ведь всё было так просто. Если бы юноша сел чуть прямее, чуть скромнее, если бы чуть сдвинул ноги… Тогда освободилось бы место для ветерана. Но он не сделал этого. И даже не подумал об этом.

***

В школе имени Пушкина недавно развернулась картина, достойная кисти мастера: мероприятие в честь Великой Отечественной войны. Школа превратилась в живое полотно памяти и уважения. День этот, девятое мая, пропитан был эхом фронтовых шагов, ароматом гвоздик и торжественным шёпотом истории. И в самом центре этого вихря памяти стояли они – наши Скелеты. Это были неутомимые организаторы, превратившие обычный школьный день в праздник с большой буквы.

Они трудились с поразительной самоотдачей: классы заиграли новыми красками – георгиевские ленты, словно огненные нити времени, протянулись по стенам; плакаты с гордой надписью «С Днём Победы!» стали знамёнами этого дня; тематические стенды рассказывали без слов о подвигах предков. Всё было продумано до мелочей; атмосфера получилась не просто праздничной, а пронзительно искренней, будто сама история спустилась в школьные коридоры. Отражения красных флагов дрожали в оконных стёклах, как трепетные сердца, напоминая о цене Победы.

В эту торжественную симфонию вплелись фигуры ветеранов – девяностолетние старцы с медалями, с орденами чести на груди. В руках у каждого – скромные букетики гвоздик, будто хранители памяти, готовые передать эстафету новым поколениям. Они передвигались медленно, с трудом, но в их походке читалась несгибаемая гордость; их глаза, выветрившиеся временем, но не утратившие блеска, с изумлением скользили по стенгазетам, историческим фотографиям, и на мгновение реальность размывалась: они переносили себя в другую эпоху, в то время, которое защищали.

– Неужели такие школы есть? – с недоверием прошептал ветеран с тонкими, как паутинка, седыми усами, внимательно разглядывая стенд с детскими рисунками. Его пальцы, испещрённые морщинами, осторожно коснулись бумаги, будто боясь разрушить хрупкую реальность.

– А ведь я в этом классе когда‑то учился… – неожиданно добавил другой, с медалями, плотно прижатыми к груди, словно они были частью его самого. Его взгляд задержался на старой фотографии у окна – там, где когда‑то стояла парта, за которой он мечтал о будущем. – Вот здесь сидел… – он провёл рукой по стеклу, пытаясь стереть пыль десятилетий.

Один из ветеранов, нам с вами уже знакомый, весь погрузившись в себя, и явно, уже наполнившись в душе, тихо поделился с товарищем:

– Я в метро ехал сюда… Молодой человек сидел, ноги вытянул широко, в ушах – эти штуки… для музыки… Видел меня, но места не уступил… Ну и молодёжь пошла… – в его голосе сквозила горечь. …

Но, переступив порог школы, он словно вдохнул другой воздух. Уважение, исходившее от стен, от ребят с красными галстуками и забавной черепашкой, от Скелетов, наполнило его сердце теплом.

Знакомство с Скелетами стало для ветеранов настоящим потрясением. Сначала – ступор: форма «Дружина Иваныча», алые галстуки, ‑ чёткая, почти советская речь. Но вскоре лёд растаял. Узнав о научном эксперименте, ветераны расслабились, их лица озарились улыбками. Скелеты, будто ожившие герои прошлого, покорили стариков мгновенно. Ветераны обращались к ним по именам, с теплотой, почти отеческой, а на остальных школьников почти не обращали внимания.

– Ах, какая праздничная линейка у вас была, ребята! – не сдержал восторга ветеран с живыми, искрящимися глазами. Он остановился перед мальчиком в красном галстуке, как перед отражением своего юного «я». – Как же вас там?

– Мы – «Дружина Иваныча», – с гордостью ответил мальчик, чеканя слова, словно отдавая честь.

‑ Это наши Скелеты, это они всё … ‑ неловко вскрикнула Ксюша Петрова, резко влетев в разговор и чуть не напугав ветерана.

– Да‑да! – воодушевился ветеран; его голос дрожал от эмоций. – Первый раз такое вижу! Столько школ нас приглашали, но у вас я прям как дома… Ваши Скелеты – умницы! Это же наши дети, наши советские Юлечки и Танечки… – он на мгновение замолчал, будто сражаясь с подступающими слезами, затем повернулся к старому товарищу‑брату и добавил с тёплой улыбкой: – А помните, как мы в пионеры вступали? Я тогда так волновался, что галстук надел задом наперёд! Ха‑ха!

Эмоции переполнили ветерана; он прикрыл лицо носовым платком, скрывая слёзы радости и ностальгии. Его товарищ, слушая этот рассказ, тихо кивнул, вспоминая собственные шалости из далёкого прошлого.

Цветы, открытки, подарки лились рекой. Скелеты, идеально, как дирижёры, вели этот праздник, отодвинув на второй план учителей, старших, даже директора. Они сопровождали ветеранов по школе, рассказывали, показывали, благодарили за мирное небо. Сегодня медали ветеранов блестели, как никогда.

Кульминацией стал праздничный концерт в актовом зале – снова творение рук Скелетов. Стихи, музыкальные номера – всё было пронизано уважением к подвигу предков. Ветераны аплодировали стоя, светились, кричали «Браво!». А учителя и директор, наблюдая эту картину, впервые за долгие годы ощутили подлинную гордость.

‑ Дмитрий мой родной!. ‑ кричал один из кругленьких, сияющих и бодрых ветеранов. Это был старичок, которому было лет восемьдесят семь, но его энергии, пожалуй, могли бы позавидовать и молодые. Сегодня, казалось, он не отрывал взгляда от Скелета‑Дмитрия, ‑ его голова автоматически двигалась синхронно с движениями Скелета, ‑ он то и дело искал повода побольше побалагурить с Дмитрием, поделиться с ним воспоминаниями. Ох, как же хочется рассказать ему всё! Ветеран однозначно помолодел лет на двадцать.

