Навруз — праздник хитрый, древний и феноменально живучий. Его отмечают 21 марта, в день весеннего равноденствия, когда зима окончательно сдается, а природа с хрустом распахивает глаза.

Этот праздник старше ислама, старше христианства, он уходит корнями в зороастризм, к огнепоклонникам. Для персов, узбеков, казахов, таджиков, азербайджанцев, курдов и еще доброй половины Востока — это настоящий, астрономически честный Новый год. День обновления, когда положено жечь костры, прощать обиды, варить в огромных котлах мистический сумаляк из пророщенной пшеницы и, конечно, готовить лучший в году плов.

Проблема заключалась лишь в том, что в конце марта в Северодвинске никаким весенним обновлением даже не пахнет. Там стоят глухие снега, дует свинцовый ветер с Белого моря, а природа выглядит так, будто равноденствие отменили приказом министра обороны.

Но для настоящего азиата географическая широта — не повод отменять зов предков.

Служил у нас в учебке матрос Янгибаев (фамилию его русские мичмана вечно сокращали до ленивого «Ян»). Был он родом из-под самого Ташкента, говорил с мягким, певучим акцентом и обладал уникальным даром выживания.

Как-то раз, аккурат в канун Навруза, нас отрядили на ПХД (парково-хозяйственный день) — послали батрачить на местный Северодвинский мясокомбинатик.

Я, как человек с образованием, к мясокомбинатам относился с профессиональным снобизмом. Дело в том, что до призыва я успел с 1987 по 1991 год пройти все круги производственной практики как холодильщик на знаменитом Семипалатинском мясокомбинате. Вот это была махина! Индустриальный Левиафан, гигант союзного значения, с циклопическими аммиачными холодильниками, бесконечными конвейерами и цехами размером с ангары для дирижаблей.

По сравнению с нашим семипалатинским исполином, северодвинский комбинат выглядел как стихийный гаражный кооператив, слепленный из кирпича и шифера. Масштаб был откровенно не тот. Но у этого невзрачного заведения имелся один колоссальный, перекрывающий все минусы плюс: там было Мясо.

Для вечно голодных матросов учебного отряда оказаться в эпицентре мясного производства было сродни попаданию в Вальгаллу.

Янгибаев, осознав диспозицию и вспомнив, что на календаре священный Навруз, мгновенно преобразился. Из простого матроса он мутировал в шеф-повара мишленовского уровня, заброшенного в тыл врага.

Действовал он с грацией хищника. Сначала он провел рекогносцировку в цехах и обнаружил магистральную трубу с перегретым технологическим паром. Это была идеальная, бесплатная и мощная конфорка. Затем Янгибаев где-то экспроприировал огромную луженую жестяную банку из-под жира. Нашел крупную соль, черный перец и лаврушку. Из-под полы выменял у местных работниц репчатый лук и отборные куски говядины. Оставался рис.

Янгибаев свистнул молодого матроса, выдал ему какие-то копейки из тайника в подворотничке и отправил гонцом в ближайший магазин:

— Рис неси! Любой неси, хоть дробленый, я из него сказку сделаю!

Пока гонец бегал, узбек организовал кулинарную магию прямо на трубе. Он обжарил мясо с луком так, что по гаражному комбинату поплыл одуряющий, густой, совершенно не северный запах зирвака. Когда рис был доставлен, Янгибаев засыпал его в жестянку, залил кипятком и оставил томиться на пару. Это был самый индустриальный, самый суровый северный плов в истории мореплавания, но вкус у него, клянусь, оказался божественным.

Но на этом праздничная программа не заканчивалась. Какой Навруз без застолья?

Вторую, не менее объемную банку Янгибаев пустил на коммерцию. Он накидал туда куски отборного мяса, щедро засыпал луком, залил бульоном и сварил мощнейшую, ароматную хашламу. С этой бадьей, источающей пар, он уверенно зашагал прямо на проходную комбината.

Местные охранники и работяги, утомленные северодвинской серостью, перед таким гастрономическим великолепием устоять не смогли. Произошел честный бартер: вареное мясо с луком обменяли на несколько бутылок эталонной, звенящей русской водки.

