Hello World! Это Марк, глава 14 уже здесь

Мы двинулись к месту схватки, огибая скалу, быстро, но не бегом – мудрость, выстраданная кровью и потом. Лишняя трата сил здесь была равносильна подписанию смертного приговора. По пути я, словно на роковой защите диссертации, излагал свою тактику. Слова лились чужим, слишком спокойным голосом.

«Гволки – тупые и дикие, не наш выбор, с ними не поболтаешь. Существа в балахонах – скорее всего аборигены, обведут нас вокруг пальца. Их способности неизвестны, риски зашкаливают. Синекожий экипаж – оптимальная мишень. Они напуганы, дезориентированы, но сохраняют структуру. Шок от нападения и наш своевременный вход создадут идеальные условия для внедрения в их иерархию как спасители. Мы станем для них необходимыми. А необходимость рождает лояльность.

На слове «внедрение» и «лояльность» я поймал не один, а два тяжёлых взгляда. Сергей смотрел, оценивая план как операцию – его интересовала выполнимость. Но взгляд Григория был иным. В нём не было ни злобы, ни страха. Была глубокая, ледяная печаль. Он смотрел на меня так, как смотрят на пациента, у которого только что диагностировали необратимый, уродующий душу недуг. Он услышал в моих словах не тактику выживания группы. Он услышал чистый, незамутнённый цинизм. Его губы чуть шевельнулись, но он ничего не сказал. Просто медленно покачал головой, отвернулся и потяжелее оперся на лопату. Его молчание было самым страшным обвинением.

Приближение к посудине открыло не просто перспективы, а целый пласт чужого технологического кошмара. Судно было не деревянным. Его корпус, тёмный и матовый, напоминал керамику или отлитый камень, но без швов. Паруса – не полотно, а структуры из гибких, переливающихся на свету пластин, собранных в причудливые – аэродинамичные формы. Это был не корабль. Это был аппарат. И в его борту, зияла пробоина – не рваные щепки, а аккуратная, оплавленная по краям дыра, из которой сочился едкий сизый дым.

Повторять акробатические пируэты пустынников нам не хватит навыков. Долго и занудно карабкаться – истратим силы, время, а то и вовсе попадем под прямой удар. А вот проскочить по внутренним лестницам, уже неплохой вариант, а может и элемент неожиданности.

«Внутрь. Через пробоину. Быстро и тихо», – скомандовал Сергей, его голос был низким и плоским, как удар штыка о землю. Мы рванули короткими перебежками, прижимаясь к теням. С палубы доносились уже не крики, а хриплое, отрывистое рычание и сухой, щелкающий звук разрядов. Бой затихал. Время кончалось.

Влетев в пролом, мы оказались в кромешной тьме, нарушаемой лишь алым, тревожным миганием какого-то аварийного светильника где-то в глубине. Воздух был густым, пах гарью, озоном и… медью. Я лихорадочно щелкал динамку фонаря. Луч, спотыкаясь, выхватил из мрака картину: просторный трюм, заставленный массивными контейнерами с блестящими, непонятными замками. На полу –лужи темной, почти черной жидкости и тело гволка. Оно было не просто убито – оно было разорвано.

«Не смотрим. Двигаемся», – проскрежетал дед Максим, и в его голосе впервые зазвучала не брюзгливая твердость, а настоящая, звериная хрипотца. Мы нащупали лестницу – не деревянную, а литую, с ребристыми, неудобными для человеческой ступни ступенями.

Второй уровень встретил нас неестественным, холодным голубым сиянием. Оно исходило от кристалла, вмурованного в пьедестал в центре небольшого зала. Кристалл пульсировал ровным светом, и вокруг него вился призрачный гул, похожий на отдаленное гудение трансформатора. Здесь пахло уже не гарью, а странной, свежестью, смешанной с запахом… влажной глины и статического электричества.

Мы прошли по коридору с дверями, расположенными друг напротив друга, каюты по всей видимости.

И здесь же сидел он. Синекожий. Массивный, с плечами бойца, пригвожденный к стене глыбой мерзлого, стекловидного вещества, пронзившей его чуть ниже ключицы. Его грудь едва заметно дышала. Глаза были закрыты. А вокруг, в радиусе пары метров, пол был усыпан обугленными, рассыпающимися в пыль останками двух «мумий». Казалось, он забрал их с собой.

Сергей, нарушив все правила осторожности, присел перед ним. «Ты. Жив?»

Гуманоид распахнул глаза. Зрачки были цвета тлеющих углей. В этом взгляде не было ни страха, ни мольбы. Была вселенская, нечеловеческая усталость и… оценивающее, безразличное любопытство. Он медленно, с тихим скрипом, повернул голову, осматривая нас каждого. Взгляд задержался на мне чуть дольше, на миг стал не безразличным, а напряжённым, внимательным. Он пугал. И затем взгляд потух, уступив место пустой, животной агонии.

«Дальше», –прошипел я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Мы прошли мимо, оставив его умирать в одиночестве. Это решение висело в воздухе тяжким грузом. Григорий бросил на меня взгляд, полный немого вопроса и укора. Я сделал вид, что не заметил.

Дальше был кубрик: ряды висячих лож из прочной, сетчатой ткани, странные бочонки с герметичными клапанами. И запах – густой, терпкий, органический. Часть бочек была погрызена, а рядом валялась тушка повинного в это гволка.

Звуки сверху стихли. Окончательно. Тишина, наступившая после хаоса, была страшнее любого шума. Она была звенящей, выжидающей.

«Кто первый?» – хрипло спросил дед.

И все взгляды, словно по команде, упёрлись в меня. В этой тишине их молчание было громче крика.

«Чё я сразу?» – вырвалось у меня, и голос прозвучал слабее, чем хотелось.

«Ты… адаптированный», – без эмоций констатировал Сергей. «Ресурс восполнимый», – добавил про себя я, дочитав его мысль. Григорий лишь потупился, но не возразил. Предатель.

Я полез наверх. Каждая перекладина приставной лестницы отдавалась в пальцах ледяным холодом металла. Верхний люк вывел не на палубу, а в некое подобие рубки или капитанской приёмной. Тут была лестница ведущая на шканцы, а также дверь ведущая в капитанскую каюту по всей видимости. Через открытый дверной проем лишался свет и доносилось тяжёлое, шипящее дыхание.

Я выглянул. Картина была сюрреалистичной и оттого вдвойне жуткой. Прямо передо мной, метрах в пяти, спиной ко мне, сидела одна из «мумий». Она методично, почти медитативно, рылась в карманах мёртвого синекожего. Её пальцы, обмотанные серыми тряпками, двигались с нечеловеческой ловкостью. Метрах в десяти дальше двое её сородичей стояли над грубой чёрной массой, которая, словно живая, сжимала и обездвиживала последних выживших членов экипажа. Аборигены не суетились. Они работали, собирали трофеи.

Я жестом вызвал Сергея, показал пальцем на ближайшего, затем на себя. Потом ткнул в дальних –они ваши. Он кивнул, лицо стало каменным.

Адреналин, горький и пьянящий, ударил в голову. Поджилки предательски дрожали, но тело уже знало, что делать. Шаг. Тишина. Ещё шаг. Существо замерло, будто почуяв неладное. Шаг. Я уже видел переплетения тряпок на его затылке. Шаг. Мышцы ног сжались пружиной. Рывок.

Мир сузился до этой спины. Я не бежал – я выстрелил себя вперёд. Лом в руке перестал быть инструментом. Он стал продолжением руки, почти невесомым, идеально сбалансированным. Замах родился сам собой, широкий, размашистый, вобравший в себя всю накопленную ярость и страх.

Удар пришёлся чуть наискосок, со свистом рассекая воздух. Лом не врезался, а чиркнул по ребру существа. Раздался не хруст, а сухой, как треск ломающейся пластмассы, звук. Тварь взметнулась, издав пронзительный почти птичий визг.

В тот же миг грохнул выстрел «Алисы», затем второй. Хаос обрёл звук.

Я, едва удержав равновесие, увидел, как «моя» тварь падает, неестественно выгнувшись. Инстинкт потребовал добить. Я взмыл лом над головой, чтобы всадить его остриём в эту свёрнутую клубком тень.

И в этот момент краем глаза увидел это. Один из дальних развернулся. Его движения были лишены паники –плавные, экономичные. Он свел вместе руки, обернутые тряпками, кончики пальцев соприкоснулись в сложной конфигурации. И тут же, резким, тычковым движением, выбросил руку вперёд – не в меня. В Григория, который с рёвом и поднятой лопатой бежал ему навстречу.

