WWI. Винтовка «Лебель» на специальных рамах Альфреда Белляра с зеркальным «гипоскопом» для стрельбы из-за бруствера.
Капитан Хью Парри-Смит проверяет стрелковый пост в траншее.
Модель 1903 г. Спрингфилдская перископическая винтовка Guiberson, Первая мировая война.
Автор: Сергей Березин.
В истории военно-морской авиации немало таких историй, в которые трудно поверить. Одна из них – имевший место весной 1917 г. абордаж турецкой шхуны с помощью сбитого самолёта, и последующий угон судна в Россию.
Но для начала, давайте познакомимся с главным героем этой истории.
Михаил Михайлович Сергеев родился в 1891 г. в селе Сретенское Котельничского уезда Вятской губернии, в многодетной семье священника. Несмотря на то, что род Сергеевых на протяжении нескольких веков исправно пополнял ряды духовенства, наш герой решил сломать эту традицию, поступив в Морской корпус. Выпуск его пришёлся на последний предвоенный, 1913 г., так что войну он встретил мичманом на броненосце Черноморского флота «Синоп». Впрочем, душа молодого офицера к морю быстро охладела. Её манило небо. Ещё в бытность курсантом, Сергееву довелось полетать в качестве пассажира на аэроплане «Моран» Качинской авиашколы. По этому, узнав о создании в Санкт-Петербурге офицерской школы морской авиации, он подал рапорт на зачисление, и год спустя уже совершал вылеты на разведку и бомбардировку целей в акватории Чёрного Моря.
12 марта 1917 г. летающая лодка «М-9», спущенная на воду с гидроавиатранспорта «Император Александр I», взяла курс на Босфор. Перед экипажем, состоявшим из лётчика Михаила Сергеева и наблюдателя – бомбардира Феликса Тура, была поставлена задача: отбомбиться по турецкой батарее на мысе Кара-Бурун, попутно произведя съёмку береговой линии. Если с первым проблем не возникло, цель быстро была обнаружена, и в несколько заходов разбомблена, то со съёмкой не задалось. Проходя на малой скорости над берегом, самолёт попал под плотный огонь с земли. Одна из пуль прошила топливный бак, после чего он быстро опустел. Сергееву удалось вывести машину из-под обстрела и направить её в море, однако шансов дотянуть до своих уже не оставалось. Когда подбитый самолёт уже планировал над волнами, вдали обнадёживающе забелел парус. Судно явно было турецким, но других возможностей к спасению не оставалось. Дожигая оставшиеся в баке керосиновые пары, летчики, подрулили к шхуне.
Под прикрытием бортового пулемёта, Сергеев, с револьвером в руке и кортиком в зубах, перебрался по крылу на борт судна. В лучших пиратских традициях, погрузив турецкий экипаж в шлюпку, и предоставив его на волю волн, лётчики разместились на борту взятого на абордаж судна. С летающей лодки на шхуну были перегружены компас, пулемёт и фотоаппарат со снимками побережья. Пустив неисправный самолёт ко дну, корсары из императорских ВВС, взяли курс на Крым.
Навыки хождения под парусом, полученные Сергеевым во время учёбы в морском корпусе, позволяли лётчикам добраться до родных берегов, однако, на море в те дни царил штиль. Сутки авиаторы дожидались ветра, стоя у турецких берегов. Не спали, готовясь встретить высланную за ними погоню. Как назло, турецкий экипаж шхуны не рассчитывал на долгое плавание, поэтому запас воды был очень скуден, а продовольствия не было совсем. На второй день подул попутный ветер, всё больше крепчавший, и постепенно переросший в шквал. Сергееву и Туру пришлось провести ещё одну бессонную ночь, прикладывая все усилия, чтобы разыгравшаяся буря не перевернула их судёнышко. Когда же ветер утих, и на фоне очистившегося горизонта начали появляться силуэты кораблей, оказалось, что на помощь лётчикам ни кто не спешит. Встреченные в море суда, заслышав сигнальную стрельбу, стремились уйти от греха подальше. Лишь на шестые сутки плавания, у Джарлыгачской косы, полумёртвых от жажды лётчиков, подобрал миноносец пограничной стражи.
Так завершился беспримерный захват турецкой шхуны с помощью самолёта, и последующий её угон в Россию. За доставку в штаб ценных снимков побережья, и проявленные при этом мужество и отвагу, герои были награждены: Феликс Тур Георгиевским крестом 4-го класса, Михаил Сергеев золотым оружием «За храбрость».
