Сегодня предлагаю заглянуть за карточный стол позапрошлого столетия и посмотреть, чем там утоляли голод и жажду.
Представьте: дымный зал, разговоры вокруг, карты на столе. Перед игроком — тарелка ароматного плова, рядом стакан с «ерофейчиком», а на кону уже вполне приличная сумма.
Штосс в разгаре, ставки растут. Но даже азартному человеку время от времени нужно было что-нибудь съесть.
Что было на столе
Карточный вечер мог продолжаться часами. Разговаривали, спорили, пили, закусывали и снова возвращались к игре. Поэтому еда здесь была не просто приятным дополнением.
Казань в этом отношении была городом интересным. Здесь пересекались русская, татарская и европейская кулинарные традиции, поэтому набор блюд мог быть довольно разнообразным.
Для начала — щи с гренками, борщ, ботвинья с осетриной. В более богатом варианте могли подавать блюда с раками.
На горячее — варёную говядину или телятину с хреном, жареного гуся или утку с картофелем. Для любителей более основательной еды — плов с изюмом и ромштекс из баранины.
Если место было попроще, обходились солёными огурцами, капустой, кашей и другими нехитрыми блюдами.
Отдельная история — выпечка.
Губадия, балыш, беккены, баурсаки. В многонациональной Казани такая еда вполне могла соседствовать на столе с русскими пирогами и другими блюдами.
Губадия с рисом, творогом, изюмом и мясом — еда серьёзная. После неё можно было не думать о перекусе ещё довольно долго. Баурсаки подходили для небольшого перекуса между партиями.
Губадия
Хотя, если игра шла плохо, даже самая хорошая губадия настроение не исправляла.
Карты были не только развлечением
Карточная игра постепенно становилась частью городской повседневности.
Историк Лилия Габдрафикова специально исследовала азартные игры в быту татар конца XIX — начала XX века. В её работе отмечается, что в такие игры играли и в общественных местах, и дома. При этом отношение к азарту оставалось противоречивым: религиозные нормы его не одобряли, но сами игры всё равно становились частью досуга.
Получалась довольно любопытная картина. С одной стороны — обычный вечер в компании. С другой — занятие, которое могло закончиться совсем не обычными расходами.
А если на кону стояли деньги, разговоры становились особенно серьёзными.
Что пили
С напитками было не менее интересно.
Прежде всего — чай. В XIX веке он уже прочно вошёл в городскую жизнь. Его пили дома, в трактирах, на встречах и за праздничным столом.
Были квас и пиво.
У состоятельной публики выбор был шире: вино, ром и другие крепкие напитки.
А ещё встречался «ерофейчик» — старая травяная настойка.
И вот здесь начинается самое интересное.
Что такое «ерофейчик»
Название звучит почти как имя человека, но речь шла о довольно серьёзном напитке.
В 1898 году провизор Семён Пиотровский издал книгу с 270 рецептами водок, настоек, наливок и других напитков. Книга сохранилась в Национальной электронной библиотеке, и в ней действительно есть рецепт ерофеича.
На ведро 45-градусной водки в рецепте указаны золототысячник, тысячелистник, английская мята и чабрец — по 14 золотников каждого растения. Кроме того, требовалась четверть фунта калгана. В современных мерах это примерно по 59 граммов четырёх трав и около 100 граммов калгана на 12,3 литра основы.
Согласитесь, набор впечатляющий.
Причём перед нами не поздняя легенда о «старинном напитке», а вполне конкретный рецепт из дореволюционной книги.
1/2
Рецепт ерофеича из книги С. Р. Пиотровского, 1898 год.
К напиткам подавали холодную рыбу, колбасу с картофелем, солёные грибы. Встречались макароны с сыром и миндальное пирожное. Для более сытной еды — плов, губадия, пироги.
На этом список можно продолжить и дальше, но уже и так понятно: голодным за карточным столом оставаться не приходилось.
А вот чем закончится сама партия — зависело уже не от повара.