Но самым трогательным моментом стал финал мероприятия. Когда последние аккорды стихли, Скелеты выстроились в линию у входа в школу. В их «руках» – маленькие белые коробочки. По команде они одновременно открыли их, и в небо взмыли белые голуби;  лёгкие, как мечты, они кружили над школьной площадкой, в лучах солнца, словно унося с собой благодарность потомков. Скелеты, «Дружина Иваныча», Ветераны, Учителя, Школьники и даже ненавидящие школу, подростки, в эти секунды, как одна семья, молча смотрели, как белые птицы, отражаясь в стёклах школьных окон, устремились к горизонту. Их полёт стал живым символом надежды, соединившим прошлое, настоящее и будущее. А гвоздики, оставленные ветеранами у школьного мемориала, словно шептали ветру: «Мы не забудем».

***

Когда отзвучали последние поздравления, посвящённые девятому Мая, в классе воцарилась уютная, чуть ленивая атмосфера. Младшеклассники доедали свои тортики – кто с мечтательной улыбкой, кто с детской торопливостью. Парты, сдвинутые в спешке подготовки к мероприятию, теперь образовали огромный стол с угощениями.

В этом сладком хаосе особенно выделялся один мальчик. Его глаза горели восторгом, голос звенел от предвкушения: – Мой папа скоро купит «Гейм Бой»!

Друзья жадно ловили каждое слово, их взгляды горели завистью и восхищением.

– Синий «Гейм Бой», я хочу синий… Кстати, он нашёл место, где можно купить картриджи за дёшево. У меня будет столько игр…

Его голос дрожал от предвкушения, будто он уже держал в руках заветную коробку.

А неподалёку, Ветераны уже прощались со школой. Их лица светились тихой радостью, они уносили с собой частичку этого дня. Они выглядели довольными, и действительно ‑ счастливыми.

Учительница вбежала в класс и взмахнула руками:

– Так, дети, быстро идёмте, попрощаемся с Ветеранами, быстро‑быстро…

Дети сорвались с мест: смех, топот, радостные возгласы. Но Ветераны уже не смотрели на них. Школьники, с их шумом и смехом, стали просто фоном; они стали декорацией в этом прощальном спектакле. Ветераны были погружены в свой мир – мир воспоминаний, уважения и тихой благодарности.

И вот, один из Ветеранов, с благородной осанкой, элегантно наклонился перед металлической фигурой. Его движение было почти театральным. Он поцеловал костяную руку Скелета‑Татьяны. Губы нежно коснулись холодной металлической руки. Поцелуй ветерана был настоящим, он словно вылил в этот жест всю свою душу, ‑ душу, которая была сегодня невероятно согрета. Сколько же в этом жесте было тепла и искренности...

И голос Ветерана, ‑ мягкий и проникновенный, наполнил коридор:

– Спасибо тебе, Танечка. И всей школе, за такой день.

Девчонки ходили и перешёптывались, но их речь стала предельно лаконичной, будто каждое слово могло стать роковой ошибкой. Мальчишки двигались механически, и в основном, их взгляды упирались в пол, а некоторые даже не осмеливались подняться взглядом выше нескольких сантиметров.

Что же происходит? Тела школьников словно сжимаются под невидимым прессом, их плечи опущены, спины сгорблены, руки прижаты к телу; они будто надеются, что их просто не увидят. Но при этом их восприятие пространства обострилось: теперь они не просто видели его глазами – они ощущали кожей. Шёпот и осторожные движения всё ещё наполняли коридоры, и в этой кажущейся обыденности продолжала таиться угроза.

А затем ‑ стало ещё тише. Где‑то за углом, казалось, зарождалась буря, ‑ и не природная. Она надвигалась медленно, и неотвратимо, как приговор. Тела некоторых школьников теперь сжались ещё сильнее, словно пытаясь провалиться сквозь пол. Мальчишки на подоконниках заёрзали, суетливо поправляя рюкзаки, будто пытаясь подготовиться к чему‑то неизбежному.

И вот он – Скелет‑Георгий. Он появляется из‑за угла, и он намного выше и прямее, чем есть на самом деле. За ним, как верная свита, тянется колонна членов Дружины Иваныча – это подростки в алых галстуках, напоминающие не школьников, а солдат на параде.

Они движутся с пугающей синхронностью, их шаги чёткие, уже механические. Их взгляды, прежде узнаваемые, теперь уже не узнаваемые; они холодные, пронизывающие, будто рентгеновские лучи, сканирующие каждого в коридоре. Казалось, даже пылинки на стенах осторожничают, предчувствуя неминуемый суд.

Удивительно, как в одно мгновение атмосфера изменилась, и плечи мальчишек и девчонок дёрнулись вверх в искусственном порыве дисциплины, и тела застыли в неестественной, напряжённой позе ‑ «смирно».

Они явно боятся встретиться взглядом с членами Дружины, с этими холодными, без‑эмоциональными лицами. А красные галстуки, ещё недели назад ‑ символ гордости, ‑  теперь кажутся знаком принадлежности к тайному ордену, обладающему властью карать и миловать.

Колонна продвигается вперёд. Надо же, членов Дружины теперь на порядки больше, ‑ как же она успела обрасти. Их стало так много, что кажется, будто большая часть школы уже примкнула к Дружине Иваныча. Но лица … они будто выточены из камня. И они сканируют каждого, не упуская ни единой детали.

И вдруг – нарушение порядка. Один из мальчуганов, беспечно прислонившись к стене, жевал жвачку, полностью погружённый в свой мини‑мир. Он был единственным, кто не заметил надвигающейся угрозы, поглощённый игрой в своём мобильнике.

Но мгновение – и его глаза встретились с ледяным взглядом Скелета‑Георгия. Мальчик замер, и инстинктивный зевок застыл на губах, не успев вырваться наружу. Несколько секунд он смотрел на колонну, не понимая, что сделал не так. А колонна смотрела на него с молчаливым недоумением, ‑ десятки недоумённых, холодных лиц глядели на него, в абсолютной тишине. Они чего‑то ждут, они смотрят без единой эмоции, ‑ это вопросительные физиономии, ‑ десятки бесшумных вопросительных лиц.

«Чего они хотят? Что я сделал?» – читалось в широко раскрытых глазах мальчика. Но ответ пришёл мгновенно – мальчик, почувствовал, что нужно срочно выпрямиться, и тут же тело само выпрямилось. И тогда, колонна красных двинулась дальше, не удостоив нарушителя дополнительного внимания.