Михаил Сергеев (справа) 1923-24 гг. Севастополь
Дальнейшая судьба лейтенанта Сергеева могла бы послужить материалом для целой книги. В мае 1917 г. совершая боевой вылет в районе Констанцы, он был сбит, совершил вынужденную посадку, и попал в плен. Вернулся он уже в Советскую Россию, в конце 1918 г. Он безоговорочно принял советскую власть, и сражался на фронтах Гражданской, занимая командные должности в авиации РККА. Венцом его карьеры стали звание комдива, и должность заместителя начальника военно-воздушных сил. В 1930-х годах Михаил Сергеев в очередной раз поменял ход своей жизни, уйдя с руководящей должности в полярную авиацию. Он обеспечивал воздушную поддержку экспедиций прокладывавших северный морской путь. На карте Карского моря сегодня можно отыскать остров Пологий-Сергеева, названный, как нетрудно догадаться, в честь нашего героя. Но и это ещё не всё. В годы Великой Отечественной неугомонный Сергеев вернулся на службу, и, в качестве инспектора артиллерии Волжской флотилии участвовал в Сталинградской битве.
Как говорится, гвозди бы делать из этих людей.
Подпишись, чтобы не пропустить новые интересные посты!
До Первой Мировой войны инженерные войска считались вспомогательными, а главными родами войск были пехота, артиллерия и кавалерия. Во всех армиях мобилизованные корпуса имели саперный батальон, включавший 3-4 саперные роты, из расчета по одной роте на дивизию, и 1-2 роты в резерве корпуса. Эта норма саперных частей в корпусе признавалась перед войной вполне достаточной для маневренных действий, к которым все армии готовились. Все саперные работы производились вручную, основными инструментами являлись лопата, кирка, топор. (источник http://regiment.ru/Lib/A/62/4.htm)
Отношение к саперам, да и вообще к инженерной подготовке было несколько пренебрежительное. Конечно, отчасти свою роль тут сыграла и известная вражда между родами войск, и непонимание роли инженерных войск в современной войне. «Мы идем в бой, а эти ребята кроме пилы, топора и лопаты, больше ничем не занимаются».
Фриц Шёнпфлюг (Fritz Schoenpflug) «Проба под нагрузкой». Карикатура на австрийских саперов.
Источник http://ah.milua.org/schoenpflug
Такая недооценка, отсутствие подготовки войск, отсутствие грамотных специалистов, дорого сказались практически всем армиям мира, которые оказались втянутыми в горнило Первой Мировой войны. К сожалению, это понимание пришло не сразу. На первых этапах война еще была маневренной. Но постепенно, когда выяснилось, что колючая проволока в тактическом отношении могла защитить почти любую позицию, на смену кавалерийским атакам и засадам, пришел тяжелый труд полевой фортификации. Солдатам все больше приходилось опутывать свои окопы рядами колючей проволоки, рыть блиндажи, землянки, лисьи норы и спасаться от артиллерии противника, кидающей огромные «чемоданы».
Война перешла в новую фазу, и сохранить себе жизнь стало возможно только одним способом: зарыться в землю.
По словам русского офицера:
«Между прочим, в походе до первого боя многие (из запасных) солдаты моей роты, как доложил мне фельдфебель, легкомысленно растеряли свой шанцевый инструмент, и в первом же бою за это некоторые из них и поплатились, когда на остановках цепи нечем было вырыть себе укрытие…»
Аналогично дело обстояло и у союзников:
Один из участников войны говорил: «при наступлении на Мюльгаузен (в Эльзасе) бойцы, еще не бывавшие в бою, бросали лопаты прочь, чтобы облегчить свою ношу. Через несколько часов они уже руками подкапывали под собой землю, чтобы спастись от убийственного огня».
Повсюду, залегающие под многочасовым огнем невидимых батарей и пулеметов войска пытались окопаться на месте всем, что было под рукой: «Окопаться! Это было как будто простое дело. На 50 см вкопались мы в землю, и затем — конец. Чем копать глубже? Пресловутых «бригадных вилок» и лопат у нас ведь больше не было, они постепенно пропали. Орудовали только пальцами, штыками, кружками. Но в конце концов кое–чего достигали и таким способом».
В немецкой армии так же недооценивали окапывание и оборону вообще: «Будучи уверенными, что, раз пехота умеет атаковать, она сумеет и обороняться, не обратили достаточного внимания на изучение оборонительного боя. Как начальники, так и солдаты мало увлекались обороной, тем более что солдат неохотно берется за лопату». (источник Белаш Е. Ю. Мифы Первой мировой. — М.: Вече, 2012.)
Нельзя не отметить, что подобная ситуация в русской армии вызывает некоторое удивление. Ведь еще в 1908 году, основываясь на итогах Русско-японской войны, было отмечено:
«Наставление для действия в бою отрядов из всех родов войск»
§ 1. Лопата при наступлении отнюдь не должна сдерживать порыва вперед, однако опыт показал, что при быстром безостановочном движении в сфере действительного огня, громадные потери могут подорвать нравственную энергию, она истощится и атака «захлебнется». В этих случаях, лопата в умелых руках должна явиться на помощь; она должна помочь штурмующим войскам дойти во что бы то ни стало до позиций противника и овладеть ими. Следовательно, умелое пользование лопатой не только не будет сдерживать, но способствовать движению вперед. (Полянский В.Г. Войсковое инженерное дело. Самоокапывание пехоты в наступательном и оборонительном бою. Тактическая часть. СПб., 1908 г. (неполно) Документ предоставлен Д.Лобановым (Пермский ВИК). Источник http://bergenschild.ru/Reconstruction/archive/war_engineerin...