И с кончиков его пальцев сорвался сгусток багрового света. Не луч – молния, короткая, толстая, ядовито-красная. Она не прожигала воздух, а будто вгрызлась в него, оставив после себя запах серы и расплавленного металла, и вонзилась в грудь Григория.

Он не крикнул. Он словно споткнулся о невидимый канат. Его могучий корпус дёрнулся, замер на миг в нелепой позе, а затем рухнул на палубу с глухим, окончательным стуком. Дымок поднялся от обугленной ткани на его груди.

Время остановилось. Звуки боя отступили. В ушах зазвенела абсолютная тишина.

А потом тишину внутри разорвало. Не криком. Глухим, рокочущим гулом, поднявшимся из самой глубины живот, из каждого разогретого мускула. Это была не ярость. Это было холодное, и абсолютное желание: ЛИКВИДИРОВАТЬ.

Тело двинулось само. Левую руку вынесло вперед, как щит. Правая, державшая лом, перехватила его у самого основания, сделав коротким копьём. Все мышцы спины, плеча, торса напряглись в одну тугую, стальную пружину. Тепло, дремавшее внутри, вспыхнуло ослепительной волной, сконцентрировалось в правой руке, сделав её невесомой и чудовищно сильной.

И пружина сорвалась.

Лом вылетел, описав в воздухе почти невозможную для такого груза прямую линию. Он не летел – его словно выстрелили как из живой катапульты. Раздался негромкий, хрустальный звон – лом пробил мерцавшую вокруг фигуры полупрозрачную сферу. Затем – глухой, влажный звук удара. Существо отбросило.

Я уже мчался к нему, выдирая из ножен трофейный клинок. В мире не осталось ничего, кроме этой цели. Но сбоку, из груды тел, дернулась тень. Синекожий, освободившийся из ослабевшей чёрной сети, вскочил, с коротким отчаянным кличем, и с размаху всадил мне в бок заточку, похожую на шило.

Боль была острой, яркой, но отдалённой. Как укол в замороженные лидокаином ткани. Ярость, холодная и чистая, накрыла с головой. Я даже не посмотрел на него. Одно широкое, горизонтальное движение клинком и его голова, с лицом, искажённым не то ненавистью, не то изумлением, покатилась по палубе. Тело рухнуло, обдав мои ноги тёплой, липкой волной.

Я повернулся к своей главной цели. «Мумия» уже поднималась и из её бока торчал мой лом. Рука фигуры в тряпках снова складывалась в тот смертоносный жест. Мне было всё равно. Три шага и клинок, описав короткую дугу, вошёл под углом в то место, где должна была быть шея. Сопротивление было странным, словно резал плотный, сухой картон. Тварь обмякла.

Только тогда я остановился. Только тогда ощутил колющую, жгучую боль в боку, увидел тёмное растущее пятно. Действовать надо было быстро. Я сбросил рюкзак, движения были резкими, но точными. Внутри, в боковом кармане, лежала алую склянку.

Я зубами сорвал массивную пробку. Запах ударил в нос – медный, древний, с душком статики и остывшей лавы. Я сделал глоток. Вкус был отвратительным, таким словно я пил жидкую ржавчину и пепел. Но уже через секунду по пищеводу разлилось всепоглощающее, исцеляющее тепло, которое мгновенно добралось до раны. Я стиснул зубы, ухватился за торчащую из плоти заточку и рванул на себя. Боль вспыхнула ослепительной звездой и так же быстро угасла, сменившись пронизывающим, нестерпимым зудом.

В голове вспыхнуло – Григорий.

Я подошёл к его телу, двигаясь уже не так уверенно. Адреналин отступал, оставляя после себя пустоту и странную, ледяную ясность. Колени предательски подогнулись, когда я опустился рядом. Его лицо было спокойным, почти удивлённым. Я приложил пальцы к его шее – кожа уже остывала. Пульса не было. Совсем.

Одной рукой приподнял голову, второй вливаю содержимое склянки ему в рот. Голову запрокинул, жидкость ушла куда надо.

Я задрал его свитер. На груди зияло чёрное, обугленное пятно с трещинами, из которых сочилась прозрачная жидкость. Достав из кармана алый кристалл, я положил его прямо на ожог. Камень начал плавиться от тепла тела, растекаясь алыми прожилками по обугленной коже. Но впитываться не спешил. Он скользил по поверхности, как ртуть, не находя живой ткани.

«Не работает», – констатировал я вслух, и мой голос прозвучал в звенящей тишине палубы абсолютно бесстрастно. Но надо было попробовать. Инстинкт, долг, отголосок чего-то человеческого – не знаю. Я начал делать массаж сердца, в такт всплывшему в голове идиотскому ритму «Stayin' Alive». Один цикл. Вдох рот в рот – губы холодные, безжизненные. Второй цикл. Третий. Руки давили на грудину, которая уже не пружинила, а хрустела глухо и бесперспективно. Камень так и лежал лужицей на коже, бесцельной.

Он не дышал. Не оживал. Глаза оставались открытыми, смотрящими в белесое небо этого проклятого мира.

Я остановился. Поднялся на ноги, отряхивая колени. Внутри была не скорбь. Там была пустота. Громадная, всепоглощающая, как та тьма за окном поезда. И в этой пустоте плавало одно холодное, отчётливое знание: «Субстанция не воскрешает мёртвых. Она лишь латает живых».

Сергей и дед стояли рядом, прикрывая меня. Бой был окончен. Остатки синекожих вырублены и связаны.

«Ну как?» – голос Сергея был напряжённым, но в нём еще теплилась надежда.

«Никак, – ответил я, не глядя на них. – Он мёртв. Эликсир не сработал. Оживлять он не умеет».

Пауза, натянутая, как струна.

И эта струна лопнула.

«Это ты виноват!» – крик Сергея сорвался с надрывом, в котором смешались ярость, отчаяние и животный страх. Его лицо исказилось. «Я говорил – не надо! Не лезь! Это из-за твоего плана! Из-за твоей… твоей ебанутой уверенности!»

Злость, которую я заглушил пустотой, вспыхнула вновь. Чистая, белая, оправданная. «Да с хера ли? – моя очередь было повышать голос. – Мы голосовали! Все согласились!»

Его кулак прилетел мне в челюсть. Удар был тяжёлым, от бывшего кадета, но каким-то запоздалым, лишённым настоящей силы. Голова дёрнулась назад. И внутри что-то щёлкнуло. Злость заклокотала, тепло налилось в руку. Это был рефлекс.

Мой ответный удар был короче, жестче. В нём не было замаха –только стремительный, взрывной выброс силы из всего тела. Кулак врезался Сергею в скулу с таким звуком, будто ломался сухарь. Его отбросило, он кувыркнулся по грязной палубе, закашлялся, выплёвывая кровь.

«Пошёл ты, Марк!» – прохрипел он, с трудом поднимаясь. В его глазах не было страха. Была ненависть. Чистая, простая ненависть к тому, кто сильнее, кто неправильный, кто виноват. Он повернулся и, шатаясь, пошёл прочь, в сторону капитанской рубки.

Я сделал шаг за ним.

Железная хватка на моём плече остановила меня. Дед Максим. Он не смотрел мне в глаза. Он смотрел куда-то в сторону, где лежал Григорий, а его пальцы впивались в мою плоть так, что кости затрещали.

«Оставь, Марк, – его голос был тихим, лишённым всего, кроме бесконечной усталости. – Оставь его. Перебесится – вернётся. Он не привык терять людей. Зелён еще». Пауза. Он наконец повернул ко мне лицо. И в его старых, выцветших глазах я не увидел ни осуждения, ни страха. Я увидел понимание. И молчаливое принятие этой цены.

– А ты… ты уже привык, да?

Он отпустил моё плечо и медленно пошёл к телу Григория, чтобы попрощаться.

Я остался стоять один посреди победы, которая пахла кровью, гарью и смертью. Пустота внутри начала заполняться. Но не скорбью. Холодным, безразличным расчётом. Один человек. Одна склянка. Один кристалл. Потеря стратегически незначительна, но ослабила группу. Конфликт с Сергеем – управляемый риск. Новые артефакты, корабль, знания –приобретения перевешивают потерю.

Я повернулся спиной к тому месту, где умер Григорий, и к деду, склонившемуся над ним. Мой взгляд упал на тело, обмотанное в тряпки, на странные инструменты, на тёмный блеск корпуса корабля. На пленный экипаж. Здесь было что изучать. Что брать. Что использовать.

Пустошь внутри окончательно оформилась. Она стала не пустотой, а пространством для нового. Для того, что я теперь собой представлял. Стервятник насытился. Теперь время собирать кости.