И пока Дружина отдалялась, во многих головах пронеслось ‑ «Фух… На этот раз прошли мимо… Эта паршивая улыбчивая черепаха в очках на галстуках не заметила меня…»

И вскоре колонна окончательно исчезла, но при этом, всё ещё была тут.

***

Тот день, казалось, навсегда въелся в память Миши. Он стоял в самом центре школьного двора; это была одинокая фигура, окружённая кольцом враждебного молчания. Солнце, будто соучастник происходящего, безжалостно палило сверху.

Миша принадлежал к той поросли подростков, что с упоением повторяла взрослые фразы, как попугаи. Он любил отпускать язвительные комментарии о директоре – Семёне Козловском, о политиках, о всей стране. Эти слова он впитывал с детства из бесконечных домашних монологов матери, где политики превращались в «недочеловеков», а страна – в тонущий корабль. В школе он копировал эту манеру, ощущая себя взрослым, значимым, пока не осознал, насколько хрупка эта иллюзия власти над словами.

В последнее время он пытался сдерживаться, но старая привычка дала о себе знать на последнем уроке. Всего лишь пара шуточных фраз другу, лёгкая насмешка над учителем, который позволил себе человеческую слабость – поделиться горем. Учитель рассказывал о смерти отца, глядя в окно, и его голос был полон боли, а долгие паузы казались исповедью. Но для Миши это стало поводом для шутки, он не видел за драматизмом подлинной трагедии.

‑ Смотрит в окно, как петух, хаха. – наклонившись к дружку, шептал Миша, еле сдерживая смех.

И он не подозревал, что за его спиной сидела Полина – активный член «Дружины Иваныча». Она ловила каждое слово, фиксировала интонации, запоминая даже мимолётные эмоции. Да, Полина теперь была не просто одноклассницей, а скорее охотницей. И Миша стал её добычей.

Теперь Миша стоял в кольце «красной армии» – подростков в галстуках с эмблемой черепахи. Впереди, как зловещий идол, возвышался Скелет‑Дмитрий – вождь этой армии. Его взгляд, острый, как лезвие, пронзал Мишу насквозь.

Мальчик метался взглядом по окнам школы, искал спасения. Лица учителей мелькали за стёклами, скорее, как призраки – они наблюдали, но не вмешивались.

– Рассуждаем о политике, товарищ? Смеёмся над учителем? – голос Скелета‑Дмитрия разрезал воздух, как нож.

И мальчик стал лихорадочно оглядываться, будто искал предательский жучок, выдавший его мысли. А затем столкнулся с взглядом Полины. Её улыбка была похожа на оскал победителя; она ждала этого момента, как актриса ждёт аплодисментов.

– Наша Полина не прошла мимо! – провозгласил Скелет‑Дмитрий с пафосом палача, объявляющего приговор.

В глазах Полины вспыхнул огонь триумфа; через секунду она уже купалась в этом моменте славы.

Скелет‑Дмитрий обернулся к своему отряду:

– Товарищи, готовьте бумагу и ручку. Напишем родителям Полины благодарственное письмо!

И несколько подростков в красных галстуках сорвались с места, как послушные псы, выполняющие команду хозяина.

Скелет‑Дмитрий вновь повернулся к Мише, а взгляд Миши скользил по толпе, пока не остановился на Борисе Макарове, стоявшем в самом конце шеренги. Борис стоял, опустив голову, и его лицо выдавало внутренний протест; но всё же он не двигался. И возможно, сейчас, являясь частью этой красной толпы, он вспоминал тот самый день, когда Скелет‑Юлия, в школьном буфете, толковала ему о совести и трусости Понтий Пилата, о его страхе перед толпой, ‑ и чем больше Борис вспоминал об этом, тем больше хотел провалиться в землю, ощущая себя "Пилатом", который не находит в себе смелости отойти от красной колонны.

А из окон школы за происходящим наблюдали уже десятки пар глаз. Некоторые подростки бледнели, другие нервно переглядывались, но никто не решался вмешаться; они представляли себя на месте Миши, и холодок пробегал по спине.

Скелет‑Дмитрий всё ещё смотрел на Мишу, а затем прогремел его голос:

– Позор!

Металлический палец вождя медленно поднялся, указывая на Мишу.

– Позор! – повторил он, и его голос зазвучал с новой силой, усиленный эхом двора.

Как по команде, десятки рук взметнулись вверх. Теперь десятки пальцев указывали на дрожащего мальчика. Для Миши пальцев было бесконечное число. И грянул хор голосов:

– Позор! Позор! Позор!

Хор был ритмичный, синхронный, беспощадный.

Миша дрожал ещё сильнее, как лист на ветру, и его колени подкосились.

А потом, слеза скатилась по его щеке.

Вокруг них, как почётный караул, толпились члены «Дружины Иваныча» – около тридцати подростков. Дружина увеличивалась семимильными шагами. Они стояли идеально ровно: мальчики в строгих чёрных брюках, девочки в элегантных чёрных юбках. Все в белоснежных рубашках, и каждый с гордостью поправлял свой алый галстук. Лица ребят не светились воодушевлением, но они чувствовали, как с каждым днём «Дружина» становится не просто клубом, а настоящей силой в школе, ‑ той самой «крутостью», которая раньше ассоциировалась лишь с шумом и беспорядком. Теперь же крутость измерялась умением нести порядок.

Скелет‑Георгий, словно хирург, внимательно осматривал скворечник, сантиметр за сантиметром. Его «пальцы‑кости» аккуратно ощупывали каждую деталь, будто проверяли пульс живого существа.

– Высота – около 30 сантиметров, ширина дна – 15, диаметр летка – 3,5–5 сантиметров, – отчеканил он, сверяясь с «советской базой данных», хранящейся в его электронных недрах. – Да, Ксюшечка, это пригодно для жизни птиц.

Ксения не смогла сдержать ликования и подпрыгнула на месте:

– Ура! Классный домик получился! А когда будем забивать его к стволу?

– Мы постараемся привязать его проволокой, – ответил Скелет‑Георгий. – Нужно бережно относиться к деревьям, Ксюша. Представь: мы не вбиваем гвозди, а договариваемся с деревом – «разреши нам помочь птицам найти дом».

В этот момент атмосфера изменилась. В класс, будто приговоренные к казни, с красными галстуками и школьной формой, вошли Вова, Юра и Пельмень. Они шаркали ногами, избегая взглядов одноклассников, свои лица мучеников не отрывали от пола. Было ясно: их недавнее зачисление в «Дружину Иваныча» стало для них личной трагедией, страшнее любой тюрьмы.