За каждое знание приходится платить кровью, и полевой фортификации предстояло еще долгое время совершенствоваться, чтобы прийти к простой истине: «Теперь солдат есть одновременно и рабочий, Он владеет - по временами ружьем и всегда лопатой» (французская инструкция, 1916 год).
Время, когда каждая ямка превращалась в окоп, каждый бугорок – в укрепление, а лопата по важности равнялась винтовке.
Война учитель жестокий, но быстрый. От ситуации вначале войны, когда: окопы рыли стихийно, в виде сплошного рва, в котором части скучивались в тесноте: из-за узости окопов и переполнения людьми было невозможно проходить по ним; здесь же бойцы спали без смены. Не было предусмотрено необходимого для отправления естественных надобностей. Защиты против огня и непогоды не было, не было искусственных препятствий. Первые убежища представляли яму, покрытую парой досок с насыпанной сверху землей; понятно, что они предохраняли только от осколков. Окопов 2–й и 3–й линии и ходов сообщения не было. Атаки носили по–прежнему беспорядочный и неорганизованный характер: прямо выпрыгивали из окопов и устремлялись к окопам противника, который, впрочем, применял такую же «тактику». Соседям не доверяли, и на флангах ставили искусственные препятствия, которые затрудняли взаимодействие частей в случае атаки. Окопы считали временной позицией и не заботились об их совершенствовании. Пулеметы и даже орудия прямо ставили в передовой линии на случай отражения атаки противника. Маскировка отсутствовала. Разноцветные мешки (с песком) давали противнику ясно очерченную линию для точной пристрелки».
Пехотинцы и саперы становились настоящими мастерами своего дела, и теперь даже простая траншея могла выглядеть, как произведение инженерного искусства.
Мы спускаемся в ход сообщения. Туда проникает солнечный свет. Траншея светлая, сухая, гулкая. Я любуюсь ее прекрасной геометрической формой и глубиной, гладкими стенами, отполированными лопатой, и мне радостно слышать отчетливый звук наших шагов по твердому грунту или дощатому настилу. (Анри Барбюс «Огонь»)
Мы — настоящие мастера на все руки, окоп ежедневно предъявляет нам тысячу требований. Мы роем глубокие штольни, строим блиндажи и бетонные убежища, готовим проволочные препятствия, создаем мелиоративные устройства, обшиваем, укрепляем, устраняем, удлиняем и срезаем, засыпаем выгребные ямы — короче, со всем управляемся сами. А почему бы и нет, разве не все сословия, профессии и сферы деятельности послали сюда своих представителей? Чего не может один — может другой. Вот совсем недавно, когда я ковырялся в штольне нашего отделения, один горняк взял у меня из рук мотыгу и сказал: «Все время загребайте снизу, герр фенрих, сверху грязь полетит сама!» Странно, что такой простой вещи я до сих пор не знал. Но здесь, среди пустынной местности, когда ты с железной неотвратимостью вынужден искать защиты от снарядов, укрываться от ветра и непогоды, мастерить себе стол и постель, строить печи и лестницы, скоро научаешься использовать и свои руки. Привыкаешь ценить работу руками. (Юнгер Эрнст «В стальных грозах» Jünger, E. In Stahlgewittern. — Hannover: Selbstverlag des Verfassers, 1920. Источник: http://militera.lib.ru/memo/german/junger_e/index.html)
Немецкие окопы и блиндажи.
Но жить под землей было не так просто. Вот как описывает Анри Барбюс обыкновенный перевязочный пункт, где раненым оказывали первую медицинскую помощь. «Мне советуют не оставаться здесь и идти вниз, на перевязочный пункт, чтобы отдохнуть перед возвращением. Здесь два входа, совсем низко, на самом уровне земли. Сюда выходит покатая галерея, узкая, как сточная канава. Чтобы проникнуть в помещение перевязочного пункта, надо сначала повернуться спиной к отверстию этой узкой трубы и спускаться задом, нащупывая ногой ступеньки; высокая ступенька - через каждые три шага. Когда входишь внутрь, попадаешь словно в тиски, и кажется, что невозможно ли спуститься, ни подняться. Углубляешься в эту бездну, испытывая то же кошмарное чувство удушья, которое все нарастало, пока приходилось пробираться по окопам, прежде чем добраться сюда. Наталкиваешься на стенки, останавливаешься, застреваешь. Приходится передвигать на поясе подсумки, брать мешки в руки, прижимать их к груди. На четвертой ступеньке чувство удушья усиливается, тебя охватывает смертельный ужас; чуть только поднимешь колено, чтобы податься назад, стукаешься головой о свод. В этом месте приходится ползти на четвереньках, все назад и назад. Чем ниже спускаешься, тем трудней дышать тяжелым, как земля, зачумленным воздухом. Рука чувствует холодное, липкое, могильное прикосновение глиняной стенки. Земля нависает, теснит со всех сторон, облекает в зловещее одиночество, как в саван, и веет в лицо запахом плесени. После долгих усилий добираешься до последних ступенек; вдруг доносится какой-то странный гул, он вырывается из ямы, как жар из натопленной кухни. Наконец спускаешься на дно этого хода, но страшный сон еще не копчен; попадаешь в темный погреб, высотой не больше полутора метров. Чуть выпрямишься и разогнешь спину - с размаху больно стукаешься головой о балки, и вновь прибывшие более или менее громко, смотря по состоянию духа и здоровья, неизменно ворчат: "Н-да, хорошо еще, что я в каске". В углублении сидит на корточках человек. Это дежурный санитар; он однообразно твердит каждому посетителю: "Вытрите ноги!" Здесь уже выросла целая куча грязи, о нее спотыкаешься, в ней увязаешь у нижней ступеньки на пороге этого ада».