Книга на АТ: https://author.today/work/531424

А еще есть бусти, если захотите почувствовать себя контрольной группой: https://boosty.to/markreverse

Hello World! Это Марк, глава 13 уже здесь

Подъём дался нам тяжело – не столько из-за высоты, сколько из-за предательского грунта. Песок под ногами был не стабильной породой, а сыпучей массой, с каждым шагом сползавшей вниз, увлекая за собой камни размером с кулак. Когда под Григорием внезапно поползла целая плита, он, потеряв равновесие, кубарем покатился прямо к кромке обрыва. Его массивное тело, казалось, было обречено сорваться в водную бездну нового озера. Лишь чудом он зацепился сапогом за торчащий камень и замер, задыхаясь, в метре от пропасти.

Нам пришлось исхитриться, создав живую цепь и используя мой лом как якорь, чтобы вытянуть его на узкую, но относительно безопасную тропу. Его лицо было землистым, а руки дрожали – не от страха, а от чудовищного напряжения.

Лежа на спине и глотая песчаную пыль, Григорий не сразу смог подняться. Мы стояли над ним, образуя живую стену от пропасти, пока он, красный от натуги, отползал на четвереньках. Его сапог оставил на самом краю глубокую, зияющую борозду. Еще сантиметр – и его бы не было. «Спасибо», – выдавил он хрипло, не глядя в глаза.

Следующие полчаса подъема мы двигались, прижимаясь к скале, как альпинисты без страховки. Каждый искал свою точку опоры в этом предательском склоне. У деда Максима на лбу выступили крупные капли пота, которые он небрежно смахивал рукавом. Он молчал, и это было страшнее любой ругани.

Когда же вершина каменной гряды наконец покорилась, нашему взору открылась удручающе знакомая картина: алая, ржавая пустошь простиралась до самого горизонта. Осознание пришло горькое: мы взбирались не на гору, а на саму равнину. Ландшафт сместился. За ночь либо опустилась та половина мира, откуда мы пришли, либо поднялась та, на которую мы сейчас вступили. Вероятнее второе, хотя у подножия стены я бы ожидал увидеть гигантскую осыпь свежей породы. Возможно, ее просто не видно с такой высоты, а может, ветер сдул или даже сам заслон испарил излишки. Сама мысль о таких масштабах силы вызывала головокружение.

Я пытался анализировать всё подряд, лишь бы отогнать навязчивые мысли о запланированных экспериментах с алой дурью, которая уже занимала слишком много места в моем сознании. «Не сейчас, Соколов, – твердил я себе. – Соберись». Мои спутники стали лучшим объектом для отвлечения. Вот у Сергея изменилась походка – семенит, бережет левую ногу. Натер ступню или, что хуже, паховую область. Дед шагает, как танк, но дыхание у него свистит – возраст даёт о себе знать. Григорий просто плетётся, его жировой запас, похоже, плохо конвертируется в выносливость в таких условиях.

И тут среди хаоса обломков блеснул нехарактерный блик. Не дерево, не камень. Я подбежал. Мы уже осмотрели пару крупных фрагментов и с трудом отговорили деда тащить на своём горбу обломок мачты «на дрова». Но это было иное.

Это не была микросхема. Функционал, возможно, и был схож, но передо мной лежала скрижаль. Гладкая, отполированная до зеркального блеска пластина тёплого серого сплава, размером с планшет. На её поверхности не было травления или пайки – узоры из другого металла, отливающего призрачным бронзовым светом, были будто вплавлены в толщу материала самой структурой. И узоры эти… это не печатная плата. Дорожки сходились не к чипам, а к скоплениям рун. Целым кластерам микроскопических, идеально выверенных угловатых символов.

Я повертел пластину в руках. Она была не просто легкой. Она была слегка горячей, как живая. И при определенном угле под странным, рассеянным светом этого мира, линии металла начинали медленно пульсировать тусклым бронзовым свечением, будто по ним все еще текли остатки какого-то тока. Я попытался представить принцип работы. Если каждая руна – не буква, а логический вентиль («и», «или», «не»), а их кластеры – целые процессорные ядра… То эта штука могла считать что угодно. Могла управлять силовыми полями, экранами, системами жизнеобеспечения целого города. Или прицелом оружия, способного испарять горы. Это была не электроника. Это была руническая логическая схема. Техномагия. Ну или маготехника. На обороте тоже, но отзеркаленное изображение, видимо и руны, и дорожки прошивают пластину насквозь.

– Мужики, у нас апдейт! – крикнул я, и голос мой прозвучал чужим от волнения.
– Кто у нас? – пробасил дед, уже разворачиваясь в мою сторону.
– Апд… да неважно! – махнул я рукой, с трудом отрывая взгляд от находки. Прихватив скрижаль (она была на удивление лёгкой, будто полой внутри, чего быть недолжно), я пошёл к остальным.
– Короче, ждать там напуганных матросов не стоит, – выдал я, демонстрируя пластину. – Это технология. Но не наша. Значит, и угроза может быть любой. От продвинутых солдат до… чего-то, для чего у нас даже названия нет.
– Принято, – кивнул Сергей, его глаза сузились. – А железку на хрена тащить?
– Для изучения. Естественно.
– Тащить будешь сам, – отрезал он, и в его тоне прозвучала не просто констатация, а лёгкое, но чёткое напоминание о субординации. Да, он всё ещё точил на меня зуб за тот случай в расщелине. Что ж, пусть. Захочет потягаться – мой лом будет ему ответом, так стоп, он стал… легче?

Это была не иллюзия. Лом – добротный стальной лом, килограммов на пять – действительно будто потерял в весе. Или мои мышцы, напитанные странной теплой силой, стали воспринимать его иначе. Я сделал несколько пробных взмахов, сначала осторожно, потом чуть резче. Летит быстрее, останавливается точнее. Не сверхсила, нет. Скорее… идеальная синхронизация. Мышцы и мозг работали без привычного микро-лага, без лишнего напряжения. Как будто кто-то откалибровал мое тело, убрав естественный «шум» усталости и некоординации. Это было чертовски приятно. И чертовски пугающе. Что еще эта штука «откалибровала» во мне помимо мышц?

Сергей заметил мои пробные взмахи. Его взгляд стал холодным и расчетливым. Не ревность, а переоценка актива. В его мире я из «проблемного инженера» мог стремительно превратиться в «полезный, но неконтролируемый инструмент». Он отвернулся, делая вид, что осматривает склон, но я поймал, как его пальцы по привычке постукивают по прикладу лука.

Пластина, помещенная в рюкзак, заняла не так и много места. Но она кричала о необходимости систематизации. Мне нужна сумка побольше. И подсумки. Для камушков. На всякий случай. Мысль проскочила сама собой, сладкая и тревожная.

Дальнейший путь принёс новый, мрачный ориентир – труп. Мужской, судя по остаткам мощной мускулатуры. Головы, груди и рук не было – лишь привычный хирургически ровный срез. Кровь, тёмная и густая, пропитала простую холщовую рубаху. Трогать её не стали. Но карманы проверили – пусто. Ремень с широкой пряжкой я снял. Сергей прибрал валявшееся рядом невзрачное мачете в потёртых ножнах – моему трофейному клинку, конечно, не чета. Григорий, вечный прагматик, снял с мертвеца штаны из тонкой, но прочной ткани – «На бинты сойдёт».

Дальнейший осмотр трупа принес ещё один трофей. Под телом, втоптанный в красный песок, лежал небольшой кожаный ранец, почти не пострадавший. Внутри – неожиданная удача: компактный тигель и пара керамических форм для отливки грузил или пуль. Чей-то охотничий или ремесленный набор. Рядом – сверток с кусками странного, восковидного вещества. Я понюхал – слабый запах серы и мёда. Самодельная взрывчатка? Или горючее для факелов? тонкий металлический стержень с заостренным концом и насечками. Инструмент для гравировки? Самое ценное нашлось в потайном кармане: да это был компас. Инструмент для гравировки? Мы поделили находки молча. Тигель и формы – старику. Воск – мне, для изучения. Стержень – тоже прибрал себе. Компас был отдан Сергею.

Стоит отметить, что компас указывал прямиком на стену. Я уже пробовал сделать самодельный компас еще в поезде, и он указывал в сторону хвостовых вагонов. Тут два варианта: либо в традиции иноземцев большая стрелка указывает в сторону южного полюса, либо полюсом является сам черный заслон. Как проверить очевидно, но не сейчас.