Скелет‑Георгий нарушил тягостную тишину:

– Кроме исключительных случаев, когда некоторых нужно перевоспитать и приобщить к труду, Ксюша, – произнёс он с интонацией судьи, зачитывающего приговор. – Так что гвозди мы не отменяем.

Затем он повернулся к троице, которая смотрела на скворечник с таким видом, будто перед ними лежал загадочный артефакт с другой планеты.

– Товарищи, займитесь‑ка, пожалуй, облагораживанием, – скомандовал он, демонстративно поднимая свои «пальцы‑кости», словно сержант на плацу. – Убираем мусор вокруг школы. Вы трое – отдельное звено «Дружины». Кто больше соберёт мусора и очистит участок школы, тому будет смягчён «исправительный режим». А особо отличившиеся могут заслужить упоминание в стенгазете Ксюши. Бегом!

Ксения, не в силах сдержать восторга, снова подпрыгнула на месте, хлопая в ладоши:

– Да‑да, слышали? Бегом!

«Банда трёх» молча переглянулась, их лица выражали смесь ужаса и обречённости. Но приказ есть приказ. С тяжёлыми шагами, мучительно, они направились выполнять задание, а Ксения провожала их озорным взглядом.

***

На следующем уроке труда, недалеко от школы им. Пушкина, в парке, где ветер шелестел листвой, а солнечные лучи играли на траве, Вова Савельев, стиснув зубы, мучился, пытаясь забить скворечник к дереву. Где‑то вдалеке щебетали птицы, будто подшучивая над неуклюжими школьниками. Бедный Вова, его лицо покраснело от напряжения, а руки дрожали от усилий. Молоток прыгал в его ладонях, как живой, а гвозди упрямо не желали входить в древесину. Двое его дружков – Пельмень и Юра – стояли рядом, скрестив руки на груди, и с недоумением наблюдали за тщетными попытками Вовы; теперь их командир стал предметом насмешек. Лица Юры и Пельменя выражали смесь скуки и лёгкого ужаса: они явно не понимали, как вообще можно справиться с этой «миссией».

Рядом стояла Скелет‑Татьяна: смирно, ровно, её металлические суставы поблескивали на солнце, а красный галстук контрастировал с холодным блеском корпуса. Около семи школьников, вооружённых инструментами, с интересом следили за происходящим, перешёптываясь и хихикая. А маленькая Ксения, словно советская пионерка с современным уклоном, носилась вокруг с самокатом, звонко смеясь над пытками Вовы.

– Может, сделаем проволокой? Ты говорила – гвоздём вредно для дерева… – с надеждой в голосе обратилась Ксения к Скелету‑Татьяне, наблюдая, как Вова в очередной раз промахивается и едва не бьёт себя по пальцу.

Некая жалость пришла к девочке, когда она вспомнила, что Вова недавно чуть не сломал себе пальцы, пытаясь сразиться со Скелетом за школой.

– И проволока тоже вредна, – твёрдо отрезала Скелет‑Татьяна, скрестив «руки» в характерном жесте.

– Я не буду делать эту фигню! – вдруг заорал Вова, потеряв терпение.

С размаху он швырнул молоток на траву, и тот с глухим стуком отскочил к корням старого дуба.

Скелет‑Татьяна молниеносно схватила его за руку; её металлические пальцы были холодны и твёрды, как сталь.

– Тише, шнурки в стакане! – произнесла она с ледяной невозмутимостью.

Вова замер, удивлённо уставившись на неё. Фраза показалась ему абсурдной, но… что‑то в тоне Скелета заставило его мгновенно успокоиться. Он вспомнил: сопротивление этим странным роботам‑педагогам может обернуться серьёзными неприятностями; директор школы явно на их стороне.

– Товарищи, сейчас же подберите молоток, – скомандовала Скелет‑Татьяна, обращаясь к Юре и Пельменю. Её голос не допускал возражений.

Пока двое дружков Вовы нехотя направились поднимать злополучный инструмент, Ксения, не теряя времени, обратилась к Скелету‑Татьяне:

– Можно я прокачусь чуть‑чуть… пока этот Вова всё доделает?

– Да, милая, можно.

И Ксения, словно ракета, сорвалась с места. Её самокат заскрипел, рассекая воздух, а смех эхом разнёсся по парку. Она мчалась между деревьями, ловко объезжая корни и скамейки, наслаждаясь свободой и лёгким ветерком в волосах. Но вдруг её весёлый бег прервался: впереди, на старой деревянной скамейке, расположилась группа подростков. Они были явно старше Ксении – лет по шестнадцать‑семнадцать. Их лица покраснели, движения были вялыми, а речь несвязной. На скамейке валялись пустые бутылки, а воздух вокруг них пропитался запахом алкоголя и сигарет. Подростки громко ругались матом.

Маленькая Ксения резко затормозила, едва не врезавшись в ствол дерева, и её глаза расширились от возмущения.

– Ого, я сейчас Татьяне скажу, и вообще вас заберут! – закричала она, сложив руки на груди, как маленький командир.

Пьяная молодёжь сначала уставилась на неё с недоумением, будто не веря своим глазам. Один из парней лениво потянулся, вытирая рот рукавом, и пробормотал:

– Чё надо, мелкая?

Но в этот момент они заметили фигуру Скелета‑Татьяны, невозмутимо наблюдающей за ситуацией неподалёку. В глаза врезались её школьная форма и красный галстук, и подростки на мгновение замерли, будто увидели привидение.

– Блин… валим… чё за жесть… – прошипел один из них, резко поднимаясь со скамейки. Остальные, не раздумывая, последовали его примеру. Они подхватили свои вещи и, шатаясь, бросились вглубь парка.

Ксюша, не теряя ни секунды, развернула самокат и помчалась обратно к группе, ‑ её глазки горели азартом, и запыхавшись, она указала рукой в сторону:

– Там… там пьяные пацаны сидели… убегают!

Все школьники, как по команде, повернули головы в указанном направлении. Скелет‑Татьяна медленно кивнула, её «глаза» будто сверкнули холодным светом.

– Вон, хотите стать такими тунеядцами? – строго спросила она, обращаясь к Юре, Пельменю и Вове.

