Сколько раз я пытался продвинуть данные Томаса Пикетти в топ, ни разу не получалось
Так может дело в ошибочности теории Пикетти, изложенной в "Капитале XXI века"? Давайте-ка рассмотрим ее поближе.
Центральное понятие у Пикетти — капитал — определяется как совокупность активов: недвижимость, финансовые инструменты, производственные мощности, земля. Всё, что имеет рыночную стоимость и принадлежит частным лицам. На этом фундаменте строится весь его эмпирический аппарат и главная формула: если норма доходности капитала (r) устойчиво превышает темп экономического роста (g), неравенство неизбежно нарастает.
Марксистский исследователь Дэвид Харви точно обозначил проблему: у Пикетти капитал — это вещь, тогда как у Маркса капитал — это процесс. Процесс обращения, в котором стоимость возрастает через эксплуатацию живого труда. Капитал — это не склад активов, это общественное отношение между теми, кто владеет средствами производства, и теми, кто вынужден продавать свою рабочую силу.
Из этого различия и вытекает все остальное.
Если капитал — вещь, то неравенство — это проблема распределения: у одних слишком много активов, у других слишком мало. Решение тогда лежит в перераспределении: прогрессивное налогообложение, глобальный налог на капитал, реформы наследования. Именно к этому Пикетти и приходит.
Если капитал — отношение, то неравенство — это не дисбаланс, который можно подправить налогами, а структурный результат способа производства, при котором присвоение прибавочной стоимости является нормой, а не отклонением. Проблема тогда не в том, как распределяется богатство, а в том, как оно производится и кем присваивается.
Из неверного определения капитала следует неверная теория неравенства.
У Пикетти неравенство объясняется арифметически: r > g. Доходность капитала выше темпа роста — значит, доля капитала в совокупном доходе растёт, доля труда — падает. Это статистически точное наблюдение. Но оно ничего не говорит о том, почему капитал вообще приносит доход. Откуда берётся r?
Маркс задавал именно этот вопрос. И отвечал на него теорией прибавочной стоимости: капитал приносит доход потому, что рабочий в процессе труда создаёт стоимость большую, чем получает обратно в виде заработной платы. Разница присваивается владельцем средств производства.
У Пикетти этого механизма нет. Капитал у него просто «приносит доход» — примерно с той же объяснительной силой, с какой опиум усыпляет в силу своей усыпляющей силы. r > g описывает, что происходит, но не объясняет, почему это происходит и почему это неизбежно при данном способе производства.
Следствие этого пробела: Пикетти не может объяснить, почему неравенство воспроизводится даже при высоких темпах роста, почему оно не устраняется конкуренцией, почему реформы перераспределения, исторически случавшиеся, неизменно оказывались временными.
Один из центральных тезисов Пикетти — что период 1945–1975 годов, когда неравенство в развитых странах было относительно низким, стал возможен благодаря политике: кейнсианскому регулированию, прогрессивному налогообложению, сильным профсоюзам. Из этого он делает вывод: правильная политика может обуздать капитал.
Но у этого исторического эпизода есть другое объяснение, которое Пикетти предпочитает не замечать. «Славное тридцатилетие» — это период холодной войны, когда существование СССР как альтернативной системы создавало для западного капитала мощный структурный стимул к уступкам. Капитал соглашался делиться — не из-за налоговой политики, а потому что боялся потерять всё. Рабочее движение было сильным не потому, что государство его поощряло, а потому что за его спиной стояла реальная угроза для буржуазии. Как только СССР рухнул, неолиберальный демонтаж послевоенного компромисса не заставил себя ждать.
Иными словами: «хорошая политика» 1945–1975 годов была не причиной снижения неравенства, а его симптомом — симптомом классового баланса сил, сложившегося в конкретных исторических обстоятельствах. Эти обстоятельства исчезли. Политика — вместе с ними. Пикетти предлагает воспроизвести следствие без причины.
Главное предложение Пикетти — глобальный прогрессивный налог на капитал. Он сам признаёт, что это утопия в том смысле, что требует международной координации, которой сегодня нет и не предвидится. Но он настаивает на том, что это правильное направление.
С марксистской точки зрения проблема здесь не в реализуемости, а в логике.
Налог на капитал предполагает, что государство стоит над классовыми интересами и способно регулировать капитал в общественных интересах. Но государство — это не нейтральный арбитр. Маркс и Энгельс формулировали это прямо: государство есть комитет по управлению общими делами буржуазии. Не потому что все чиновники куплены — а потому что государство структурно встроено в воспроизводство капиталистических отношений: через правовую защиту частной собственности, через монополию на насилие, через механизмы финансирования, которые делают его зависимым от инвестиционного климата.
Это значит, что инструмент, которым Пикетти предлагает обуздать капитал, сам является продуктом и защитником капитала. История реформ это подтверждает: любое перераспределение, которое всерьёз затрагивало интересы капитала, либо отменялось при первой возможности, либо встречало сопротивление, выходящее далеко за рамки парламентской политики.
Сказанное выше — не повод отвергать Пикетти. Его эмпирический вклад реален: триста лет данных о распределении доходов и капитала в десятках стран — это серьёзный материал, который полезен вне зависимости от теоретической рамки, в которую он помещён. Его описание механизмов наследственного накопления точно. Его демонстрация того, что «рыночное равновесие» не устраняет неравенство, а воспроизводит его — важна для полемики с либеральным мейнстримом.
Но именно здесь и пролегает граница. Пикетти — это лучшее, что может предложить социал-либеральная традиция: честная диагностика симптомов и реформистское лечение, которое не ставит под вопрос саму систему. Он описывает капитализм как болезнь, поддающуюся лечению. Маркс описывал его как систему, которая воспроизводит болезнь как норму.