С каждой сотней метров обломки росли в размерах. Рождалась теория: «перенос» сохранял импульс. Чем массивнее объект в момент «схватывания», тем дальше его швыряло. Но это порождало дикий вопрос: как Система игнорирует движение планет-доноров? Если бы учитывала, наш поезд бы понесло не строго прямо, а по сложной кривой. Вывод был пугающим: либо она корректирует траекторию с поправкой на движение космических тел (немыслимые вычисления!), либо… она вырезает куски пространства-времени, где объект условно «неподвижен». Это порождало всё новые и новые вопросы.

Мы уже приближались к первой серьёзной гряде скал, когда след обломков… кончился. Уперся в гладкую, выветренную стену камня.
– Так и где кораблик-то? – в голосе деда прозвучала не растерянность, а досада большого фаната парусников, которого обманули.
– Дальше, – сказал я, прикидывая. – Гораздо дальше. Если я прав, корабль такого размера улетел на расстояние в полтора-два раза большее, чем самый крупный из этих обломков.

Григорий тяжело вздохнул, вытирая пот с лица тряпицей:
– Предлагаю привал. Дальше – на пустой желудок и с дрожащими коленками – смысла нет.
Он был прав. Мы были в пути добрых три часа, и подъём вымотал всех. Всех, кроме меня. Я не чувствовал ни усталости, ни голода. Лишь ровное, фоновое тепло, разливавшееся из центра тела. Для вида я пожевал ломтик крысятины, сел на камень и погрузился в самоанализ.

Эйфории не было. Были лишь остатки тепла, разливающиеся по телу. Я сосредоточился, направляя остаточное тепло в правую руку. Сначала ничего. Потом – едва уловимое усиление потока, будто я научился шевелить новой, невидимой мышцей. Успех, пусть крошечный. Ощущения стихли примерно через час после проглатывания кристалла – я сверился по часам деда. Значит, один камушек рассасывается где-то около часа. Развить успех не дали – группа собиралась в путь. «Ничего, – подумал я, незаметно перекладывая пару камней в более доступный карман. – Камушков ещё много».

Каменный лес встретил нас молчаливой угрозой. То, что с расстояния казалось грядой, оказалось хаосом из циклопических булыжников, между которыми вились узкие, запутанные тропы. Идти по прямой стало невозможно. Каждый поворот сужал обзор, каждый валун мог скрывать засаду.

Каменные стены здесь были не просто скалами. Они были испещрены ветровой эрозией самых причудливых форм: то похожие на застывшие волны, то на струящиеся складки ткани, то на полые глазницы, смотрящие в никуда. Ветер, пробираясь сквозь эти естественные трубы и щели, издавал звуки. Не просто свист. Иногда это был низкий, протяжный стон, будто гигант дул в бутылочное горлышко. Иногда – резкий, лающий звук, заставлявший вздрагивать и хвататься за оружие. Сам лабиринт дышал, и его дыхание было враждебным. Мы шли, прижавшись спинами к холодному камню на поворотах, прежде чем бросить взгляд в новую щель. Каждая тень копошилась. Каждый валун, покрытый лишайником цвета запекшейся крови, мог скрывать за собой все что угодно.

Мы двигались, как мыши в лабиринте, напряжённо вслушиваясь в свист ветра, который в этих каменных дебрях обрёл множество голосов – то завывающих в щелях, то стихающих в тупиках.

Именно ветер принёс нам звуки боя. Не крики – далёкий, но отчётливый звенящий лязг металла, редкие, приглушённые хлопки, больше похожие на выстрелы из пневматики, чем на огнестрел. Адреналин ударил в кровь. Это был подарок: бой уже идёт, значит, все внимание участников приковано друг к другу. Шанс угодить в засаду резко падал. Это открывало поле для манёвра: оценить, выбрать сторону, предложить помощь в решающий момент. Или… дождаться развязки и добить ослабленного победителя. Жестоко? Прагматично. Моя жизнь и жизнь моих людей стоила для меня больше жизней незнакомцев. А выжившие, если их взять под контроль, – бесценный источник знаний и лишние руки.

Предвкушая возможную выгоду, мы с Сергеем, как самые ловкие, забрались на ближайшую скалу. Картина, открывшаяся вдалеке, заставила меня присвистнуть. Конфликт был трёхсторонним.

На палубе большого, приземистого парусника с крайне необычно расположенными парусами отбивалась группа из семи-восьми существ. Часть выглядела почти человечно, но у троих кожа отливала больной синевой, а движения были резкими, словно на пружинах. Штурмовали их с двух сторон. Справа напирали уже знакомые гволки (так эти выкормыши бездны активны и днём! – поправка в мой бестиарий). Их оставалось штук десять, и ещё столько же тел усеяли подходы к кораблю.

Но главный сюрприз был слева. Третья сила. Существа, с ног до головы замотанные в алые, пыльные тряпья, напоминающие бинты мумий. Их было шестеро. Двое уже не двигались. Оставшиеся лезли на борт с тихой, нечеловеческой настойчивостью. И один из них, отшатнувшись от атаки синекожего, взмахнул рукой. Не для удара. Из его ладони, окутанной тряпками, вырвалась тусклая багровая вспышка и впилась в морду гволка. Тварь взвыла и откатилась, из пасти повалил едкий дым. Магия? Псионика? Неизвестная технология? Уже не важно. Факт в том, что у них есть дистанционная атака.

– Охренеть у них там заруба, – выдохнул Сергей, бледнея. – Может, ну его нахуй? Пусть сами разбираются.
– Стоит понаблюдать, – парировал я, не отрывая глаз от схватки. – И вступить, когда силы уравняются. Поддержим победителей. Или… станем единственными победителями.
Сергей странно, почти недоверчиво посмотрел на меня. Его взгляд был красноречив: «Ты это серьезно? Мы уже не просто выживаем, мы планируем убийства и порабощение?» Но слова он не сказал.
– Блин, Серёг, ты никогда принцессу спасти не хотел? – ехидно спросил я, указывая на одну из фигур на палубе, мельком показавшуюся более стройной. – Вот он, шанс! Да и ресурсы у нас тают. Воды нет, охотиться негде. С корабля можно много чего полезного стащить. Хоть котёл какой.
Я слукавил насчёт воды – принцип дистилляции я знал, – но проблема с тарой была реальной.
– Ладно, ты прав, – сдался Сергей, стиснув зубы. – Пойдём к нашим. Кончают они быстро, можем и не успеть предстать спасителями.

Пока мы спускались, мой мозг разрабатывал тактику:

Сторона А (Экипаж судна): Преимущество – позиция (высота, укрытие), возможно, лучшее вооружение. Слабости – окружены, выглядят измотаны.

Сторона Б (гволки): Преимущество – численность, дикая агрессия, знакомая тактика. Недостаток – тупы как пробки, бросаются в лобовые атаки.

Сторона В («мумии»): Преимущество – дистанционная атака (магия/техника), непонятная мотивация и физиология. Недостаток – их меньше всего, выглядят хрупкими.

Оптимальный алгоритм, с точки зрения холодной выгоды: дать Б и В максимально обескровить А. Затем, с безопасной дистанции, нейтрализовать угрозу со стороны В, их способности для нас слишком непредсказуемы. После этого добить оставшихся гволков и вступить в «переговоры» с уцелевшими синекожими, с позиции силы и как спасители. Главный риск: «мумии» могут иметь скрытые козыря. Или синекожие предпочтут сгореть в последней атаке, но не сдаться. Может попробовать втереться в доверие, а там уже подмять из изнутри?

Вернувшись, мы обрисовали ситуацию. Дед Максим загорелся мгновенно – в его старых глазах вспыхнул азартный огонёк. Григорий пытался протестовать, говорил о рисках, неизвестных болезнях. Но его один голос потонул в решимости троих. Остаться одному в этом каменном мешке было равносильно самоубийству. Он покорно взял свою лопату.

Мы двинулись на звук боя. Как спасители. Как стервятники. Или как игроки, делающие ставку в последний момент. Нус, посмотрим, какие блага и какие проблемы принесёт нам этот проклятый парусник.

Книга на АТ: https://author.today/work/531424

А еще есть бусти, если захотите почувствовать себя контрольной группой: https://boosty.to/markreverse

Hello World! Это Марк, глава 11 уже здесь

Последним приобретением был потрёпанный блокнот, касательно его содержимого у меня не было каких-либо надежд. Наверняка я не смогу и слова разобрать на неизвестном мне языке. Но это оказалась просто чумовая находка.