Помимо страшных обстрелов, жизнь в окопах и под землей осложняли полчища крыс, насекомых, духота и, самое страшное, грунтовые воды, которые надо было постоянно откачивать насосами. Снаряды крупных калибров перекапывали почву, превращая ее в жидкую грязь, в которой люди просто тонули.
Солдаты бросились, скатились в вырытый ими, затопленный водой ров. Забились туда, зарылись, окунулись, прикрыв голову железом лопат. Справа, слева, спереди, сзади снаряды падали так близко, что от каждого взрыва мы сотрясались. Скоро плоть этого мрачного желоба, набитого людьми, покрытого лопатами, как чешуей, затряслась непрерывной дрожью под клубами дыма и вспышками пламени.
раньше я думал, что страшнейший ад войны - пламя снарядов; потом я долго думал, что это - удушливые, вечно суживающиеся подземелья. Но оказалось, ад - это вода.
Поднимается ветер. Ледяной ветер. Нас пронизывает его ледяное дыхание. На затопленной равнине, усеянной телами, между червеобразными безднами вод, между островками неподвижных людей, слипшихся, как пресмыкающиеся, над этим хаосом, который распластывается и тонет, чуть обозначаются легкие струи. Здесь медленно перемещаются отряды, звенья караванов, составленных из существ, согнувшихся под тяжестью касок и грязи; эти существа плетутся, рассеиваются и исчезают в тусклых далях. Заря так грязна, что кажется: день кончился.
Уцелевшие люди переселяются, кочуют по этой опустошенной степи, гонимые, изнуренные, устрашенные великой несказанной бедой, жалкие; некоторые ужасающе смешны: засасывающая грязь, от которой они бегут, их почти раздела.
Проходя, они озираются, вглядываются, узнают в нас людей и кричат сквозь ветер:
- Там еще хуже, чем здесь! Наши ребята падают в ямы, их уже нельзя вытащить. Кто этой ночью ступил ногой на край ямы, погиб... Там, откуда мы идем, из земли торчат голова и плечи; они еще шевелятся, а все тело уже засосала грязь. Там есть дорога с плетеным настилом; кое-где он подался, прорвался, и теперь это западня... А там, где больше нет настила, теперь озеро в два метра глубины... А ружья! Некоторые ребята так и не смогли их вытащить. Поглядите на этих: пришлось отрезать до пояса полы их шинелей (черт с ними, с карманами!), чтобы вызволить людей, но у них и сил больше не хватало тащить эту тяжесть... С нашего Дюма едва удалось снять шинель: она весила не меньше сорока кило, мы вдвоем еле-еле подняли ее... А вот с этого голоногого земля сорвала все: штаны, кальсоны, башмаки. Неслыханное дело!
По воде, выступающей из траншеи, на участке, исполосованном, изрезанном рвами, плавают какие-то круглые рифы. Мы плетемся к ним. Это - утопленники. Их головы и руки погружены в воду. Спины с ремнями просвечивают сквозь известковую жижу; голубые полотняные куртки вздулись; черные ступни выворочены и насажены криво на распухшие ноги, как ступни, прилаженные к ногам уродливых кукол. Волосы торчат дыбом, как водяные травы. Вот на самой поверхности виднеется лицо; запрокинутая голова лежит на краю насыпи; тело исчезло в зыбкой могиле. Мертвец уставился в небо. Желтая одутловатая кожа этой маски кажется дряблой и сморщенной, как остывшее тесто.
Это - часовые; они стояли здесь. Они не ранены: если бы они были ранены, это было бы видно по цвету воды. Они не могли выкарабкаться из грязи. Они старались вылезть из этой отвесной, вязкой ямы, которая медленно, неизбежно наполнялась водой, но их еще больше тянуло на дно. Они погибли, цепляясь за оползающую землю.
Там - наши передовые линии, а там - такие же молчаливые и затопленные окопы немцев. (Анри Барбюс «Огонь»)
По выражению Капитана Хью Полларда, девять десятых времени солдаты сражались с природой, и только оставшееся время – с противником.
