Жабка⁠⁠

Лидуню разбудил ребеночек. Он толкался внутри, и живот бугром ходил сверху-вниз и обратно. Уже четвертый месяц пришлец перебирал ее нутро, и Лидуня очень страшилась того дня, когда ему надоест там сидеть и он захочет наружу. Тихон успокаивал, говорил, чтобы она не боялась, все люди так в мир приходят. Только Тихон не знал, что ребеночек ее не человек вовсе.

Покряхтев, она с трудом встала с кровати и поковыляла на распухших ногах в кухню, придерживая неугомонный живот. Тело ее, и прежде немаленькое, сейчас стало совсем тяжелым и неповоротливым. Тихон радовался, глядя на ее белые столбики ног, рыхлый живот, отвисшие груди и щеки. Гладил, прижимал к себе и обнимал, бережно, как даже мамка никогда не обнимала.

— Дунюшка моя, жабонька, — ласково ворковал в ухо так, что щекотно становилось, и Лидуня улыбалась, широко, радостно. Даже обидная жабка из его уст звучала добро, хорошо.

В дверях живот скрутило болью, и Лидуня чуть не упала, вовремя подхваченная мужниными руками. На лбу выступил пот, нутро разрывало, и из горла вырвался крик.

— Дунюшка! Началось! Началось! — закричал Тихон.

Его крик подхватили мамки, и скоро все село голосило один и тот же слог. Тихон понес Лидуню куда-то в поле, а следом шли мамки.

***

Тихона Лидуне нашла мать. В родной деревне замуж ее брать никто не хотел — дебелая, с мягким пушком вместо волос, вытаращенными от болезни глазами, плоским носом и с такими тонкими губами, что большой рот ее походил скорее на щель, женихов она не привлекала, и с детства деревенскими звалась жабкой. Умом Лидуню тоже обделили, к двадцати годам она все еще не умела ни читать, ни писать, ни складно выговаривать мысли, которых в голове ее было слишком много, а на языке помещалось слишком мало. Она жила у родителей, тогда как сестры и братья разошлись по новым домам, и помогала с хозяйством — крепкая телом, управлялась за двоих.

Каждую осень, когда начинались дожди, брала Лидуню непонятная тоска, тянуло в груди, манило, звало. Тогда шла она в поле и ложилась на мокрую землю под холодные струи. Намокшее платье облепляло тело, капли затекали в открытый рот, и Лидуня оглаживала себя по лицу, рукам, животу, между ног, и счастливо смеялась.

В один из таких дней папка, притащив холодную и покрытую грязью Лидуню домой, сказал, что надо найти ей мужа, да поскорее. Вот мамка и нашла. Съездила в несколько деревень подальше и вернулась с Тихоном. Большой, смуглый, красивый, он смотрел на нее как на великое сокровище. Лидуня согласилась, не думая, хоть ее и не спрашивали. Так и уехала из родного дома далеко-далеко, теперь обратно и дороги не найти.

На новом месте ее приняли с почестями, все жители села от малышей до стариков вышли встречать, каждый подходил, говорил доброе слово, а вечером устроили праздник. Лидуне, непривычной к такому вниманию, было и волнительно, и беспокойно. Сидела, вцепившись в Тихонову руку, и молчала, только смотрела настороженно и ждала, когда все разойдутся и станет тихо.

Но после праздника ее повели в баню. Мамки пели незнакомую песню, поливали ее водой с травами, многоруко обмывали каждую складочку на теле, вызывая смутное томление. После купания обмазали маслом, завернули в белый отрез и повели в дом, передали Тихону. Муж сложил ее ладошки, накрыв своими, и, пятясь задом, осторожно повел в спальню, не спуская с нее горячего взгляда. Не думала Лидуня, что ее ласки под дождем — это лишь капли в колодце по сравнению с мужниными. Впервые в жизни она почувствовала себя полной, цельной, на своем месте.

Когда все кончилось, Лидуня задремала и увидела сон: высокая, ростом с сарай, костлявая старуха склонилась над ней. В руках она держала стакан с молоком, и хоть было вокруг темным-темно, молоко сияло белым, и двигалось. Огромной ладонью старуха подхватила Лидуню за голову и приложила молоко к ее губам, заставила выпить все до капли. И почувствовала Лидуня, как вместе с молоком внутрь проскользнуло что-то склизкое и живое, тут же заворочавшись где-то внизу живота, словно устраиваясь поудобнее. Старуха осклабилась, обнажив длинные кривые зубы. И так страшно стало Лидуне, что начала она кричать. Только вместо крика из горла полилось молоко, много молока, заливая землю и довольную старуху, которая принялась умываться им, разбрызгивая белые капли вокруг.

Лидуня открыла глаза, еще не понимая, сон то был или явь, и увидела над собой склоненные лица мамок. Глаза их горели, рты улыбались. Они снова затянули ту же песню и принялись оглаживать Лидуню пальцами, нежно, еле касаясь, пока она снова не уснула.