Затем она перевела взгляд на Ксению и добавила с лёгкой улыбкой:

– Ксюшечка, они совсем страх потеряли и не завяжут с этой сивухой. Не переживай. В следующий раз мы сообщим по месту работы их родителей.

***

Той же ночью, Вове Савельеву приснился кошмар, будто сотканный из самых потаённых страхов. Он оказался посреди школьного двора, вместе с Юрой и Пельменем, но двор был не таким, как всегда. Тишина окутала пространство, густая, как вязкий туман. Казалось, город опустел: ни звука, ни движения – только безмолвная пустота. Вова стоял с граблями в руках, словно обречённый воин перед битвой, ‑ а битва уже началась. На него обрушивался нескончаемый поток осенних листьев, они летели отовсюду, кружились в безумном танце, образуя гигантскую живую гору прямо перед Вовой. Листья, будто наделённые злым умыслом, стремились окутать его, поглотить целиком. Лицо Вовы пылало, искажаясь в отчаянной гримасе; он отбивался от листьев с безумной скоростью, взмахивая граблями с яростью. Его движения были судорожными, почти истеричными, ‑он пытался сокрушить этот кошмарный вихрь, но листья не прекращали атаки. Они кружились, закручивались в спирали, угрожающе нависали, словно живое существо, жаждущее задушить свою жертву. Вова чувствовал, как эта гора листьев тянет его внутрь, пытается всосать, как чёрная дыра. Сердце колотилось в бешеном ритме, дыхание срывалось на полу‑крики; его рука, сжимающая грабли, двигалась с невероятной скоростью, выписывая круги в воздухе. Казалось, ещё немного, и рука отделится от тела, не выдержав этого безумного темпа. Сильный ветер, рождённый вихрем листьев, трепал волосы Вовы, бросал их то вперёд, то назад. Он вглядывался в даль, но не видел ни конца, ни края этому кошмару. Листьям не было числа, они заполняли всё пространство, пожирали время, и Вова отчётливо понимал: его секунды сочтены.

Но самое жуткое ждало его чуть в стороне. Совсем рядом стояла невозмутимая девочка. Она напоминала Скелета‑Татьяну, но была живой: настоящая советская школьница в пионерской форме, с алым галстуком, пылающим на фоне бледного лица. Её взгляд был холоден и насмешлив. Она наблюдала за агонией Вовы с каким‑то извращённым наслаждением, слегка изгибая губы в улыбке. Листья послушно обходили её стороной, словно признавая её власть над этим кошмаром.

«Ну что, товарищ, сколько ты ещё продержишься?» – читалось в её взгляде. Этот немой вопрос резал хуже кинжала, усиливая отчаяние Вовы.

Чуть поодаль мучились Юра и Пельмень. Они смотрели на Вову, прикрыв глаза от ветра. Вокруг них клубился мистический туман, и листья появлялись словно из ниоткуда, плотным потоком обрушиваясь на Вову. Юра и Пельмень держали в руках мусорные мешки, куда падали лишь жалкие крупицы листьев – те, что Вове удавалось отбить. На земле валялись инструменты – мётлы, совки, лопатки, ‑ видимо, для будущих заданий, если удастся выстоять.

Но кажется Вова окончательно теряет силы, и листья уже окутали его с головы до ног, обнимают, и почему‑то с такой силой,  что Вове уже мерещится, что он жертва змеи, ‑ эти листья, они как удав, который навивает кольца на жертву и теперь готов раздавить, ‑ и если сдавит, то и буйвола сможет превратить в верёвку ….

Вова расслабляется и сдаётся, и …

Вдруг – пробуждение. Холодный пот струился по лицу Вовы, простыни смяты. Это был всего лишь сон, ‑ мистический, кошмарный субботник, рождённый глубинами подсознания, ‑ сон о Скелете‑Татьяне, воплотившейся в живую пионерку, которая словно мстила Вове за его проступки; за хулиганьё, за унижения Бориса, за грязный язык, за брошенные сигареты и жвачки во дворе.

И в тот день Вова просыпался ещё несколько раз, каждый раз с одним и тем же ощущением, будто кошмар всё ещё держал его в своих цепких объятиях.

Некоторые дети украдкой переглядывались: атмосфера была слишком официальной. В воздухе витало напряжение, как перед важным экзаменом. «А вдруг это всерьёз? А если придётся маршировать каждое утро?» – читалось в их взглядах. Но мысль «всегда можно выйти» придавала смелости. А ещё, мысль о том, что Дружина может стать крутой «тусовкой». В коридоре же царила совсем другая атмосфера: хаотичная, насмешливая; группа подростков, считавших себя «неподвластными гипнозу Скелетов», развлекалась вовсю, перебрасываясь язвительными фразами:

– Ха‑ха, зомби!

– Завтра будете полы мыть в коридорах!

Один из мальчиков, стоя в очереди и полу‑открыв ротик, выглядел особо нервничающим, так скользя взглядом по классу, будто видит этот класс впервые, будто это ни родные стены, где он учится уже целых два года. И чем больше он понимал, что очередь доходит до него, тем больше дыхание учащалось, и хотелось резко развернуться и побежать к выходу, но нет, друзья же обсмеют его, и потом, никому же ни страшно. Но перед ним теперь только эта девчонка Настя, а сейчас она отойдёт, и дальше очередь его. Хорошо, что Настя загораживает вид на Скелета, видны только его металлические пальцы, которые просто записывают имена и дают эти Галстуки.

Но вот очередь дошла и до нашего мальчика, который волновался, пожалуй, больше всех, стоя в этой душноватой очереди. Вот он Скелет; и хорошо же, что он даже не смотрит, просто спросил имя и фамилию, прямо почти как «училка».

‑ А что надо делать? – не выдержал мальчик и решил на всякий случай уточнить.

‑ Коллективный труд и польза обществу, товарищ. – прозвучал голос Скелета, и его череп не поднялся, ‑ но зато поднялась рука с заветным галстуком.

А за пределами школы, Вова Савельев, Пельмень и Юра – «банда трёх» – нашли укрытие за углом здания. Вова нервно теребил в руках пачку сигарет, которую стащил утром из комнаты отца, ‑ и это были слишком крепкие сигареты для Вовы; подросток уже перебарщивал, зажигая седьмую по счёту, ‑ ему становилось плохо не на шутку. Его глаза лихорадочно блестели: Скелеты и их правила не выходили из головы, давили, как тяжёлый камень; его пальцы уже дрожали, а дыхание участилось.