Это был… букварь. Или разговорник. Настоящий ключ. Первые шесть страниц представляли собой рукописные иллюстрации. На каждой – три пары рисунков. Напротив каждого рисунка – один символ, одна буква местного алфавита. Логика была ясна, как в детских азбуках: название объекта начинается с этой буквы. Вот только объекты были сюрреалистичными: существо, похожее на помесь скорпиона и орла; сосуд причудливой формы. Одно из них, на третьей странице, особенно зацепило – тварь с человеческим лицом, львиной гривой и хвостом скорпиона. Мантикора? Вряд ли в их языке она называлась так же. Эти страницы были бесценны для носителя языка, но для меня – лишь красивая галерея чужих страхов и фантазий.

Однако дальше началось самое интересное. Текст стал печатным, а иллюстрации – схематичными, обозначающими базовые понятия. Вот стилизованная фигурка гуманоида, указывающая пальцем на себя, и рядом – одна-единственная буква (восьмая по алфавиту, как я сверился). «Я». Следующий рисунок: тот же человечек указывает на другого. Другая буква (двенадцатая). «Ты». Потом – два человечка рядом. Еще один символ. «Мы». Дальше – больше: стопка монет (слово из пяти букв, означающее, вероятно, «деньги» или «цена»).

Апофеозом понятности стали последние три страницы. Они объясняли счет. И система была гениальной в своей примитивной наглядности. Единица – вертикальная черта. Двойка – N. Тройка – W. А дальше – по той же логике цифры обозначались количеством углов в символе. Четверка выглядела как ромб (четыре угла), пятерка – как пятиконечная звездочка, шестерка – как шестиугольник. Чтобы понять, семь это или восемь, действительно приходилось считать уголки – ад для быстрого счета, но зато предельно ясно для изучения. Десятка обозначалась перечеркнутым кругом (ноль с линией). Сотня – круг, перечеркнутый крест-накрест. Тысяча – с дополнительной вертикальной чертой. Система записи чисел, судя по примерам, напоминала римскую, но с этой своей, угловатой, базой.

Я сидел, перелистывая пожелтевшие страницы, и чувствовал, как в груди разгорается странное чувство – азарт первооткрывателя. Этот блокнот был мостом. Мостом к пониманию тех, кто здесь жил, строил, писал. Пусть даже они давно превратились в пыль и кости, их знание – их язык – лежал у меня в руках. Полезным ли это окажется в ближайшей перспективе? Не факт.

К слову, о времени. Я вспомнил про часы деда Максима – добротный механический хронометр. Глянув на циферблат, я с удивлением обнаружил, что моя вахта кончилась уже больше часа назад. Недолго думая, аккуратно сложил все артефакты обратно в рюкзак, припрятал окровавленный бинт поглубже, чтобы не вызывать лишних вопросов до утра, и подошел к храпящему Григорию Савинову (фамилию свою он обронил за ужином, а Сергей, кстати, оказался Ивановым – типичнее не придумаешь).

Тяжеловеса пришлось расталкивать не без труда, но, проснувшись, он быстро пришел в себя, кивнул, принял у меня часы и молча занял пост у костра, его массивная фигура слилась с тенью. Я же, не церемонясь, рухнул на его еще теплое мшистое ложе, натянул своё пальто на лицо, чтобы приглушить изумрудное мерцание сводов, и почти мгновенно провалился в бездонный, беспробудный, лишенный сновидений сон, где не было ни алых кристаллов, ни чужих букв, ни тихого шепота подземного ручья.

Утро в подземном мире было относительным понятием. Его отмечало не солнце, а смена дежурств, возвращение сознания от беспамятства сна к знакомой реальности сырого камня и вечного изумрудного полумрака. Выспался я, по меркам последних дней, неплохо – сон был глубоким, без сновидений, словно организм вырубил все системы для экстренной перезагрузки. Но вот тело… Тело ломило так, будто меня протащили через бетономешалку, а потом использовали в качестве наковальни. Не привык я спать у дымного костра на лежанке из мха, пусть и мягкого, но все равно являющегося грудой растительного мусора. Ну и хрен с ним. Нюни разводить – последнее дело.

У потрескивающего углями костра, который дед Максим явно недавно оживил, уже сидели мои спутники. Они неторопливо, с видом знатоков, жевали полоски жареной крысятины, запивая их из металлической кружки свежевскипяченной водой. Запах – дымный, мясной, простой – казался сейчас верхом блаженства.

– О, вот и Марк проснулся! – приветствовал меня Григорий. После полноценного сна и сытного ужина он выглядел заметно свежее, тяжелая усталость сошла с его лица, сменившись обычной, здоровой утомленностью. – Садись, завтракай. Как только подкрепимся – движемся на выход.

– Марк, потроши свой рюкзак, – кряхтя, вставил дед Максим, не отрываясь от заточки своего ножа о плоский камень. – Надо прихватить как можно больше жаренного мяса. Не пропадать же добру. Засолить его всё равно не выйдет, так что съедим в первую очередь.

«Да, да. Сейчас…» – автоматически ответил я, садясь на камень рядом с костром и принимая из рук Сергея теплую, жилистую полоску мяса. Вкус был знакомый – нейтральный, чуть сладковатый, хорошо оттененный щепоткой соли. Но мысли мои вихрем крутились вокруг вчерашнего открытия.

Говорить. Надо говорить. Но язык будто прилип к нёбу. Как вывалить на них эту дичь? «Мужики, я втер себе в рану космическую замазку, и теперь мне мерещатся ампутированные ноги». Они решат, что у меня галлюцинации от стресса или инфекция мозга. И будут правы. Григорий немедленно посадит меня на карантин, а Сергей начнет смотреть как на бомбу замедленного действия. Что, если это и правда заразно? Что, если эти «видения» – первый симптом?

Я почувствовал, как под курткой по спине пробежал холодный пот. Нет. Не сейчас. Не здесь, в этой сырой норе. Сначала надо выбраться к людям, к Артему, к хоть какой-то стабильности. А пока… пока надо дать им надежду, но не пугать. Отвлечь их и себя этой надеждой.

Я сделал глубокий вдох.

– Вообще-то, мужики, тут такое дело… – начал я, чувствуя, как голос звучит неестественно ровно, почти бюрократично. Я сознательно сглаживал все интонации, выжимая из них панику. – В общем, у меня плечо почти зажило. За ночь.

Последовала пауза. Только треск углей и далекое журчание ручья нарушали тишину.

– Это, блять, как? – первым выдохнул Григорий, отложив свою кружку.

«Вот и началось», – мелькнуло у меня в голове.

– Помните вчера, когда мы только зашли в пещеру, периодически на сводах встречались красные, сияющие вкрапления? – я говорил медленно, подбирая слова, как сапер мину. – Я прихватил один из таких камней. Пока вы спали, решил… изучить.

– Иии-и? – протянул Сергей, перестав жевать.

Я демонстративно расстегнул куртку и стянул край свитера с плеча. Под ним была ровная, чистая кожа. Только чуть более розовая, как после свежего солнечного ожога.

– Вот, – сказал я, и в голосе впервые прорвалась искренняя, неконтролируемая нота. – Видите?

Молчание стало густым, тягучим. Григорий встал и подошел, его лицо было маской профессионального интереса, под которой клокотали тревога и недоверие. Он молча, аккуратно пальцами ощупал кожу на моем плече. Его прикосновение было холодным.

– Ни отека, ни воспаления, – пробурчал он, больше себе, чем нам. – Текстура… нормальная. Теплота… равномерная. Похоже на регенерацию поздней стадии. Но за ночь… – Он отвел руку и уставился на меня. – Ты уверен, что это именно камень? Может, у тебя просто ускоренный метаболизм? Или… – он запнулся, не решаясь высказать худшее.

Я начал свой рассказ. И надо признаться – здесь я соврал. Не напрямую, но соврал. Я опустил самое важное: видения, ощущение чужой воли в своей плоти. Я рассказал очищенную, лабораторную версию: порезал палец, кровь впиталась, палец зажил. Затем нанес измельченный камень на рану на плече. Реакция? Небольшой зуд, потом затянулось.

– Что ты сделал?! – Григорий, наконец, взорвался, но уже не яростью, а бессильным ужасом ученого. – Втер в открытую рану неизвестный минерал?! Марк, это… это сильно... Да ты просто гений!

– Да ладно, Гриша, не кипятись! – оживленно вступился Сергей, и в его глазах загорелся тот самый авантюрный огонек, которого я боялся. – Это же чертовски круто! Представляешь, у нас в вагоне полно раненых! Андрей без ноги! Это ж спасение!

– А о последствиях ты подумал? – холодно парировал Григорий, не отводя от меня взгляда патологоанатома. – Такая неестественная регенерация не может быть бесплатной. Что, если это стимулятор, который выжигает ресурсы тела? Что, если это… зараза?

Последнее слово повисло в воздухе.