Непривычна была новая жизнь: до работы Лидуню не пускали, разрешали только гулять, есть и спать. Тихон сам одевал ее и раздевал, кормил больше, чем было нужно, водил мыться, улыбался, когда видел чистое исподнее, укладывал спать и целовал, много целовал, так, что грозовая тоска к ней этой осенью не вернулась. А может, дело было в погоде, здесь дожди шли редко, скупые и недолгие.

Днем по очереди приходили мамки, готовили, пели, развлекали, складывая из цветных тряпиц женские и лягушачьи фигурки. Потом нанизывали их на нитку друг за дружкой и вешали на стены. Получался хоровод — женщины держали за лапки лягушат. По ночам Лидуне казалось, что она слышит мягкое шуршание тряпичных лапок и ножек вперемешку с пением.

Когда ребеночек впервые зашевелился, снова устроили праздник. Лидуню нарядили в красное платье, посадили во главе стола. Мамки кормили ее мясом, поили молоком, говорили с ней ласково, обнимали. Тихон не выпускал из рук, смеялся, смотрел счастливо и целовал. Лидуня тоже смеялась, хорошо ей было, если бы не ребеночек. Старуха из сна не забывалась. Верила Лидуня, что ребеночка ей она подсунула, не человек у нее внутри вовсе, а что-то чужое, неправильное.

***

— А-а-а-а, — выла Лидуня. Существо внутри рвалось наружу, дергая живот, заставляя выгибаться и сжимать ноги.

— А-а-а, — вторили мамки, укладывая Лидуню на помост в местами еще снежном поле.

Лидуня на мгновение забыла о боли, увидев этот чудной помост. Четыре невысоких столба по углам деревянного квадрата, пятый, повыше, в центре, торчал прямо из пола. От угловых столбов к центральному тянулись гирлянды настоящих лягушат, нанизанных на веревку, некоторые еще дрыгали ножками и пищали.

Возле центрального столба стояла лавка, на которую и уложили Лидуню. Она вцепилась в столб, пока мамки раздвигали ей ноги и снимали белье.

— А-а-а, — снова закричала Лидуня. А сверху на нее смотрели умирающие лягушата.

Мужчины несли дрова, разжигали костры вокруг помоста и вставали в круг. К ним подходили старухи и дети, молчаливые, сосредоточенные. Все они глядели на Лидуню, корчившуюся в родовых муках. А мамки продолжали голосить в такт ее крикам.

Ребеночек не желал выходить, бесновался в животе, рвал тело изнутри. Лидуня закрыла глаза, откинулась на лавку, не в силах больше выносить боль. Кто-то хлестнул ее по лицу, и ещё.

— Дуня! Толкай!

Тихон. Муж держал ее за щеки, взгляд его горел нетерпением и беспокойством.

— Не можу... — простонала Лидуня.

И тогда пришла старуха. Она стояла над мамками, невидимая ими, и скалила кривые зубы. А в руке ее на этот раз был нож.

Лидуня подобралась, раскрыла в страхе глаза, засучила ногами, но мамки держали крепко. Старуха склонилась над ней и воткнула нож ей в живот, разрезала его пополам.

— А-а-а! — заорала Лидуня дурниной, живот раскрылся, и из него вывалился младенчик, похожий на лягушонка. Худой, с длинными ручками и ножками, кроваво-красный, он дергался, как те лягушата на веревках, и кричал.

Тихон подхватил дочь и поднял ее высоко, чтобы все видели. Мамки заголосили пуще прежнего, заплясали, обтирая ребенка и пеленая его в чистое. А Лидуня лежала, бездвижная, бессильная, смотрела на старуху, пока та не исчезла.

«Ла-ла-ла-ла» — звенело в ушах, когда ее снова куда-то несли. Боль ушла, живот больше не дергало, глаза слипались от усталости. Лидуню обмыли, обмотали в белое полотно, оставив открытыми груди и живот, опустили в землю.

— Я не мертвая, — хотела сказать Лидуня, но слова не шли с языка.

Она лежала в сыром поле, лицо, грудь и живот наружу, остальное под землей, и слушала дождь. Впервые за все время, что она жила здесь, началась гроза. Капли барабанили по голой груди, затекали в раскрытую рану, в рот, питали ее тело и наполняли силой.

— Ква, — сказала Лидуня. — Кв-в-ва! — и выпростала длинную руку из-под земли.

Только не рука то была больше, а лягушачья лапка. Когда она сумела выползти целиком и умыться дождевой водой, снова появилась старуха. Большими пальцами она подцепила Лидуню за тельце и бросила в стакан с молоком. Лидуня уютно устроилась в теплом молочке и заснула. А старуха понесла ее дальше, в другое место, туда, где их снова ждали.