Еще один природный фактор, который требовал постоянного контроля: направление ветра.
В любой момент противник, наряду с артобстрелом, мог применить отравляющий газ. Это могли быть как специальные снаряды, так и газ, распыляемый из баллонов. Попутный ветер гнал облако в сторону противника, и тяжелый газ заполнял все низины, ходы и «отнорки» в окопах. Спасением были противогазы и зажженные запасы хвороста и дров перед окопами. Теплый дым поднимал отравляющий газ вверх и позволял выиграть время, чтобы надеть противогазы.
1915 год, Бельгия. Макет аэроплана на шесте – флюгер, показывающий направление ветра.
Еще один флюгер над позициями.
Увязнув в трясине позиционной войны, войска обратились, к казалось бы, уже забытой тактике подземной войны. И саперы сразу стали на вес золота по обе линии фронта. Дело доходило до анекдотов. Так, британский офицер и специалист горного дела Нортон-Гриффитс, получив разрешение на создание саперного подразделения, не только выторговал для своих «кротов» зарплату втрое превышающих зарплату пехотинца (6 шиллингов в день, против 2 шиллингов в пехоте), но и набив свой Роллс-ройс (подарок жены) редкими винами, мотался по всем фронтовым частям, подкупая офицеров и забирая для своего подразделения солдат, которые имели опыт работы в шахтах.
Lieutenant-Colonel Sir John Norton-Griffiths, 1st Baronet KCB DSO (13 July 1871 – 27 September 1930) was an engineer, soldier during the Second Boer War and World War I, and later a British Member of Parliament. "Empire Jack" or "Hell-fire Jack" http://en.wikipedia.org/wiki/Sir_John_Norton-Griffiths,_1st_...
Кстати, сам сэр Джон Нортон-Гриффитс, личность весьма примечательная. Человек авантюрной судьбы и рискового характера. Он руководил строительными проектами во многих уголках мира: прокладывал железные дороги в Анголе, Чили и Австралии, строил гавани в Канаде, акведуки в Баку, водоочистные системы в Бэттерси и Манчестере. В канун Первой Мировой войны он был центральной фигурой в разработке плана нового метро в Чикаго. Интересный, располагающий к себе, обладающий силой и упорством чемпиона, Нортон-Гриффитс был обаятельным краснобаем и ярким позером. Мужчины инвестировали его проекты, женщины увлекались им самим. Его считали "одним из наиболее стремительных людей эпохи правления Эдуарда". Он обладал огненным темпераментом, мятежной натурой и неистовой яростью. Ему не были свойственны дисциплина и обстоятельность, а некоторые его проекты завершились громким финансовым крахом. Тем не менее, он был весьма популярен на задних скамьях парламента, где его называли «Джек-Адский-огонь», «человек-обезьяна» (как-то в Африке он ел обезьяну) и, как ярого империалиста, любимым его прозвищем «Джек-Империя».
С началом войны Нортон-Гриффитс поступил на службу во 2-й кавалерийский полк Короля Эдуарда и, разработав метод заливки цемента в колодцы, почти в одиночку вывел из строя 70 нефтеперерабатывающих предприятий. Фактически, он был одним из лучших диверсантов Великобритании. Во всяком случае, в конце войны генерал Людендорф обвинял именно Нортон-Гриффитса в немецких проблемах с поставками нефти.
Генерал признался после войны, что действия Нортона-Гриффитса «существенно ограничили снабжение нефтью нашей армии и страны». «Возникшие нехватки мы должны частично отнести на его счет», - недобро добавил немецкий генерал. Под руководством Нортона-Гриффитса было уничтожено приблизительно 70 нефтеперерабатывающих установок и 800 тысяч тонн сырой нефти и нефтепродуктов. ( источник http://wwi.hut2.ru/oil2.htm)
Еще он придумал метод скрытного выкапывания туннелей, прозванный им «выпихиванием глины ногами». С помощью этого метода в 1915 году удалось незаметно подключиться к немецким телефонным кабелям и слушать переговоры.
Рисунок показывает условия работы военного шахтера, или, как их называли в России, «минера», а в Англии – clay-kicker. Ироничный перевод этого слова – «пинающий глину», а саму работу называли working on cross (работа на кресте). Высота туннеля не превышала 70 см, а ширина – 60. Трудно назвать такое сооружение туннелем, это скорее кротовый ход. Кстати, крупнейший в Англии специалист подземно-минного дела Нортон Гриффитс официально называл тех, кто работал в подземных минах, словом moles (кроты) (источник http://www.popmech.ru/article/8196-taynaya-podzemnaya-voyna/...)
Труд сапера, рывшего подземные минные галереи, был ужасен. Но, это материал для следующего поста. так что продолжение следует...