– Не похоже на заразу, – сказал я, слишком быстро, и тут же пожалел. – Я имею в виду, я чувствую себя отлично. Лучше, чем вчера.

– А что с тобой будет через неделю? Через месяц? – Григорий схватился за лоб. – Мы ничего об этом не знаем!

– Значит, будем узнавать, – спокойно, как гвоздь, вбил в спор дед Максим. Все обернулись к нему. Он дотирал свой нож и теперь вкладывал его в ножны с неторопливой, ритуальной точностью. – Спорить – время терять. Факт налицо: камень залечил рану. Быстро. Других фактов у нас нет. – Он посмотрел на меня, и в его стальных глазах я прочитал не доверие, а временное перемирие. – Значит, надо набрать этих камушков, отнести Артему и Виолетте. Пусть они решают, что с этим делать. А нам – на выход.

– И как мы поймем, что с Марком все в порядке? – не унимался Григорий.

– А ты его и будешь смотреть, – дед хмыкнул. – Три раза в день, как ты любишь. Утром, в обед и вечером. Будешь записывать, не посинел ли он, не начал ли светиться или щупальца отращивать. А пока – он ходит, говорит, ест. Значит, живой. И свой.

Логика деда была грубой, железной и неоспоримой. Григорий тяжело вздохнул, признавая поражение.

– А камень-то где? – резко спросил Сергей. Его взгляд был острым, цепким.

– Израсходовал. Весь. На плечо. – ответил я, пожимая плечами (и внутренне содрогнувшись от легкости, с которой это движение теперь давалось). – Но там их, этих камней, полно в расщелинах. Можем набрать на обратном пути.

Сергей уже сиял, мысленно прикидывая, сколько камней нужно натаскать.

А я сидел и чувствовал, как внутри затягивается еще одна, невидимая рана – рана лжи. Я дал им упрощенную карту, спрятав самое опасное: не контролируемый инструмент, а живое, жаждущее творить вещество. И тот факт, что оно уже отозвалось на мою мысль.

«Ничего, – пытался я успокоить себя, собирая свой рюкзак. – Доберемся до лагеря. Там, среди людей, все встанет на свои места. Там я во всем разберусь. Или… мне помогут разобраться».

Сборы заняли около получаса. Я сложил в рюкзак свертки с жареным мясом, завернутые в крупные лохмотья мха (идея деда), закинул пару полных бутылок с кипяченой водой и свой скромный скарб. Дед Максим, тем временем, свернул в плотный рулон крысиную шкуру, которую он, видимо, успел первично обработать и высушить у костра в свою вахту. Обмотав ее бечевкой, он с деловым видом подвесил этот трофей на и без того перегруженный рюкзак Сергея.

– Что это? Зачем? – возмутился тот.
– Трофей, – коротко отрезал дед. – Кожа крепкая, может пригодиться. Тащи, не ной.
Сергей что-то проворчал про «стариковский бред», но спорить не стал – авторитет старый охотник обрёл невероятный.

С новыми силами и провизией мы решили не возвращаться по вчерашним следам вдоль озера, а продолжить движение вдоль стены пещеры, от которой не отходили с ночи. Мы шли вдоль стены, царапая на ней стрелки. Каменный мир начал меняться минут через двадцать – пещера плавно заворачивала, обещая выход. А ещё через десять шагов стена закончилась. Ровно, без перехода, как будто гигантский нож отсек камень. На её месте уходила вверх и вбок стена из чёрного, матового металла, знакомая до дрожи. И в ней – тяжёлая дверь.

Мы молча переглянулись. Этот бункер был не убежищем. Он был системой, вросшей в плоть горы. Эта дверь могла вести куда угодно – к спасению или прямо в пасть к крикунам.

Отметив место, мы почти побежали вдоль чужеродной стены. Вскоре стена снова стала каменной, и в ней мы нашли искомое – поднимающийся туннель. За ним угадывались знакомые очертания колонны и звук ручья. Это был наш вход.

Пересекли короткий переход, где серый камень пещеры сменился красноватой породой расщелины, и окончательно убедились – мы там, где надо. Наш «ориентир» валялся прямо на тропе: втоптанный в красный грунт окурок, аккуратно скрученный из дешевой махорки. Дед Максим хмыкнул: «Говорят, курить – вредно. А польза какая!».

Дорога наверх заняла время. По пути, в расщелинах красной породы, я, не без удовольствия, наковырял ломом еще с пару десятков мелких «рубинов». Их я аккуратно сложил в отдельный пакет, извлеченный из недр рюкзака. Григорий, бросив на это мрачный взгляд, строго-настрого запретил кому бы то ни было, кроме меня, трогать эти камни, снова помянув шутку про геморрой. Я же такому раскладу был только рад – больше материала для потенциальных опытов и, что важнее, для потенциального лечения. Всё равно их количество никто не считал.

Плечо мое, к слову, чувствовало себя идеально. Ни боли, ни скованности, ни малейшего дискомфорта. Да и общее состояние было отличным – никакой слабости, нервного истощения или «отходняка», как бывает после мощных стимуляторов. Это не могло не радовать. Навязчивые мысли о том, что алая субстанция вот-вот начнет перестраивать мое сознание или выращивать из меня грибницу, я старательно гнал прочь. «Хватит, Соколов, – мысленно одернул я себя, карабкаясь по все более крутому склону. – Твой разум и так твой злейший враг, только он умеет так филигранно над тобой измываться». Но я не был трусом, и даже самому себе не давал запугать себя до паралича.

Наконец, свод расщелины стал светлеть. Не мертвенно-зеленым светом мха, а тусклым, рассеянным, почти настоящим дневным светом. И – тишина. Ни воя, ни гула. Буря стихла. С облегчением, смешанным с новой порцией адреналина, мы выбрались из узкого отверстия наружу. Красный песок хрустел под ногами. Я поднял голову, чтобы увидеть знакомый пейзаж: противоположный склон оврага, наш люк, укрытый дюной…

И замер. Мозг отказался обрабатывать картинку.

Противоположного склона не было. Вообще. Там, где вчера была стена красноватой породы, зияла пустота. Бескрайняя, уходящая в дымку даль.

– Это блять как… – тихо, но очень отчетливо произнес Сергей, озвучив общее оцепенение.

– Может, выход другой? – слабо попытался найти логичное объяснение Григорий, безуспешно вглядываясь в открывшуюся пустоту. – Мы просто вышли в другом месте оврага…

– Да нет, быть того не может, – глухо проговорил дед Максим. Он поднял руку, разглядывая свои пальцы, будто впервые их видя. – Бычок тот… вон он, – он кивнул на свежий окурок у своих ног, – мой был. Этими вот руками скрученный. Мы на том же месте.

Мой мозг, уже изрядно потрепанный за последние дни, лихорадочно перебирал варианты. Обвал? Нет, край был ровным, будто срезанным гигантским ножом. Галлюцинация? Но все мы видели одно и то же. Мы просто… переместились? Но люк-то был на месте! Я перевел взгляд. Да, металлический круглый люк зиял вдалеке от нас. И вокруг него… не было песка. Чёрный, матовый металл платформы, на которой он стоял, обнажился, будто ураган сдул с нее всю рыхлую породу.

Всё еще в состоянии глубокого шока, мы молча, как автоматы, дошли до люка. Внутрь вела знакомая лестница, теперь припорошенная тонким слоем красного песка. Желания спускаться туда, в царство «бледных крикунов», не было ни у кого. Закрывать его тоже не стали – и времени жалко, и, кто знает, может, крикуны во время бури забились в самые дальние уголки. А может, этот выход изнутри и вовсе был уже завален.

От люка мы, словно загипнотизированные, пошли в сторону… пустоты. В сторону отсутствующего склона. Наш путь теперь лежал по обнажившейся черной металлической поверхности. Она звенела под подошвами ботинок глухим, непривычным звоном. Я прошел несколько десятков метров, все еще не доходя до края, и тут сердце сжалось ледяной судорогой, пропустив удар. Что-то было не так с перспективой. Горизонт…

Не раздумывая, я рванул вперед, к самому краю платформы. И когда я наконец заглянул вниз, мир вокруг окончательно потерял всякие остатки привычной логики.

Мы были не на равнине.

Нет, конечно, внизу, в сотнях метров под нами, расстилалась та самая знакомая кроваво-красная пустошь с редкими скальными выступами. Но мы находились не на одном из этих выступов. Мы стояли на гигантской, абсолютно горизонтальной черной металлической платформе, которая была врезана в отвесную, такую же черную и металлическую, стену. Стена уходила вниз, под углом в девяносто градусов, и терялась в красной пыли далеко внизу. Слева и справа от нас эта стена и платформа тянулись, насколько хватало глаз, уходя за горизонт. Мы были на невероятной, циклопической искусственной структуре. На стене гигантского объекта.