Мужики на проходной, забирая закуску, строго предупредили:

— Братва, пейте только внутри территории! Спрячьтесь где-нибудь за котельной и употребите. Через проходную в город не несите, спалитесь патрулю — и вам хана, и нам прилетит!

Но разве мог Янгибаев праздновать Навруз в какой-то котельной на ящиках? Душа требовала размаха, родного кубрика и сослуживцев.

Поэтому мудрый совет местных был проигнорирован. Бутылки были аккуратно, по одной, запиханы в широкие голенища матросских яловых сапог. Походка контрабандистов стала слегка негнущейся, как у Буратино, но на КПП части нас не обыскивали. Алкоголь благополучно пересек периметр учебки.

И вот тут-то, в казарме, праздник весны развернулся во всю свою разрушительную ширь.

Бутылки были раскупорены, остатки плова разогреты. Набухались они в тот вечер вдрызг, до полного, изумленного потери пульса. Северный организм, помноженный на узбекскую тоску по весне и 40-градусную жидкость, дал сбой.

Когда в кубрик с проверкой внезапно нагрянул дежурный офицер, картина напоминала финал татарского набега. Два подельника Янгибаева еще пытались мычать что-то про Устав, а сам шеф-повар находился в состоянии абсолютной, счастливой и неподвижной нирваны. Он ушел в астрал праздновать равноденствие с предками.

Расправа была скорой и по-флотски беспощадной.

Бесчувственное тело Янгибаева приволокли в умывальник. Его усадили на табурет, один мичман держал его за плечи, чтобы не свалился, а второй, матерясь сквозь зубы, методично поливал узбека из пожарного шланга ледяной, обжигающей северодвинской водой.

Янгибаев пускал пузыри, трясся, но в сознание возвращался неохотно. В его голове все еще цвели урюковые сады и пели весенние птицы.

Наутро состоялся разбор полетов. Те двое матросов, что засветились с ним в этой алкогольной эпопее, вылетели из учебки со свистом. Командование решило не марать ими элиту подводного флота и безжалостно списало залетчиков на надводные корабли — подальше с глаз долой, в холодные и ржавые трюмы северных эсминцев.

А вот Янгибаева... оставили.

Старшина отряда, который накануне лично снимал пробу с того самого «гаражного» плова, вызвал его в баталерку. Он долго смотрел на посиневшего, трясущегося после ледяного душа матроса, вздохнул и порвал рапорт об отчислении.

— Если бы ты, чучмек, так вкусно не готовил, — с чувством сказал Савельев, — гнил бы ты сейчас на тральщике в Баренцевом море. Марш в наряд на камбуз! И чтобы до конца службы я тебя ближе чем на десять метров к проходной не видел!

Так Янгибаев остался в учебке. Он стал местной кулинарной легендой, периодически умудряясь из казенной сечки, комбижира и ржавой селедки творить такие шедевры, что дежурный мичмана специально заглядывали на камбуз в его смену.

Сегодня 20 марта. Завтра наступает тот самый день весеннего равноденствия.

Поэтому, пользуясь случаем, я хочу поздравить всех причастных — от сурового Севера до теплого Юга. С наступающим Наврузом, Наурызом, Новрузом!

Пусть в ваших домах всегда пахнет свежим хлебом, зирваком и весной. Пусть обновляется жизнь, прощаются старые обиды и уходят холода. А если вам когда-нибудь придется варить плов на трубе с перегретым паром — помните, что главное в этом деле не место, а правильный рис и щепотка настоящей матросской наглости.

Мира, тепла и благополучия вашим семьям! С праздником весны!

Сегодня Наурыз — время, когда всё вокруг цветёт, люди улыбаются, а столы ломятся от баурсаков, сладостей и, конечно, вкусного шашлыка на природе 😄.

Я решила, что спортзал отдыхает, а я занимаюсь серьёзным делом — дегустацией праздничных вкусняшек и кусочков шашлыка.

Пусть в вашей жизни будет столько счастья, сколько сегодня на столе еды (и это очень много 😎).

С праздником, друзья! Любви, смеха и вкусняшек вам!