Вечерний хазри с Каспия врывался на Приморский бульвар с такой силой, что рвал пену на волнах и обжигал щеки мелкой водяной пылью. Там, где еще вчера пахло мазутом, гудроном и раскаленным железом старого Черного города, теперь тянулся зеркальный глянец Белого города — ровный гранит, слепящее стекло новостроек и чужие, ухоженные газоны, на которых не задерживалась ни одна пылинка из прошлого.

Рашид остановился у гранитного парапета, глубоко спрятав руки в карманы потертой куртки. Рядом замерла Зарифа, кутаясь в пуховый платок, и пальцы её накрепко вплелись в его ладонь — так же, как много лет назад, когда они мальчишками и девчонками бегали по закоулкам рабочей окраины и вспоминали те дни, и в особенности дорогого Иокио-бабу, и тот самый волшебный халат, который когда-то по-настоящему переносил их в разные времена. Завтра настало, но отчего-то под ногами вместо родной, исцарапанной земли оказался бездушный камень.

— Смотри, Зарифа, — глухо сказал он, кивая на ряды прилизанных декоративных платанов. — Всё вычистили. До блеска выскребли. Ни одного старого тутовника не осталось, ни одного следа. Будто и не было нас здесь никогда.

Зарифа не ответила сразу. Она посмотрела туда, где за лоснящимися фасадами угадывалась темная, бескрайняя вода бакинской бухты, и сильнее прижалась к его плечу, деля на двоих этот холодный вечерний ветер.

И в этот момент тяжелая гранитная набережная вдруг начала гулко, размеренно содрогаться. Не от забивания строительных свай и не от ревущих моторов новых иномарок. Это глухая, неумолимая поступь шла из самых недр земли, продавливая бетон и асфальт весом, перед которым бессильно любое время.

Из сизого марева надвигающейся ночи, прямо сквозь ряды модных скамеек и стеклянные витрины, на променад шагнул Тёмыч.

Массивный, пахнущий горячей канифолью, озоном и машинным маслом советский исполин возвышался над бульваром, как скала, высеченная из эпохи, которую не смыть никаким евроремонтом. Его тяжелые сочленения скрипели сдержанно и мощно, а единственный зеленый индикатор на бронированной груди горел ровно и неизменно, разрезая сумерки.

Он остановился в шаге от них, тяжело опираясь мощной металлической лапой на парапет, и низкий, раскатистый баритон робота разнесся над ночной бухтой:

— Ошибка расчетов, гражданин Рашид. Поверхность можно залить бетоном, фасады — затянуть стеклом, а старые деревья спилить под корень. Но фундамент этого города замешан на соли Каспия, на мазуте, на поте тех, кто поднимал его из пепла, и на той памяти, которую вы держите в соединенных руках. Пока вы помните, кто вы и откуда, этот город принадлежит вам. Вахта не закончена.

Рашид поднял голову, встречаясь взглядом с холодным зеленым огнем его датчиков, и почувствовал, как изнутри уходит та самая тягостная пустота, что скребла душу последние годы.

— Спасибо, старина, — тихо бросил он, и уголки его губ впервые за вечер тронула спокойная улыбка.

Тёмыч развернулся и начал медленно растворяться в вечерней дымке над Каспием, шагая тяжелой, размеренной поступью. А вслед ему из глубоких динамиков робота, словно эхо из старого детского кино, донесся тихий, механический шепот:

— Аравана, аравана, чандрика, кинтамани, кинтамани, ишвара...

Они остались вдвоем на ночном бульваре. Ветер трепал волосы, внизу тяжело и мощно бился о камни прибой. Рашид повернулся к Зарифе, посмотрел ей прямо в глаза с той глубокой, сбереженной за всю жизнь любовью, легко и тепло улыбнулся и тихо сказал:

— Слушай... «белогородский пацан» — разве это не режет слух? Я всю жизнь был черногородским мальчиком, им и останусь. Именно черногородским.

Зарифа улыбнулась в ответ, крепче сжала его руку, и они шагнули вперед по набережной — туда, где огни большого города горели ярко и преданно, вопреки любому новому веку.

КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ ЭПОПЕИ