Многие века люди били друг друга тем, что им попадется под руку. С течением времени под руку попадались всё более технологичные и опасные изобретения. Во времена первой мировой мясорубки зародился огромный пласт современной боевой техники. В их число вошли и танки, которые ныне выполняют самые разнообразные боевые задачи. И если Великобритания известна тем, что применила их впервой, а Франция разработала их современную схему, то Германия, которая защищалась от этих передовых решений своего времени, пошла по пути «QUADRATISCH. PRAKTISCH. GUT.», который в этом письменном документе осмотрен и будет.
Новый немецкий пират и его боевые конкуренты британский Mk. I
и французский Renault FT-17
Как закалялась сталь
Шёл тяжкий 1916 год. Европейцы всех мастей и расцветок ходили друг к другу в гости, но хозяева вежливо отказывали в приёме, угощая маслинами. Тем временем в Великобритании собирались отправить несколько топливных цистерн в Россию, но посылка по железке доехать не могла, потому около реки Сомма их обмотали гусеницей и приказали добираться своим ходом. В первый раз они пошли так хорошо, что потери у англичан были в 20 раз ниже обычного. Эти грозные махины, прозванные танками, вселяли ужас своими масштабами, возможностью поливать струёй свинца всё живое, что плохо спряталось, и способностью к отражению своим тулобищем активного пулеметного огня. Однако немецкое командование не видело особых перспектив, считая, что эффективная противотанковая оборона сведёт все плюсы на ноль, потому и нечего на них казенными средствами разбрасываться.
Примерно в таком виде гнали цистерны в наши опасные края, но затем пришлось огнём и свинцом прорубать путь вперёд
Однако, время шло, а танки были очень кстати. Потому немцы решили, что отставать и в этом плане уже не дело. По заказу 7-го транспортного отдела военного министерства, которое сокращенно называлось A7V, в ноябре 1916 года были собраны лучшие умы в области особо проходимых грузовиков и тракторов для разработки собственной «Штурмовой бронированной машины (Sturmpanzerwagen, название станет официальным к концу войны)». Через месяц конструкторы нарисовали большой квадрат с пушками, весной-летом 1917 проводили испытания и в октябре танк пошел в серию (с большевиками это вряд ли связано) имея лаконичное наименование A7V. Всего до конца войны было произведено 20 единиц, хоть и хотели не менее 100 (Франция произвела 3997 танков, а Великобритания 2905), потому особо в штурме Лондона участия не принимали.
A7V в сборочном цеху, где прекрасно видно их тракторную душу
Внутреннее убранство
A7V по своей компоновке был неким симбиозом французского FT-17 и британских Mark. С одной стороны, он представляет собой квадрат с воткнутыми в разные стороны пушками и пулемётами подобно британцу, но с другой стороны, он не обтянут гусеницей, а подобно колоссу стоит на трансмиссии трактора Holt, который немного подогнали под новые нормативы.
Holt — трактор, положивший начало гусенице
Потому его уже нельзя было так легко обездвижить, срезав удачно гусеницу, по которой попасть было проще чем промахнуться, но из-за более высокого центра тяжести сей форт если и не сдувало ветром, то примагничивало боком к земле на неравномерно посыпанном грунте.
Унесённый рельефом
Конструкторы очень хотели сделать подобие Кёнигсбергского замка, потому они не поскупились на масштабы своего творения. По размерам он практически идентичен нынешнему венцу немецкой бронетехники Leopard 2, но был куда повыше (3300 мм). Облицовали штурмовой вагон весьма достойно, но не без минусов. Обладал он шикарным слоем в 30 мм стали во лбу и 20 мм по бокам, что не давало бы существующему тогда оружию особых возможностей для повреждения живущих внутри, однако бронезаслонки для наблюдательных щелей таких бонусов не имели, да и особо меткие лучники могли со всяких колоколен обстреливать A7V в вентиляционные решётки на крыше. Внутри умещалось 18 человек, в задачу которых входило стрелять из 57-мм орудия и 5-ти пулемётов и вести к победе эту махину весом в 30 тонн, движимую спаркой 100-сильных двигателей (2х100 л.с.) со скоростью до 10-12 км/ч.
Компоновка и расположение членов экипажа
Внутри экипажу так нравилось, что они прозвали его «Большой полевой кухней», на которой, однако, кушать не готовили, но дымило и шумело изрядно. И подобно всем машинам того времени, он не обладал особой надёжностью.
Это на словах у тебя места много
Боевое применение
Впервые применены в бою A7V были 21 марта 1918 года, но гораздо более интересен бой 24 апреля около Виллер-Бретоннё. Это был первый в истории танковый бой, ведь тогда танки не воспринимались как средство уничтожения себе подобных. Изначально ехало 15 немецких танков выгонять англичан и австралийцев из городка, но по дороге танк №506 «Mephisto» застрял и еще 2 танка сломалось, потому 12 танков в составе 3 групп разъехались по окрестностям. И неожиданно на одну из групп, состоявшую из трёх танков, выполз 1 пушечный и 2 пулемётных британских Mk. IV. Пулемётные версии было быстро ретировались, так как не обладали особыми возможностями для вскрытия панциря немецкого образца, но и немцы неудачно выехали, потому огонь мог вести только один танк. Завязался «маневренный» бой, в котором маневрировал только пушечный британец, отдувавшийся за всех. В итоге после трёх попаданий в A7V был перебит масляный радиатор, пототму, порвав гусеницу британцу, немцы отъехали на безопасное расстояние и покинули танк, и из-за этого британцы считают себя победителями в первой в истории танковой схватке. Восточнее одинокий A7V напоролся на 7 средних британских танков Mk.A Whippet, у которых в тот день было боевое крещение.
