Автор - Герман Шендеров

Власти города в Бельгии извинятся за сожжение последней «ведьмы» в XVI веке. Под пытками она призналась в сексе с дьяволом. Показания против нее дали две местные жительницы, которых в противном случае могли точно так же казнить.

Власти бельгийского города Лир принесут официальные извинения за сожжение в 1590 году женщины, обвиненной в колдовстве, сообщают The Brussels Times и Vice.

Свои извинения городские власти принесут 20 января — в день 430-летия со дня казни 40-летней Кателин ван ден Блуке. Ее обвинили в ведьмовстве после внезапной смерти лошади и пожара в ее доме, в суде также указывали, что Кателин не могла вспомнить христианские молитвы.

Под пытками женщина призналась в колдовстве и в том, что занималась сексом с дьяволом. Показания против нее дали две местные жительницы, перед которыми стоял выбор: назвать чужие имена или самим быть казненными. Кателин задушили, после чего сожгли на костре на площади центрального рынка, то же самое сделали с ее матерью — и также по обвинению в колдовстве.

Кателин стала «последней ведьмой Лира», хотя в городе продолжали казнить на центральном рынке вплоть до 1818 года. Власти приняли решение принести официальные извинения, чтобы показать, как может быть опасно правительство, руководствующееся слухами. В администрации также хотят напомнить о том, какое значение может иметь смелость одного человека: Кателин отказалась называть других «ведьм» ради собственного спасения даже под пытками.

На центральной площади Лира все еще есть камень с надписью «ведьмин камень». Легенда гласит, что именно на этом месте была сожжена Кателин. В честь годовщины трагедии власти города планируют установить там новый камень, который даст больше контекста о произошедших когда-то событиях.

Я всегда была внимательна к буквам. Вышивала дочке имя на платках, напевала у кровати, растягивая звуки, пробовала на вкус новые слова. При желании я могла бы разобрать любое слово на звуки и объяснить, почему оно состоит именно из них.

А. Эта буква взлетела подобно короткому вскрику, срывающемуся с губ от резкой боли. Я слышала в нём безнадёжность человека, на чей рот ложится чужая грубая ладонь, человека, которому нужно молчать во что бы то ни стало - даже если звук рвётся из гортани длинной болезненной песней.

У. Так воет ветер в решётках тюремных камер. Его вой отдаёт безнадёжностью, и тебе хочется выть вместе с ним, реветь во весь голос, прорезая тишину воплем своего отчаяния.

Т. Короткий щелчок языком. Так щелкают, когда говорят с сущими глупцами. Так щёлкают, зная, что сейчас предстоит сделать что-то не слишком приятное, но безусловно необходимое. Этот звук похож на приговор - твоему уму, твоей невиновности, твоей жизни.

О. Тут всё просто. Стон. Чистый, незамутненный ничем стон, вырывающийся из груди, плач страдающей души. Этот звук застревает в ушах, и моё тело корчится от него ещё сильнее, будто мучение множит само себя.

Д и А дрожат на языке избавлением от боли. Стоит всего лишь произнести их, отречься от всего, что тебе дорого, от всего, что составляет жизнь, и тогда... Нет, не отпустят. Всего лишь убьют чуть раньше. Меньше страданий. Звучит бессмысленно, но как же мучительно желанна сама мысль о подобном жестоком облегчении. И всё-таки я молчу.

Ф. Презрительное фырканье тебе в лицо, выдох, полный уничижительной насмешки. Он напоминает, как ты жалка, ничтожна, как противно возиться с тобой и тратить время на выбивание признания. В нем сосредоточилось всё превосходство дознавателя над твоей согбенной фигурой, все отвращение к твоим многочисленным пригрешениям.

Е. Единственный из звуков, отдающий горькой радостью. Весёлый вопль довольных детей, играющий в саду, возглас юных победителей, мнящих себя всемогущими. Все мы в детстве кажемся себе всесильными. Чистый, искренний звук, который я никогда больше не услышу.

Здесь, в холодных каменных стенах это называют мудреным словом "аутодафе". Горожане говорят "зрелище". Для меня это попросту казнь.

Меня выводят на площадь в дождливую серую хмарь. Я иду нагая, опозоренная, с изорванной кожей и изломанным телом. Не иду - волочусь по земле, если быть точной. Меня швыряют на кучу дров и соломы, и грубые руки приматывают верёвками к дереву. Чувствую, не открывая глаз, как вокруг сгущается толпа.

- Мама! Мамочка! Нет! - звенят над толпой испуганные, полные отчаяния родные голоса. Знакомый звук растягивает слово "нет", делая его ещё пронзительнее. Всё же услышала, хоть и в последний раз.

Чувствую, как к оголенному телу подступает жар. Слышится треск горящих дров. Я запрокидываю голову и готовлюсь к последней в моей жизни порции боли.

После всего, что со мной делали, я даже не стану молиться.