Я обернулся. Мои спутники осторожно приближались, еще не понимая всей картины. Их лица были бледны, глаза вытаращены.

Я вдохнул полной грудью и крикнул, чтобы перекрыть свист ветра, который здесь, на высоте, был уже ощутим:

– Мужики! Давайте сюда! Вы сейчас просто охуеете!

Примечание автора: Оказалось тут можно оставлять ссылки прям в постах, по просьбе @R.Rond,

Книга на АТ: https://author.today/work/531424

Hello World! Это Марк, глава 10 уже здесь

Но было кое-что новое. Если присмотреться на просвет, внутри камня виднелись темные, неправильной формы вкрапления. И они двигались. Чтобы убедиться, я осторожно потряс кристалл в ладони. Да, определенно. Темные «островки» медленно плыли в яркой красной массе, как капли масла в густом сиропе.

Вот это уже интересно. Вероятно, это какая-то смола, органический полимер, который внутри затвердевшей оболочки сохраняет жидкое, текучее состояние. Испортить один образец не страшно – я знал, где взять еще. Жаль, не набрал больше. Что ж, работаем с тем, что есть.

Для вскрытия я решил использовать трофейный нож. Инструмент, честно говоря, для тонкой работы не самый подходящий – больше рубящий, чем режущий, да и баланс непривычный. Я прижал камень к плоскому камню-подставке левой рукой, нацелился острием в торец и надавил. Нож, конечно же, сорвался, со скрежетом проскользнув по гладкой поверхности и впившись в указательный палец левой руки, которым я эту самую поверхность придерживал.

– Твою ж мать… – простонал я вполголоса, закусывая губу от резкой, жгучей боли. – Как же больно, черт…

Инстинктивно я сунул палец в рот, ощутив на языке знакомый металлический привкус крови. Позже, рассмотрев повреждение при свете костра, оценил урон как незначительный: глубокий порез, но небольшой. Минус одно условное HP, как в старых играх. Кровь скоро должна была остановиться сама.

Отложив предательский нож, я взглянул на камень. На его поверхности осталось небольшое углубление и царапина. И тут до меня дошло: а ведь камень… мягкий. Не в смысле податливый, как глина, но явно не кремень. Может, его не колоть, а резать? Эксперимент подтвердил догадку: приложив лезвие и совершая пилящие движения, я смог сделать на поверхности глубокую насечку. А затем, надавив на обух ножа всем весом, расколоть кристалл пополам с глухим, сухим щелчком.

Я замер в ожидании. Никакой жидкости, никакой «смолы» из трещины не вытекло. Взяв левую половинку, я поднес ее к свету. Срез был идеально гладким, будто отполированным, однородного насыщенно-красного цвета. И что самое поразительное – те самые темные вкрапления продолжали свой неторопливый танец внутри половинки. Значит, это не физические включения, а какой-то оптический эффект, игра света в неоднородной структуре. Или… нечто иное.

Держать камень стало неудобно – он стал скользким. Я, дурак в научном азарте, схватил его порезанной левой рукой и, видимо, снова раскрыл свежую ранку. Положив образец перед собой, я машинально, по привычке, потянул палец ко рту, чтобы слизнуть выступившую кровь.

И тут меня осенило. Я замер, палец на полпути ко рту. «Так… блять. А где, собственно, порез?» Лихорадочно рассмотрев палец при свете пламени, я не нашел ничего. Ни пореза, ни царапины, ни даже красной полоски. Кожа была цела, как будто я и не резался вовсе. На какое-то время сознание просто зависло, пытаясь обработать эту информацию. Ладно, мир сошел с ума, я это уже принял. Может, здесь все раны заживают мгновенно? Я тут же инстинктивно повел плечом, и знакомая тупая боль тут же напомнила о себе. Нет, теория неверна. Значит, дело в камне.

Я схватил ту же половинку, теперь уже здоровой правой рукой, и стал разглядывать ее. Никаких следов крови на поверхности не было, она была сухой и чистой. Разве что в том месте, где я его держал, появилось небольшое, едва заметное углубление, которого, как мне кажется, раньше не было. Камень будто… втянул кровь в себя.

«Время ээээкспериментов!» – пронеслось в голове голосом моего старого, чудаковатого преподавателя по химии, любившего эту фразу из какой-то старой научпоп передачи.

Недолго думая, я снова, уже сознательно, провел лезвием по подушечке того же указательного пальца. Острая боль, яркая капля крови. Я тут же дотронулся порезом до поверхности камня, затем быстро отдернул и осмотрел палец. Без изменений, кровь продолжала сочиться. Значит, не всё так просто и быстро. Нужен контакт? Время? Я прижал порез к камню, к тому самому углублению, и стал ждать, ожидая снова почувствовать ту странную «скользкость». Хотя, если честно, стоило сначала остановить кровь – от нее и так все было мокрым. Я выждал, считая секунды. Минуту. Две.

Отнял палец. И снова – гладкая, целая кожа. Только едва заметная розовая полоска на месте, где секунду назад зияла рана.

Я вскочил на ноги, сбив дыхание. Сердце заколотилось так, что стало отдавать в висках. ЭТО РАБОТАЕТ. Оно действительно работает! От внезапного, дикого восторга меня затрясло, и я залился беззвучным, истерическим смехом, представляя себе перспективы. Это же… это же переворот. Спасение. Ключ к выживанию в этом аду!

– Марк, ну хорош, блять, ржать, шиз! – где-то за спиной пробасил сонный, раздраженный голос Сергея. Последовал глубокий, протяжный зевок. – Люди спя-я-я-ят…

Придя в себя, я обернулся. Сергей, не поднимаясь со своего мшистого ложа, уже отвернулся к стене, накрыв голову курткой. Ну и хрен с ним. Завтра покажу. Они охренеют ничуть не меньше.

Я уселся обратно, стараясь унять дрожь в руках. Вода в кружке как раз закипела, и я механически сменил ее. Взяв камень, я хотел протереть его, но снова обнаружил, что он абсолютно сухой. Никаких следов крови, ни на нем, ни на камне-подставке. Она просто исчезла. Впиталась? Была использована? Интересно, но резать себя снова ради чистоты эксперимента уже не хотелось. Лучше уж поймать еще пару этих крысюков и опробовать на их крови. А пока…

Пока пришло время для главного эксперимента. Лучший кандидат – мое вечно ноющее плечо. Оно уже порядком измучило меня, и перспектива избавиться от боли перевешивала все риски. Но водить цельным камнем по ране не хотелось. Значит, нужно измельчить и, возможно, нагреть. Мысль о нагреве навела та самая «скользкость», появившаяся, когда я держал камень в порезанной руке. Что, если температура его плавления близка к температуре тела?

Экспериментальную половинку я принялся дробить. С каждым ударом обуха ножа по лезвию, прижатому к кристаллу, яркость осколков, казалось, тускнела. Еще одна странность. В итоге я получил небольшую кучку алой крошки, а затем, раздавив ее плашмя ножа на плоском камне, превратил часть в почти однородную пасту. Материал действительно был пластичным и легкоплавким.

На это ушло минут тридцать. Благо, трофейный нож оказался чертовски качественным – сталь не затупилась ни на йоту. Затем настал неприятный момент – снятие бинтов. Григорий перед сном поменял их, но за несколько часов они уже успели присохнуть к подживающей, но все еще сочащейся сукровицей ране. Процесс был не из приятных, сопровождался острыми болевыми залпами и тихим ругательством.

Наконец, я добрался до цели. Рана выглядела не лучшим образом: воспаленные края, желтоватая корка, местами розовая, новая ткань. Я аккуратно, словно приправляя стейк, «посолил» плечо рубиновой крошкой и замер в ожидании, пригнувшись поближе к свету костра.

Ждать пришлось дольше, чем с пальцем. Но потом я увидел: мелкие кристаллы начали как бы «таять», превращаясь в полупрозрачную алую субстанцию, которая тут же впитывалась под кровяную корку, будто ее там ждали. А затем пришел ЗУД. Нестерпимый, пронизывающий, безумный зуд, от которого все внутри содрогалось. Хотелось вцепиться ногтями в кожу и разодрать ее до мяса, лишь бы это прекратилось. От невыносимого ощущения свело мышцы шеи – я слишком долго и напряженно выгибался, пытаясь разглядеть собственное плечо.

Вслед за шеей свело челюсти, я скрипел зубами, пытаясь подавить волну новых, совершенно незнакомых ощущений. К счастью, зуд так же резко пошел на спад, как и начался. Я с облегчением размял онемевшую шею.