– Только давай быстрее, – прошептал Пельмень, озираясь по сторонам, как преступник.  – опоздаем, точно проблемы будут ...

И ветер швырнул в лицо горсть холодных капель, будто предупреждая. Потом примчался Юра, весь запыхавшись, его щёки горели от бега:

– Там новички записываются в эту Дружину! – выпалил он, шокированный.

Но Вова хохотнул, хотя смех прозвучал неестественно, как скрип несмазанной двери:

– Да пусть записываются! Я же говорил, я тоже организую отряд… партизанский! Пускай записываются, кто хочет! Ахах!

Пельмень скептически скривился:

– Вов, у них всё с разрешения директора. Да наплюй ты на них – нас не возьмёшь!

Но Вова уже погружался в свой мир, где Скелеты теряли власть. Затяжка… ещё одна… лицо белеет, голова кружится, реальность расплывается. Вокруг него воздух будто сгущается, становится вязким, как сироп.

– Во, пошло! Вот это круть! – пробормотал он, будто нашёл эликсир свободы.

Юра нервно поглядывал на часы:

– Вов, сейчас звонок даст, пошли!

Вокруг сгущалась тишина, нарушаемая лишь отдалённым шумом города и тяжёлым дыханием троицы. Но Вова уже не слышал, ‑ он смеялся, и бормотал что‑то о «длинной перемене» и о том, что протянуть ещё два урока можно и за этой стенкой ….

Смех троицы уже эхом разносился за школой. Уже мало что соображая, они качались на месте и продолжали хохотать. А затем начали медленно оборачиваться, и …

Тут они мгновенно притихли! Перед ними стоял Скелет‑Дмитрий. Стоял, как статуя, как призрак с красным галстуком, как восковая фигура советского школьника‑пионера. Стоял так бесшумно, что шелест листьев звучал на редкость отчётливо. Перед глазами Вовы и его дружков уже всё плыло, они еле удерживали равновесие.

– О, смотри, кто пришёл! – наконец воскликнул Юра, пытаясь сохранить браваду, но его голос дрожал. – хаха!

Тут же Пельмень подхватил, но смех звучал натянуто:

– Ты чё, пионер? Ахах… Ой, извини, Дружина черепахи Иваныча! Ахаха!

Но механический голос Скелета оборвал веселье:

– Товарищ, что у тебя в руках?

Вопрос разорвал атмосферу, как натянутая струна, и тени вокруг будто сгустились, а воздух стал тяжёлым, как перед грозой. «Советский пионер сталкивается с современными хулиганами» …

‑ Товааррищщ, ахах. – хихикал Пельмень. – Он сказал ‑ Товарищ!

Да, уж больно его развеселило это слово.

‑ Чё, курнёшь железка? – добавил Вова, протягивая сигарету.

И тут Скелет повторил ровным голосом, как в первый раз:

‑ Что в руках товарищ?

Но Вова, который уже танцевал на месте, разбрасываясь руками и демонстрируя свою полную свободу, говорил:

‑ Хотим курим блин. Чё проблемы? Чё хотим то и делаем, тебе чё надо железяка?

Затем, Вова как‑то неуклюже шагнул вперёд. Он протянул руку и коснулся костей Скелета, будто играя:

– Тут вам не Советский Союз, понял? Последний раз предупреждаю…

Но не успел он договорить, как рука Скелета молниеносно схватила его пальцы.

ХРУСТ! КРИК!

И двое дружков застыли, не веря глазам. Лица их побелели, а губы дрожали. Скелет чуть не сломал пальцы Вовы!

И снова тот странный писк донёсся из Скелета, будто сигнал тревоги, и Скелет‑Дмитрий произнёс:

– Угроза безопасности! Угроза безопасности!

В этот момент из‑за угла появилась учительница‑надзирательница. Её лицо исказилось ужасом при виде сцены: вопли Вовы, застывшие лица его друзей, неподвижный Скелет.

Она бросилась к ним …

***

Позднее, учительница Екатерина Гусева снова стояла перед директором в ненавистном для неё кабинете. Козловский, погружённый в приятный разговор с Министерством по телефону, выпускал клубы дыма: одну сигарету сменяла другая! Вот она – долгожданная похвала. Его лицо светилось самодовольством, ухо впитывало каждое слово похвалы как любимую мелодию.

– Да‑да, благодарю, не сомневайтесь… Наша школа станет лучшей в Москве! – голос Козловского звучал торжественно. – Это всё наш учёный Иван Иванович… Его гениальные изобретения! Он не покладая рук создавал этих роботов‑скелетов – всё ради школы, ради будущего наших детей… У нас теперь есть Дружина – тоже идея Иваныча. Ребята по‑тихонечьку вступают…

Гусева, скрестив руки на груди, наблюдала за этим спектаклем с нескрываемым раздражением. Она не могла больше сдерживаться. Резко шагнув вперёд, она встала в боевую позу – плечи расправлены, подбородок вздёрнут.

– Не забудьте сказать, что ваш Скелет напал на нашего ученика! – выпалила она, словно бросая вызов.

Козловский машинально пробормотал извинения перед Министерством и резко поднял голову:

– Это ваш хулиганчик напал на Скелета и получил заслуженное наказание.

Сделав эффектную затяжку, он вновь погрузился в разговор с Министерством.

– Я этих Скелетов сейчас сама сломаю. – Не выдержала Гусева. ‑ Можете меня тоже наказать…

– Не советую. Эти Скелеты теперь – достояние города! – усмехнулся Козловский.

– Достояние города – наши дети, а не ваши железки! – отрезала Гусева, её голос дрожал от возмущения.

Козловский наконец завершил разговор с Министерством. Сняв трубку, он победоносно улыбнулся, словно только что выиграл важнейший бой. А затем он твёрдо произнёс:

– С завтрашнего дня ваш Вова, как и те двое балбесов, что были с ним, немедленно вступают в Дружину Иваныча для перевоспитания. Скелетами уже дано распоряжение.

Олег: Так это его Дружина? Я не понимаю он у вас директор школы?