Не казино единым, как говорится. У старой Казани были развлечения и поинтереснее — например, дома терпимости.
И это не городская легенда из серии «говорят, где-то здесь было». В XIX веке Казань вполне официально жила с этой системой: полиция знала, где находились публичные дома, врачи осматривали женщин, жители жаловались, а городские власти пытались решить довольно странную задачу: куда всё это деть, чтобы оно не мешало остальным?
А в 1900 году появился человек, который задал ещё более неудобный вопрос.
Казанский юрист Александр Елистратов выпустил работу «К вопросу о судьбе домов терпимости в г. Казани». Название сухое. А вот содержание — совсем нет.
Елистратов фактически спрашивал: а может, вся эта система домов терпимости вообще не работает?
Казань решила проблему просто: собрать всё в одном месте
В дореволюционной Казани было два района, которые особенно хорошо знали любители подобных заведений.
Первый — Мокрая слобода, примерно в районе нынешнего железнодорожного вокзала.
Конный базар на улице Мокрой, 1902 год
Второй — Пески, в Суконной слободе.
Вознесенская улица, 1914 год
Это были не просто районы с парой подозрительных домов. В Мокрой слободе находились трактиры, винные лавки, дешёвые столовые, бани и ночлежки. Рядом стояли казармы.
Здесь одновременно существовали официальные дома терпимости, «тайные притоны» и женщины, работавшие самостоятельно.
Причём «тайные» — слово довольно условное.
Полиция прекрасно знала, где они находятся.
Если о заведении знают полиция, жители и, кажется, половина квартала, тайной оно становится весьма относительной.
А в центре было дороже
По данным 1859 года, в Казани было учтено 274 публичные женщины. Место жительства удалось установить у 183. Из них 71 жила во второй части города, а ещё 67 — в четвёртой.
То есть более 75% тех, чьё место жительства удалось установить, приходилось именно на эти две части Казани.Но это вовсе не означает, что центр города был свободен от подобного промысла.
В первой, дворянской части могли работать дорогие куртизанки. Они снимали квартиры, принимали там клиентов и могли зарабатывать 90–120 рублей в месяц.
А рядом, на центральных улицах и в городских садах, встречались и дешёвые одиночки.
Их замечали на Большой Проломной, в Черноозёрском саду, в саду «Эрмитаж» и саду Панаева. Получается любопытная картина: публичный дом был вовсе не единственным местом, где существовал этот промысел.Просто где-то он был официальным и заметным, а где-то старался не привлекать внимания.
Пески: «улица исключительно для публичных заведений»
Особенно интересна история Песков.В 1885 году около тридцати домовладельцев пожаловались в городскую управу на публичные дома.Жаловались на шум, драки, ругань по ночам и происходящее у окон заведений.Казалось бы, решение очевидное: закрыть всё это или хотя бы перенести подальше.Но городские власти рассуждали иначе.Переносить публичные дома на отдалённые улицы считалось нецелесообразным: там их будет сложнее контролировать.А в 1886 году пристав четвёртой части сформулировал эту логику совсем прямо: «Улица Пески, исключительно, назначена для публичных заведений».
Вот и весь принцип. Не уничтожить явление.Не сделать вид, что его не существует.А собрать в определённом месте, чтобы полиция точно знала, где искать. И именно с такой логикой впоследствии спорил Елистратов.
Девять домов терпимости рядом со школой
Иногда система давала совершенно неожиданные результаты. На Песках рядом с Георгиевской церковно-приходской школой находились сразу девять домов терпимости. Жители требовали их убрать.А содержательницы заведений предложили свой вариант решения проблемы: они были готовы за свой счёт снять для школы другое помещение.То есть вместо того чтобы убрать публичные дома, предлагалось перенести школу. Согласитесь, довольно своеобразная логика городского планирования.Но этот эпизод хорошо показывает, насколько прочно подобные заведения были встроены в жизнь отдельных районов.
А контроль вообще работал?