Корка на ране начала местами отходить сама, обнажая под собой розовую, здоровую кожу. Но не вся – видно, доза была маловата. Я принял решение. Вторая половинка кристалла пойдет в расход. Быстрой демонстрации завтра не выйдет – ну и хрен с ней. Зато высплюсь нормально, без этой ломоты в плече. Но сначала – проверка легкоплавкости.

Измельчив остатки, я бросил вторую половинку в только что опорожненную и еще горячую металлическую кружку. И моя догадка подтвердилась: от тепла стенок камень начал медленно, как леденец, растекаться по дну, превращаясь в густую, сияющую изнутри пасту. Побоявшись греть такую ценность на открытом огне, я немедленно приступил к финальной части.

Предварительно сковырнув оставшуюся корку на ране, чтобы наблюдать за процессом в чистом виде, и промокнув свежую сукровицу чистым краем бинта, я аккуратно, кончиком ножа, нанес жидкую алую субстанцию на пораженный участок.

То, что я увидел в следующие несколько секунд, поразило меня до глубины души и вызвало холодок, далекий от восторга. Это была не просто регенерация. Это была замена. Неизвестная смола не просто стимулировала рост тканей – она сама, мгновенно, с каким-то жутковатым, разумным пониманием формы и функции, замещала недостающее. Она заполняла углубление раны, выравнивалась по уровню здоровой кожи, меняла цвет с ярко-алого на телесный, имитируя текстуру и даже мелкие складки. Избыток субстанции, не нашедший себе «работы», сам, САМ потек по коже тонкой алой нитью, целенаправленно двигаясь к соседней, мелкой царапине, которую я и не думал лечить, и растворился на ней, затянув ее бесследно.

Да будь такое на Земле… Медицина, биология, материаловедение – всё взлетело бы на невиданную высоту. Это была бы революция, сравнимая с открытием антибиотиков или генной инженерии.

Но восторг быстро сменился леденящим душу потоком вопросов. Как? Как эта субстанция адаптируется? Как она «понимает», какую ткань ей нужно воссоздать – кожу, мышцу, сосуд? Каким образом она движется – хемотаксис? Электрические импульсы? Что это, черт возьми, такое? Наномашины? Но им нужна программа, база данных, команда. Здесь же ничего этого не было. Или… было, но скрыто? Или это не машины, а живое? Микроорганизмы, колония, способная к мимикрии невероятной точности, считывающая информацию прямо с клеток хозяина?

Эта последняя мысль напугала меня по-настоящему. Ну всё, Марк, поздравляю. Самолично, по собственной дурости, заразился космической проказой, внеземным грибком или чем-то похуже. И теперь начинается обратный отсчет. Пара недель, и бедный, наивный Марк будет медленно, клетка за клеткой, замещен своим же алым клоном. А потом этот клон, с моими воспоминаниями, но без моей души, оглядит спящих товарищей… и на этом история закончится.

– Так, всё, хватит! – Я с силой прервал этот мрачный поток мыслей, надрывно прошипев сквозь зубы. Для верности я даже хлопнул себя ладонью по лицу, чтобы вернуться в реальность. Будь что будет. Утром всё расскажу ребятам. Они будут за мной присматривать. Если не сбренжу за неделю – это находка века, ключ к выживанию. Если же крыша поедет… что ж, у них есть лом, лопата и дедова винтовка. Сожгут, что поделать.

Я посмотрел на свое плечо. Кожа была ровная, чистая, будто там и не было страшного укуса. Ни боли, ни зуда. Только едва заметный, чуть более розовый участок. Я вздохнул, аккуратно сложил окровавленный бинт, его еще предстоит выварить в кипятке, и снова уставился на пламя, пытаясь заглушить нарастающий внутри хаос из восторга, надежды и первобытного страха.

Чтобы отвлечься от тревожных мыслей об алой субстанции, я решил заняться инвентаризацией находок с того злополучного скелета. В моем рюкзаке лежало несколько загадочных артефактов: потрепанный блокнот, три небольших флакона с неизвестной жидкостью и пара пустых сосудов аналогичной формы. А еще – тот самый прямоугольный брикет, от которого веяло скрытой угрозой. Время было ночное, тихое, и ничто не мешало рассмотреть все детали.

Начать решил с флаконов. Они были сделаны из темного, почти черного стекла или керамики, которое на ощупь казалось необычно теплым, чуть ли не живым. Их температура была стабильной, близкой к температуре тела, и, судя по всему, не зависела от окружающей среды – идеальные карманные грелки. Горлышко было непривычно широким, намекая на то, что содержимое должно извлекаться быстро, вероятно, залпом. Оно было закупорено не просто пробкой, а массивной, в диаметре с крупную монету, заглушкой из какого-то полированного материала, похожего на кость или рог. И каждый флакон был запечатан сверху слоем воска или смолы, на которой оттиснут один и тот же, хотя и изрядно затертый, символ.

Я выстроил все три флакона в ряд и, сверяясь, начал вчитываться в оттиск. Это был миниатюрный шедевр граверного искусства. Изображение было сложным: стилизованный лев, чья грива и спина плавно перетекали в ветви могучего древа, корни которого, в свою очередь, оплетали лапы зверя, создавая единый, завершенный символ жизни, силы и роста. Лев-Древо. Я тщательно перерисовал его в свою полевую тетрадь, стараясь не упустить ни одной детали – кто знает, когда знание этой эмблемы может пригодиться.

Затем я поднял один из флаконов и посмотрел на свет костра сквозь темное стекло. Жидкость внутри была густой, тягучей, цвета запекшейся крови или спелого граната. Параллель с только что опробованным мною кристаллом напрашивалась сама собой. Но самое интересное обнаружилось на дне. Прижав флакон к глазу и направив на пламя, я различил там еще один символ – не герб, а скорее, сложная, витиеватая руна, светившаяся изнутри слабым алым отсветом. Я тут же проверил пустой флакон. Форма, материал – всё то же. Но никакого светящегося символа на дне не было. Он либо исчезал вместе с содержимым, либо проявлялся только при его наличии. Стандартизированная упаковка для чего-то очень ценного. Теория напрашивалась сама: это лечебный эликсир, настойка на основе той же алой субстанции, но, возможно, более стабильная и удобная в применении.

Ладно, в любом случае излишнее теоретизирование ответов мне не даст. А вскрывать флакон я не решился, хватит с меня экспериментов. Но сохранил в подкорке идею опробовать содержимое флакона в случае, если кто-то окажется на смертном одре. Если моя теория верна, содержимое способно поставить на ноги умирающего, а это некислый козырь, как говаривал мой дед.

Следующий объект изучения внушал куда меньше оптимизма. Сраный брикет с кнопками. Он был прямоугольным, размером с пачку печенья, обтянут грубой, похожей на брезент тканью. Никаких дисплеев, проводов или индикаторов. Лишь с одной стороны – небольшая вставка из материала, похожего на темное, лакированное дерево, и на ней, глубоко утопленные в специальные пазы, две круглые кнопки. Никаких надписей, цветовых маркеров – ничего. Моя инженерная интуиция, подкрепленная просмотром не одного десятка боевиков и чтением техманов, уверенно шептала: взрывчатка. Причем не примитивная, а технологичная, компактная. Что-то вроде С4 с дистанционным или контактным детонатором. Но какая кнопка за что отвечает? Обеспечить безопасный подрыв? Произвести мгновенную детонацию? А может, одна – это предохранитель? Гадать было смертельно опасно.

Содрогаясь от одной мысли о случайном нажатии, я аккуратно, как бомбу времен Гражданской войны, завернул брикет в несколько слоев плотной бумаги, вырванных из черновиков, и туго перевязал бечевкой. Выбрасывать было дико жалко – в определенной ситуации это могло стать решающим аргументом. Но и представить ситуацию, где можно было бы безопасно испытать неизвестное взрывное устройство, я не мог. Так он и остался в рюкзаке, тихим, теплым (да, он тоже был теплым!) упреком моей нерешительности и инженерного любопытства.

Возможно, однажды я к нему вернусь ведомый нуждой, но тут явно потребуется собрать механизм, который сможет нажать заветные кнопки за меня. Пока я буду от него на крайне почтительном расстоянии, желательно в паре километров минимум, возможно стоит начать, как только я смогу вернуться в поезд. От почивших пассажиров осталось не мало электроники, я даже прихватил по мелочи пока помогал Григорию производить триаж, пара боле мене целых телефонов, раритетный MP3 и прочего. Эх припой бы…. Ну это ладно, что-то я замечтался. Пойдем дальше.