Ксения: Пап там всё добровольно, вступаешь если только хочешь …

Олег: Ну ещё бы … а что за Черепаха на галстуке?

Ксения: Это Иваныч ахах …. Ну то есть, там же где Иваныч работает, у них Черепаха … это самое …. Как сказать ….

Олег: Логотип?

Ксения: Да‑да.

Олег: Да я эту черепаху в очках почти каждый день вижу, когда проезжаю, как тут не заметить, с таким размером нарисовали что …

Ксения: Ну так вот, ребята в школе так и называют Иваныча – «Черепаха‑Иваныч»..

Олег: Ксюш нельзя так … пусть называют как хотят, но ты ни в коем случаи не повторяй за ними, это очень неприлично, поняла? И лучше им замечание сделай.

Ксения: Пап эти Скелеты такие добрые, они этих хулиганов сразу утихомирили, они защищают детей, правда …

Олег: Вот оно как …

Ксения: Да пап серьёзно … И они ещё победили на олимпиадах, у нас в коридоре фотографии висят с …

Олег: Что значит победили на олимпиадах? Ксюш ты не шутишь?

Ксения: Нет …

Олег: Я не понимаю, этот ваш директор Козловский чокнулся?

Ксения: Пап они подают пример.

Олег: Ох ёлки‑палки … Слушай, Ксюш, я тебе разрешаю развлекаться в этой твоей Дружине, небось там весело с ребятами, играйся ради бога, но ты даёшь мне слово не увлекаться этими Скелетами, я вижу они тебе нравятся, но это всего лишь Скелеты, ты не должна их любить, поняла?

Ксения: Ну пап …

Олег: Ксюш я серьёзно. Сейчас же обещай, что будешь с ними на дистанции, слишком не общайся, ‑ только «привет и пока», за школой и после уроков чтоб к ним не подходила, или не разрешу тебе быть в этой Дружине Иваныча …. Обещаешь?

Ксения: Хорошо‑хорошо.

***

Утренний двор школы им. Пушкина окутан атмосферой необычного торжества, даже тени от деревьев дрожат на асфальте, словно пытаются уловить ритм происходящего.

Четверо Скелетов‑подростков – Юлия, Георгий, Татьяна и Дмитрий – стоят в идеально ровных позах, в руках у них музыкальные инструменты: потрёпанный барабан, труба с потускневшими клапанами, добытые из актового зала. Они исполняют «Марш весёлых ребят» Исаака Дунаевского, но слова песни изменены, и вместо привычного текста звучит:

«Мы – Дружина Иваныча; Нам Иваныч строить и беречь помогает».

Мелодия льётся чётко и ритмично, но в ней слышится нечто механическое. И будто сама история оживает в звуках. Грохот барабана Скелета‑Дмитрия, и резкий, как выстрел, звук трубы Скелета‑Георгия режет утреннюю сонливость школы, пробуждая её от привычного застоя.

Рядом со Скелетами, словно отражая их безупречную дисциплину, стоят пятеро ребят – члены Дружины; они первые добровольцы, которые записались в Дружину.

Среди них – Борис Макаров, который так уверенно выпрямил позвоночник, что вся школа, наблюдающая за происходящим из окон, теперь не узнаёт того тихого очкарика, который не рисковал даже проходить по центру в коридорах. Сейчас он гордо стоит со своим красным галстуком, со значком – черепахи в очках. Для всей школы это смешная «Иваныч‑Черепаха», но для него – безусловный авторитет и гордость, символ новой реальности. Красные галстуки объединяют эту необычную команду, превращая её в единое целое. Теперь Борис чувствует себя значимым; он нужен Дружине, и это придаёт ему уверенности, будто он держит в руках невидимый щит от всех насмешек мира. Борис гордо вытянул шею, и его плечи расправились как никогда; он будто стал выглядеть старше; его сосредоточенное лицо и его очки, создавали эффект, словно некий уважаемый профессор вдруг решил притвориться школьником. А маленькая Ксюша и остальные трое воспринимают происходящее как увлекательную игру; их лица светятся любопытством.

Странную картину время от времени видят прохожие. Многие из них застывают на месте, не в силах переварить сюрреализм происходящего: Скелеты в облике Советских пионеров кажутся им галлюцинацией. Они быстро отводят глаза, продолжая свой путь, и шепчут: «Стресс от повседневной суеты… да‑это просто мираж».

‑ Мы Дружина‑а‑а, ‑ радостно восклицает Ксения Петрова, смотря на Скелетов с обожанием, и чеканя шаг с детской непосредственностью.

Учителя наблюдают эту картину из окон школы. У некоторых разинуты рты, у других – лёгкая смущённость от непривычности ситуации. Но большинство старших смотрят с улыбками и гордостью, не скрывая одобрения; для них это символ возрождения традиций, попытка соединить прошлое и настоящее, словно мост между двумя мирами.

Есть и те, кто просто не пожелал быть очевидцем этого странного мероприятия из прошлой эпохи, и среди них, конечно же, Екатерина Гусева, которая не находит себе места, нервно перебирая тетрадки в своём классе.

В то же время школьники и подростки шумят не на шутку. Многие буквально кипят от негодования. Из окон школы доносятся насмешливые выкрики старшеклассниц: «Отстой!» Их голоса сливаются в единый хор недовольства; некоторые школьники бросают жвачки, свистят, выкрикивают оскорбления. Самые активные в этом деле: Вова Савельев с его дружками; их лица искажены злобой, они защищают свою территорию от вторжения.

«Мы – Дружина Иваныча!» – продолжает петь Дружина, медленно маршируя к школе. Их шаги звучат, как удары молота по наковальне. Охранники аккуратно распахивают перед ними дверь, будто открывая портал в другой мир. Для них школа становится всё более странной, почти мистической. Давний охранник «Прыщавый» смотрит на происходящее с немым вопросом в глазах, словно пытаясь понять: «Сколько ещё сюрпризов мне ждать от этой ненормальной школы?»

Дружина двигается вперёд, по центру; и будто их намного больше, чем тех, кто за ними наблюдает. Буфетчицы и уборщицы прикрывают уши, когда рядом проходят Скелеты со своими товарищами.

‑ С ума шедший дом, ты смотри а … ‑ говорит одна из буфетчиц.

‑ Посуда сейчас полетит, ‑ говорит другая, имея в виду громкость музыки.