Вот здесь и начинается самое интересное.Елистратов приводит статистику по Российской империи.По состоянию на 1 августа 1889 года под врачебно-полицейским контролем находились:
7840 женщин в домах терпимости;
ещё 9763 женщины, работавшие самостоятельно.
Для Казани он приводит отдельные цифры: 134 женщины в домах терпимости и 170 одиночек. То есть всё было вполне официально.
Государство знало о существовании этого промысла, пыталось его учитывать и контролировать.
Главный аргумент сторонников системы был вполне прагматичным: если полностью избавиться от проституции невозможно, нужно хотя бы собрать её в определённых местах, установить медицинский и полицейский надзор и тем самым ограничить распространение венерических заболеваний.
На бумаге всё выглядело логично.Но потом Елистратов посмотрел на медицинскую статистику.
Цифры Елистратову не понравились
Среди женщин, находившихся под врачебно-полицейским контролем, венерические заболевания встречались очень часто.
Среди женщин из домов терпимости — около 61,3%.
Среди одиночек — 60,6%.
Если брать только сифилис:
27,1% среди женщин в домах терпимости;
25,3% среди одиночек.
Для Елистратова это был серьёзный аргумент.
Если система создавалась в том числе ради медицинского контроля, почему среди тех, кто находился под этим контролем, показатели оставались настолько высокими?
Получалась неприятная картина:полиция контролирует, врачи осматривают, адреса известны — а проблема никуда не исчезает.
Официальные дома были, а тайные никуда не делись
И это была ещё одна проблема.В Мокрой слободе в 1893 году после жалобы прихожан Ильинской церкви выяснилось, что официально разрешённым был только один дом.Остальные числились как «притоны тайного разврата».Но тайными они были лишь на бумаге. Полиция прекрасно знала об их существовании. Получалась серая зона между официальным публичным домом и настоящим подпольем.Можно было создать правила, вести учёт и установить надзор, но часть промысла всё равно оставалась за пределами официальной системы. И Елистратов считал это одной из главных её проблем.
Елистратов смотрел не только на Казань
Для сравнения он обращался и к зарубежному опыту.В частности, приводил пример Парижа — города с развитой системой регламентации проституции. В 1876 году там числились 1340 женщин в домах терпимости и 2648 одиночек. Но существовало ещё значительное число женщин, занимавшихся этим промыслом тайно. Для Елистратова вывод был очевидным: строгий контроль сам по себе не уничтожает явление. Он контролирует только ту часть, которая попала в систему. Остальные остаются за её пределами.
И что предлагал Елистратов?
Вот здесь его позиция становится особенно интересной. Он не предлагал просто усилить полицию. Не говорил, что публичные дома нужно перенести ещё дальше от жилых кварталов.Елистратов выступал за отказ от самой системы домов терпимости. По его мнению, государство не должно официально поддерживать учреждения, которые фактически превращают этот промысел в легализованное занятие. Но при этом он понимал: просто закрыть двери — не значит решить проблему. Она может уйти в подполье. Поэтому речь шла и о медицинской помощи, профилактике заболеваний и социальной поддержке женщин. Именно поэтому его работа интересна сегодня. Это уже не просто история о старых казанских «злачных местах».
Это спор о том, что эффективнее: пытаться контролировать проблему или менять саму систему, которая позволяет ей существовать?
Так что в итоге?
Старая Казань выбрала путь локализации. Пески и Мокрая слобода стали районами, где публичные дома и притоны было проще контролировать.Полиция знала адреса. Врачи проводили осмотры. Жители регулярно возмущались.А женщины возвращались туда, где были дешёвые квартиры, трактиры, казармы и постоянный поток клиентов. Система существовала десятилетиями. Но в 1900 году Александр Елистратов посмотрел на неё и фактически задал простой вопрос: может быть, мы контролируем не саму проблему, а только создаём видимость контроля?
И, пожалуй, именно это самое интересное в его казанской брошюре.
Потому что история домов терпимости — это не только история о 25 копейках за посещение, шумных улицах и заведениях с сомнительной репутацией.
Это история о том, как город пытался управлять тем, что не мог полностью запретить.