Mk.A Whippet, которым в тот день просто не повезло
При помощи артиллерии атака была отбита. В тот день немцы потеряли застрявший A7V, который затем вытащят австралийцы, внимательно осмотрят и отправят в Брисбен в музей, где он и стоит до сих пор. Также перевернулся на воронке и был утянут британцами еще один танк, а пострадавший в первом танковом бою A7V немцы ночью эвакуировали.
Погибший в бою №528 «Hagen»
Всего же за время ПМВ из 20 танков погибло в бою 3, а на сей момент сохранился только застрявший №506 «Mephisto», нашли пушку от одного из танков и был построен по чертежам №563 «Wotan». Какого-либо особого эффекта из-за своей малочисленности он не принёс, а от идей строительства танков на основе тракторов откажутся уже к концу 20-х годов.
Доброго времени суток. В сегодняшней заметке речь пойдёт о великом творце, человеке, не понаслышке знавшем, что такое война, патриоте, не прогнувшемся под тяжестью обстоятельств, моём любимом художнике – Отто Диксе.
Отто родился 2 декабря 1891 года в небольшой деревушке под названием Гера, расположенной в восточной части современной Германии, в семье литейщика и швеи. С самого раннего детства Дикс открыл в себе тягу к творчеству в целом и к изобразительному искусству, в частности.
В одном из своих писем юный Отто пишет, что основными источниками вдохновения при написании своих картин для него являются Ницше, Гете, Библия и дивная природа родной провинции.
Проявив изрядную целеустремлённость, в возрасте 20 лет он поступает в одну из самых лучших академий искусств Германии – Дрезденскую, где его даже освободили от платы за обучение и отметили стипендией, за стремление к учёбе. Именно тогда начинает формироваться художественный стиль Дикса – суровый и сатиричный, в котором он откровенно высмеивал все отвратительные, по его мнению, социальные явления.
Нужно ли говорить, что, когда грянула Первая мировая война и родная страна воззвала к своим сынам, он не мог упустить такой шанс. Отнюдь, это не было продиктовано патриотическим порывом. Как говорил сам Дикс: “ Я должен был пойти на войну. Я должен был пережить это. Я должен был понять, каково это, когда в человека рядом со мной внезапно попадает пуля и он падает. Я такой реалист, мне пришлось все это увидеть своими глазами... голод, блохи, грязь, обгаженные от страха штаны... Быть распятым, испытать глубочайшую в жизни пропасть”.
Отто попал в артиллерию, где и нёс свою воинскую повинность долгие четыре года, за которые успел получить несколько ранений. Диксу довелось повоевать во Фландрии, в Белоруссии и даже принять участие в Битве при Сомме – одной из самых кровопролитных в той войне. Несмотря на весь окружающий его ужас, Дикс не переставал творить. В ответ на посылаемые ему родными художественные принадлежности, он отправлял им свои наброски, которые рисовал прямо в окопах.
Картины, увиденные на той войне, не покидали Отто даже спустя многие годы. Многие из них он переносил на холст уже по памяти. Именно поэтому его работы столь атмосферны, ведь их писал человек, видевший все ужасы собственными глазами, ничего не придумывавший и не домысливавший. Настоящий солдат, запечатлевший для будущих потомков сырые и грязные окопы после артобстрелов. Обрывки тел, кровь и кишки вперемешку с землёй и остатками обмундирования, слепых солдат, “искупавшихся” в химическом облаке, отчаяние в глазах раненного товарища, лежащего на сырой Бопомской земле. Все эти жуткие картины Дикс выплёскивал в свои работы даже тогда, когда все старательно пытались их забыть.
После демобилизации Отто поселился на Прагер Штрассе - это такой квартал красных фонарей в Дрездене. И что же предстало его взору? Размалёванные проститутки, зазывавшие клиентов, жирные бюргеры с самодовольными рожами, нажившиеся на простых людях. Прямо по соседству с инвалидами войны. Безрукие, безногие, слепые патриоты своей страны. Страны, за которую Дикс и сам был готов отдать свою жизнь.
Всё это Отто искренне презирал и высмеивал, выплёскивая внутреннюю боль за родную страну на холст. Эта искренность в итоге и подкупила людей. 1920-е годы – время оглушительного успеха и счастья для Отто. Он подписывает контракт с галереей Карла Нерендорфа, становится профессором Дрезденской художественной академии, частные заказы начинают течь рекой со всей Германии.
