Горохов раскинулся на семи холмах над гнилым морем. На этих холмах известняковые халупы лепились друг к другу так тесно, будто боялись, что их сдует штормом прямо в ад. Воздух здесь был густой, как овечий жир: в порту он пах тухлой камбалой и мазутом, на Рыбной площади — брынзой и чесноком, а на Молдаванском валу — духами «Ночь в гареме» и свежей кровью.
В Горохове жили люди двух сортов: те, у кого в жилах тек чистый топленый жир вместо крови, и те, у кого в кобуре лежал маузер вместо паспорта. И над всеми ними, как солнце над лиманом, сиял Арон Выгонский. В метрике он, конечно, был записан иначе, но весь город звал его Ароном за привычку выгонять душу из человека одним добрым словом.
В тот вторник, когда началась эта история, пыль на Рыбной площади стояла такая, что её можно было резать ножом. Арон Выгонский сидел на веранде кофейни «У слепого Исаака». На нем были белые брюки, сиявшие на солнце, как купол синагоги, и малиновая фуражка с лаковым козырьком.
— Моня, — сказал Арон, обращаясь к своему подручному, Моне Броне, который задумчиво чистил ногти огромным ножом. — Моня, посмотри на эту площадь. По ней ходит столько приличных людей, и у каждого в кармане лежит что-нибудь лишнее. Зачем они носят эту тяжесть? Это же вредно для сердца.
— Арон, — угрюмо ответил Моня, у которого из кармана пиджака торчало дуло, деликатно обмотанное носовым платком, чтобы не запылилось. — К Исааку идет Сеня Пятирублёвый. Он идет так медленно, будто несет в штанах не свои старые ноги, а кассу городского банка.
Сеня Пятирублёвый, содержатель бакалейного подвала и тайного притона для беспаспортных матросов, действительно приближался. В его глазах застыла вековая тоска еврейского народа, перемешанная со страхом потерять тридцать червонцев.
— Арон, — тихо, со вкусом сказал Сеня, останавливаясь у веранды и обтирая пот дегтярным фартуком. — Набожные люди в Горохове сейчас молятся, а приличные налётчики грабят кассу пароходства. Зачем твои хлопцы караулят мой скромный подвал, где нет ничего, кроме керосина, мокриц и разбитых надежд?
— Сеня, ты не имеешь сердца, — вздохнул Арон Выгонский и отпил глоток черного, как ночь, кофе. — В твоем подвале лежит ящик французского коньяку, который прибыл вчера на шхуне «Святая Клара». Этот коньяк предназначен для свадьбы моей сестры Двойры. Двойра выходит замуж за счетовода, Сеня. Человек считает чужие деньги весь день, пусть он хоть вечером выпьет за чужой счет что-нибудь приличное.
За спиной Арона из тени виноградных лоз показался Фроим Грач — старый, как сам Горохов, с глазами, похожими на две маслины в тарелке с холодным супом. Фроим не любил долгих речей. Его аргументы всегда весили ровно девять граммов и имели стальной сердечник.
Сеня Пятирублёвый посмотрел на Фроима, потом на Моню, который перестал чистить наган и ласково заглянул Сене прямо в переносицу. Небо над Гороховом внезапно показалось бакалейщику не таким уж синим.
— Берите, — сказал Сеня, и слеза, крупная, как фасолина, покатилась по его небритой щеке. — Берите, Арон. Но помните, что Бог всё видит с высоты своего престола!
— Бог живет на небе, Сеня, — ласково ответил Арон Выгонский, поднимаясь и накладывая тяжелую руку на его худое плечо. — А в Горохове живу я. И поверь мне, от меня до твоего подвала гораздо ближе, чем от Господа Бога.
Через десять минут три ломовые телеги Янкеля-Китайца, груженные марсельским коньяком, шумно покатили по булыжникам Нижней Косы. Горохов погружался в сумерки. Пахло жареной рыбой, портовым дымом и скорым праздником. Свадьба Двойры Выгонской обещала быть мокрой, громкой и совершенно незабываемой для городской полиции.
Так начинался Горохов. Город, где закон имел перламутровую рукоятку, а справедливость стоила дорого, но выдавалась строго по весу.