И о том, что больше ста лет назад в Казани уже спорили: работает ли вообще система, которую все привыкли считать необходимой?
Источник: А. Елистратов. «К вопросу о судьбе домов терпимости в г. Казани». Казань, 1900.
Привет из Казани! Я — Альберт Валиахметов, историк, доцент КФУ.
Историки давно заметили одну интересную закономерность.Когда наступают спокойные времена, люди чаще совершенствуют уже существующие технологии. Но стоит обществу столкнуться с серьёзным кризисом — привычные решения перестают работать. И тогда приходится искать совершенно новые.
Парадокс? Безусловно.
Трудные времена сами по себе никогда не были благом. Они приносили людям страх, потери и нехватку самого необходимого. Но именно в такие периоды человечество нередко совершало самые яркие научные и технические прорывы.
История знает десятки подобных примеров.
Консервы появились благодаря необходимости
В начале XIX века Франция столкнулась с очень практичной задачей: как кормить солдат едой, которая не испортится через несколько дней.В 1809 году Николя Аппер придумал способ герметично сохранять продукты. Уже через год англичанин Питер Дюран предложил использовать жестяные банки.Очень быстро консервы стали массово поставляться армии.Сегодня это совершенно обычная вещь. Походы, экспедиции, путешествия, дачные запасы, аварийный набор дома — всё это сложно представить без консервов.
1/4
Первые консервы появились не на кухне, а как ответ на задачу снабжения армии.
Даже обычный скотч появился не случайно
Клейкую ленту инженер компании 3M Ричард Дрю разработал ещё в 1925 году.Однако по-настоящему востребованной она стала позже, когда понадобилась прочная влагостойкая лента для герметизации ящиков с оборудованием и грузами.После этого технология очень быстро перекочевала в обычную жизнь.Сегодня трудно найти квартиру, где не лежит хотя бы один рулон скотча.Потому что, как известно, скотч решает половину бытовых проблем, а вторую половину — изолента.
Медицина развивается особенно быстро
Но, пожалуй, сильнее всего кризисы ускоряют развитие медицины.Когда врачам приходится спасать огромное количество людей при острой нехватке времени и ресурсов, появляются решения, которые потом десятилетиями служат всему человечеству.
Мазь Вишневского стала одним из таких примеров.
Советские специалисты научились получать витамин C из хвои, чтобы бороться с цингой.
Пенициллин был открыт Александром Флемингом ещё в 1928 году, но именно в тяжёлые годы удалось организовать его массовое производство. В результате были спасены миллионы жизней.
Не случайно именно медицина чаще всего делает самые большие рывки тогда, когда цена ошибки особенно высока.
1/4
Массовое производство пенициллина стало одним из крупнейших медицинских прорывов XX века.
Инженеры тоже находят выход
Когда привычных ресурсов не хватает, инженерам приходится искать совершенно новые решения.
Во время блокады Ленинграда из-за нехватки бензина экспериментировали с использованием водорода в качестве топлива для транспорта.
Это был смелый эксперимент, который намного опередил своё время.
В эти же годы Евгений Патон разработал автоматическую сварку. Сначала технология использовалась в промышленности, а позже стала мировым стандартом строительства мостов, зданий и трубопроводов.
А советский оптик Дмитрий Максутов создал менисковую систему, которая сначала применялась в военной оптике, а затем — в астрономии, фотографии и производстве телескопов.
1/3
Ограниченные ресурсы заставляли инженеров искать решения, которые значительно опережали своё время.
Многие открытия вообще появились случайно
История любит такие сюжеты.
В 1945 году инженер Перси Спенсер заметил, что микроволновое излучение нагревает продукты. Так появилась идея микроволновой печи.
Жак-Ив Кусто создал современный акваланг, благодаря которому миллионы людей смогли увидеть подводный мир.
Даже привычные чайные пакетики получили массовое распространение благодаря необходимости быстро готовить горячие напитки.
Очень часто вещь, которая сегодня кажется совершенно обыденной, когда-то была ответом на вполне конкретную проблему.