Однако, оглушающая слава в начале 30-х сменилась гонениями. Отто прекрасно чувствовал настроения в обществе и всячески пытался подавить глупый и импульсный реваншизм, зарождаемый в сердцах сограждан пропагандой. Он не собирался подстраиваться под новые реалии политического режима. Даже наоборот.
Отто пишет картины, в фантасмагоричной манере высмеивающие войну и политическое руководство, так её жаждущее. За это Дикса обличают в прессе, называют опасным и подрывающим боевой дух нации. Апогеем абсурда становится написание картины, на которой изображён другой менее талантливый художник из Австрии. Изображён в образе обиженного ребёнка. За это в 1934-м году Дикс был лишён звания профессора, а все его картины были изъяты у галерей, когда-либо их приобретавших.
На новую войну Дикс уже особо не рвался. Да и зачем? Всё те же пресловутые грязь и ужас он уже видел, 30 лет назад. Однако в 1945-м в возрасте 54 лет, он всё же попадает под призыв, но сразу оказывается в плену. В стране, разделенной на две части, великому художнику, увы, не нашлось места. В Западной части, где он и поселился, торжествует абстрактное искусство. В Восточной перестраивают систему ценностей и пропагандируют помпезный, героический реализм.
Даже потом, когда Отто уже было далеко за 60 и галереи стали предлагать за его картины большие деньги, Дикс не уехал из страны, предпочитая спокойно доживать свой век в компании родных и близких.Отто Дикс скончался 25 июля 1969-го года в возрасте 77 лет в результате продолжительной болезни. Но лично для меня он жив и по сей день, ведь частичка его души по-прежнему присутствует во всех его картинах
Автор: Иван Белоусов.
Сегодня мы вспомним одну из самых выдающихся женщин 20 столетия - Милунку Савич, прозванную сербской Жанной д'Арк.
Во время мобилизации 1912 года она явилась на призывной пункт и записалась в добровольцы под именем Милун Савич. Она доблестно сражалась под мужским именем в обеих Балканских войнах, и в 1913 году была ранена в битве на реке Брегальница. В госпитале обман раскрылся, и командир предложил ей стать сестрой милосердия. Милунка наотрез отказалась и попросила оставить ее в пехоте. Желание было удовлетворено, так как девушка сражалась отважно и ни в чем не уступала мужчинам.
Милунка не отказалась от своего желания сражаться, и в 1914 году записалась в сербскую армию уже добровольцем. В Первую мировую войну она служила в 2-м Железном пехотном полку имени князя Михайло. В том же полку сражалась Флора Сандс, шотландка по происхождению, и тоже добровольцем. Милунка приняла участие в Колубарской битве как «бомбаш» (то есть гренадер), проявила храбрость и была награждена орденом Звезды Карагеоргия с мечами.
Во время битвы при Каймакчалане в районе Чёрной реки Железный полк сражался в составе 122-й французской колониальной дивизии: Милунка тогда снова отличилась, взяв в плен сразу 23 болгарских солдата.
За свои подвиги в войну она была награждена французским Орденом почётного легиона (офицер) и французским Военным крестом с золотой пальмой (единственная женщина-военнослужащая в мире — кавалер французского Военного креста Первой мировой), сербской медалью Милоша Обилича «За храбрость», британским орденом Святого Михаила и Святого Георгия 3-й степени и российским Георгиевским крестом 4-й степени.
В межвоенные годы она была практически забыта, подрабатывала уборщицей в Белграде, одна воспитывала нескольких дочерей после того как муж бросил их. Пенсию ей не платили, и единственной наградой за подвиги был земельный участок под Нови-садом. Милунке предлагали переехать во Францию, где французское правительство обещало ей пенсию, но она отказалась. Большую радость ей доставляло воспитание приемных детей, всего ей удалось вырастить 30 ребят.
Во время Второй мировой войны Милунка руководила небольшим полевым госпиталем в Вождоваце, в котором лечила раненых. После оккупации Сербии её пригласили на торжественный ужин у Милана Недича, на который был приглашён и немецкий генералитет. Милунка отклонила предложение, однако кто-то из офицеров проговорился о том, что слышал о сербской женщине, сражавшейся против Тройственного союза в Первой мировой войне. Сразу же Милунку арестовала оккупационная полиция и отправила её в концлагерь Баница. Там она пробыла около года.
Уже после освобождения Югославии ей стали, наконец, платить пенсию, затем ее необыкновенная судьба и бедственное положение (в частности, был сильно разрушен ее дом в Вождоваце) привлекли внимание военных, которые стали требовать от властей предоставить Милунке новое жилье. В 1972 власти выделили ей квартиру, а спустя год она умерла от последствий трёх инсультов в возрасте 84 лет.
Автор: Иван Белоусов.
Оригинал: https://vk.com/wall-155684327_50173
Подпишись, чтобы не пропустить новые и интересные статьи!