Шаги Дружины эхом отдаются в стенах, и эти стены словно трясутся от землетрясения, ‑ это пионерское землетрясение из прошлого, которое проносится по школе. Сами лестницы будто испугались и стали меньше, потому что сейчас по ним будут подниматься ни Скелеты и подростки с красными галстуками, а мощная красная стихия, в которую они все слились. И несмотря на враждебность окружающих, они идут уверенно, словно бросая вызов всему миру. И даже самые упрямые старшеклассники уже устают от непробиваемости Дружины, им остаётся лишь с ненавистью наблюдать за этим шумным маршем. Савельев стиснул зубы, его кулаки сжаты до белизны костяшек, и он думает, чем бы очередным бросаться в Скелетов, но осознаёт бессмысленность этого занятия, ведь это всё равно, что биться с тенью. И все подростки и взрослые невольно ощущают: это не просто марш ‑ это некий перевёрнутый мир, где прошлое и будущее сплетаются в едином танце.

И эта странная смесь наивной веры в идеалы и холодной точности роботов создаёт поразительный контраст, который надолго останется в памяти каждого свидетеля этого необычного утра.

***

Наш армянский мальчик, Арменчик, уже ставший членом Дружины Иваныча, теперь, весь сияя, шёл домой после школы, и не просто шёл, а как пружина, подпрыгивал то направо, то налево; мальчик не смотрел перед собой, и только вертел свой красный галстук, и чем ближе к глазам, тем лучше. А на встречу ему шла старушка, и вот совпадение: это его соседка, и она тут же его узнала, но удивилась, ведь не видела его ещё таким радостным. Арменчик улыбнулся ей, как только на секунду поднял глаза и заметил её издалека, и тут же ускорил свои прыжки, поскольку сейчас в нём горела гордость, которую ему так и хотелось на кого ни будь вылить. И старушка с мальчиком начали бросаться фразами, ещё на приличном расстоянии друг от друга.

Старушка: Арменчччиикк, смотри, радостный‑то какой! А ты чего там себе галстук нацепил?

Арменчик: Тёть Свет, это … это Дружина Ивановича, эти козлы от меня отстали.

Старушка: Какие ещё козлы?

Арменчик: Да эти, они же в туалете пристают постоянно. Точнее приставали.

Старушка: Тебя что обижают в школе?

Арменчик: Ну да.

Старушка: А ты чего к учителям не обращался?

Арменчик: Да я подходил, говорил, но они … короче им всё‑равно.

Старушка: Как это всё равно?

Арменчик: Да я раз десять к ним весь год подходил, правда. Они даже говорили, что я типо лезу с мелочами. Но я теперь в Дружине‑Иваныча. У нас Скелеты, они их наказали, ха‑ха! Реально, я сам видел. Теперь они даже не могут рядом со мной ходить, ха‑ха.

Старушка: Арменчик, ты что такое говоришь? Какие ещё Скелеты? Кого наказали? Ты точно учителям говорил или врёшь? А ну посмотри мне в глаза.

Арменчик: Да не вррууу …. Я даже во время урока говорил, что меня бьют, все видели, я и Марье Констаниновне и Павлу Анзоровочу тысячу раз говорил, им вообще было пофиг! Но всё нормально, говорю – скелеты наказали!

Старушка: Как наказали‑то?

Арменчик: Они у меня извинения попросили, так это, очень культурно ахах. Я теперь даже за ними могу следить, ха‑ха. Если они будут вести себя, это … неприлично, я должен Скелетам сказать. И вообще я за всеми слежу теперь, мне просто надо себя правильно вести и всё, и если что надо сразу сообщать.

Старушка: Арменчик ты чем там занимаешься я не пойму … ты что учитель что ли?

Арменчик: Скелет‑Татьяна вообще‑то меня похвалила, сказала – наш хороший Арменчик, лучший в Дружине‑Иваныча. Я теперь им покажу ха‑ха. Правда‑правда, я за ними слежу, ни верите? Если чё увижу ни то, всё, им конец! Ахах.

И прежде чем забежать домой, Арменчик ещё немного поскакал в родном, уютном, знойном дворике, и внутри у него горело лишь одно воспоминание: то ощущение, когда металлические пальцы Скелета нежно прошлись по его волосам, погладили его голову и назвали его ‑ умницей, сказали ему – Хороший Арменчик.

Уже позднее, в том же уютном, знойном дворе, но уже вечером, на лавке, сидели двое бабушек. И одна из них, кажется, уже успела поговорить с Арменчиком более подробно, когда тот проводил время с друзьями во дворе.

‑ Я подошла к этому, Армену, ‑ говорила одна из бабушек, ‑ в беседке он там с друзьями сидел ‑ маялся. Расспросила. Оказывается, у них там роботы в школе, то ли работают, то ли учатся … И кружок какой‑то организовали они там. Но это ни главное, послушай, они там оказывается уже и за порядком следят, и как надо себя вести уже учат. И по‑нашему, по старому, представляешь? Прям надзиратели какие‑то …

‑ Ты посмотри а, до чего технологии дошли. – сказала вторая бабушка, скрестив руки и оглянув взглядом высокое старое здание. – а я сегодня ничего не поняла из его слов, так ухмылялся и прыгал всю дорогу.

‑ И не говори, ‑ продолжила первая, ‑ а Арменчика‑то действительно обижали хулиганы паршивые, и в туалете ни раз пинали. Оказывается, к учителям обращался, и всё бестолку. Начхать хотели и всё. Ну как так можно а?

‑ Да ты что?

‑ Да‑да, плевать им, как с гуся вода.

Бабушка вздохнула, подумала‑подумала, и сказала:

‑ Ну так лучше уж тогда к роботам этим обратиться, уж действительно, а что делать‑то?

‑ Валя, да эти роботы сами тебя за уши возьмут на день другой, если что ни так сделаешь, я‑то по его рассказам поняла, какой они там порядок наводят. Ни к добру это …

‑ Ух ну ты и сказала … а когда друга твоего обидят у тебя на глазах? Да чихать тебе будет там робот ни робот, лишь бы помог ….

‑ Эх не знаю …

И так бабушки разговаривали, сменив множество тем, но думая по‑настоящему лишь об одной, и кажется, никак не чувствовали, что пахнет чем‑то хорошим от Арменчика.