1/2
Иногда величайшие открытия начинались с простой случайности.
Некоторые технологии изменили весь мир
Есть и открытия, последствия которых трудно переоценить.
Первые электронные компьютеры создавались вовсе не для бухгалтерии. Они рассчитывали сложные математические задачи и помогали расшифровывать сообщения.
Радиолокация позже стала основой современной авиации, метеорологии и морской навигации.
Спутниковая навигация GPS разрабатывалась для специальных задач, а сегодня без неё невозможно представить автомобиль, смартфон, доставку или работу такси.
Даже интернет вырос из проекта по созданию устойчивой сети связи. Со временем эта разработка изменила практически все сферы нашей жизни.
Именно поэтому многие технологии, которые сегодня кажутся нам абсолютно бытовыми, появились как ответ на чрезвычайно сложные вызовы своего времени.
1/4
Компьютеры, GPS и интернет начинались как узкоспециализированные проекты, а сегодня изменили жизнь миллиардов людей.
История знает один важный закон
Очень часто великие открытия рождаются не в богатстве и комфорте, а в условиях ограниченных возможностей.Когда нельзя идти привычным путём, человек начинает искать другой.Именно тогда появляются нестандартные идеи, инженерные решения и научные открытия, которые позже становятся частью нашей повседневной жизни.Это вовсе не означает, что трудные времена — это хорошо.Любое подобное испытание тяжело для людей.Но история показывает удивительную особенность человеческой природы: даже в самые непростые времена человек продолжает думать, искать, изобретать и создавать.Именно поэтому после каждого большого кризиса мир становится немного другим — и очень часто более технологичным.
Моё мнение
История показывает удивительную закономерность: великие открытия рождаются не потому, что наступают тяжёлые времена. Они появляются потому, что человек не перестаёт искать решение даже тогда, когда кажется, что все возможности уже исчерпаны.
Каждый кризис когда-нибудь заканчивается. А технологии, созданные в это время, остаются с нами на десятилетия.
Возможно, прямо сейчас где-то в лаборатории, мастерской или небольшом стартапе рождается идея, которая через несколько лет станет такой же привычной, как микроволновая печь, GPS или интернет.
Сейчас тоже непросто.
Но история напоминает нам простую мысль: сквозь самые густые тучи рано или поздно пробивается свет.
А какое изобретение, появившееся в период серьёзных испытаний, удивило вас больше всего?
Будет интересно почитать ваши примеры в комментариях.
Привет из Казани! Я — Альберт Валиахметов, историк, доцент КФУ.
Недавно спорил с иностранными коллегами о простом, на первый взгляд, вопросе: есть ли у России культурное наследие, созданное после 1991 года?
Они привели свои примеры: Капитолий в Вашингтоне, Сиднейский оперный театр, Бразилиа, Чандигарх, Бурдж-Халифа, Центр Гейдара Алиева. Мол, вот это — наследие эпохи, вот это — символы страны.А у нас, значит, ничего?
Вот с этим я и не согласился! Потому что наследие — это не только древние соборы и музеи. Это ещё и то, что становится символом своего времени. И в России после 1991 года такие вещи есть.
Тот же «Лахта Центр» в Петербурге — самый высокий небоскрёб Европы.
Башня «Эволюция» в Москве — вообще отдельная история. Скрученная форма, движение, технология, очень узнаваемый силуэт. Это уже не просто офисная башня, а архитектурный образ эпохи.
«Зарядье» и ГЭС-2 в Москве — тоже сильные примеры. Один проект про новый городской парк, другой — про превращение старого промышленного объекта в современное культурное пространство.
1/2
Я не архитектор, и мне сложно судить обо всём этом только с профессиональной точки зрения строителя или проектировщика. Но как историк я вижу главное: наследие — это не возраст объекта, а его значение. Если здание, парк или культурное пространство становится символом времени, значит, оно уже работает как наследие.
А как вы считаете, что, на ваш взгляд, можно считать наследием с 1991 года?
