Застывшая душа 3⁠⁠

1 часть здесь

2 часть здесь

Наутро Силин снова всех ненавидел.

Соседа Петровича — за то, что тот каждое утро желал всем «здравия», а после фильмов о войне рассказывал о своих подвигах. Силин кричал на него и норовил стукнуть чем-нибудь, сам не понимая за что. Петрович крестился и шептал: «Господи, прости его, не ведает бо, что творит».

В семейной комнате напротив жила Анна Михайловна, бывшая учительница литературы. Её он ненавидел за то, что она не уходит в женское отделение после смерти мужа. За то, что впала в детство. Она теперь везде носила с собой потрёпанную куклу в розовом платье — Лизоньку. Разговаривала с ней, кормила с ложечки, укладывала спать. Силин терпеть её не мог: «Идиотка старая, с куклой таскается».

Потом заметил, что Анна Михайловна — единственная в интернате, кто никогда не плачет. Ведь у неё есть Лизонька.

Однажды он тайком подложил ей на тумбочку шоколадку. Анна Михайловна нашла, обрадовалась, дала кукле кусочек. Силин смотрел из коридора и шевелил губами, думая о чём-то своём.

А ещё с ними рядом жил слепой Гриша. Он не боялся Силина, ему было всё равно, что тот его ненавидит. Гриша садился рядом на кровать и говорил:

— Я тебя не вижу, Силин, значит, и не боюсь. А ты всё равно не туда смотришь, хоть и зрячий. Ничего не видишь.

Силин молчал, но Гришу не трогал никогда.

Два раза в неделю из женского отделения приходила библиотекарь Елена Михайловна. Силин знал, что она живёт в интернате на третьем этаже, но работает в библиотеке, и за это ненавидел её больше всех. За то, что читала старикам вслух и её все ждали. Читала короткие рассказы Чехова. Силин ворчал: «Бабы. Сопли. Любовь».

Но когда Елена Михайловна доходила до «Тоски» — про извозчика, которому некому рассказать об умершем сыне, — Силин замолкал и слушал. Иногда закрывал глаза и отворачивался к стене.

Юрковского переселили к Силину в конце лета. Петрович ушёл к новому старику — тот оказался однополчанином. Силин бушевал три дня. Он не давал согласия. Он привык к Петровичу.

Он кричал на Юрковского, тыкал в него палкой, плевался. Тот сидел на кровати, смотрел на эти конвульсии и улыбался. Широко. Добродушно. Силин заходился от этой улыбки. Юрковский улыбался и жалел его.

Ночью Силину приснился лишайник. Огромный, во всю стену. Серый, в коричневых разводах, он дышал. Силин стоял и не мог пошевелиться. Лишайник говорил голосом Веры: «Ты ничего не оставил. Ты призрак». Потом голос менялся — становился Надиным, детским: «Папа, я хочу, чтобы ты умер».

Силин хотел закричать — и не смог. Язык прирос к нёбу. Лишайник пополз на него — холодный, мокрый.

Он проснулся в липком поту.

Ночь. Тишина. Только вороны за окном перекликались — редко, зловеще. Сердце колотилось где-то в горле. Он попытался вдохнуть — не хватало воздуха.

Скрипнула кровать.

Юрковский встал. В темноте нашарил тумбочку, налил кружку воды. Подошёл к кровати Силина, нащупал плечо. Сухой тёплой ладонью потрогал лоб.

Силин хотел оттолкнуть, ударить. Не оттолкнул.

Юрковский взял его за руку. Сидел рядом — молча, тяжело дыша. Держал за руку, как ребёнка. Не отпускал, пока дыхание Силина не выровнялось. Тогда поправил одеяло, подоткнул со стороны спины. Вернулся на свою кровать.

Утром Силин долго смотрел на Юрковского. Тот чистил зубы порошком, выпятив губы, — домашний, смешной. Увидел, что за ним наблюдают, улыбнулся.

Силин буркнул:

— Чего лыбишься? Вчера… вода… спасибо.

Последнее слово он почти не произнёс. Но губы сложились правильно.

Юрковский кивнул. Отвернулся к окну. За окном орали вороны.

Силин лёг на спину, уставился в потолок. Подумал о лишайнике. О том, что Юрковский — такой же. Растёт на голом камне. Ничего не просит.

Мысль была слишком тёплой. Он прогнал её.

— Володька, — вдруг громко позвал Силин. Решился.

Юрковский повернул голову.

— Ты меня не слышишь, но я скажу. Слова эти… они во мне крутятся. — Силин нарисовал в воздухе спираль. — Мне нужно рассказать? Кому? Ты не слышишь. Больше некому.

Он помолчал.

— Я тут подумал… может, написать? Дочке. Наде. — Он помялся. — Или Вере. Боюсь, глупость выйдет. А может, и не глупость. Не знаю.

Юрковский сидел на кровати, сложив руки на коленях. Смотрел на старика.

— Ты не понимаешь, — сказал Силин. — И хорошо. Счастливый ты, Володька. Не слышишь ничего. А я слышу. Каждый день слышу. Как она дверью хлопнула. Как сказала: «Я больше не могу». Я слышу до сих пор. Слышу, слышу…

Он замолчал надолго.

— Я её люблю, — сказал он вдруг. — И дочку. Обеих. Я им не сказал. А теперь — поздно. Или не поздно? Как думаешь?

Юрковский не ответил.

Три дня Силин ходил по коридору, заглядывал в буфет, трогал ручки на стойке, вертел в руках тетради. Буфетчица Галя сначала терпела, потом не выдержала:

— Силин, вы купите уже что-нибудь или нет? Третий день ходите как привидение.

— Дай тетрадь, — сказал он хрипло. — И ручку. С запасным стержнем.

— Деньги-то есть?

Он выгреб из кармана пиджака мелочь, ссыпал на стойку. Галя пересчитала, вздохнула, положила перед ним тетрадь и ручку.

— Не хватает. Но ладно. Берите так.

Он забрал покупку, прижал к груди и пошёл в комнату. Отодвинул стол от стены, вытащил на середину, под люстру. Юрковский смотрел на него с кровати, но старик не обратил внимания. Он сел, открыл тетрадь, взял ручку. И замер.

С полчаса сидел неподвижно. Потом вывел первую букву, вторую. Рука дрожала, строчка уползала вверх. Он засопел, заслонил тетрадь локтем, хотя Юрковский и не собирался подглядывать.

— Не пишется, — сказал он вдруг громко. — Не пишется, сволочь!

Он швырнул ручку на стол, вскочил, опрокинув табурет. Юрковский вздрогнул, но продолжал сидеть.

— Чего смотришь? — заорал старик. — Чего смотришь, идиот? Улыбаться будешь?

Юрковский улыбнулся. Старик заметался по комнате, задел койку, стукнулся плечом о стену.

— Слово забыл, — сказал он уже тише. — Простое слово. Как написать-то? Вере сказать срочно. А как написать… — Он сел на кровать, обхватил голову руками. — Здравствуй. Вот. Здравствуй, Вера. А дальше? Дальше что?

Он встал, подошёл к столу, посмотрел на первую корявую букву. Схватил лист, смял, швырнул в угол. Потом снова сел, открыл новую страницу и начал сначала.

Так повторялось каждый день.

К вечеру он выдыхался. Ложился на кровать и молчал. Юрковский приносил стакан воды, ставил на тумбочку. Старик не благодарил, но и не ругался. Просто брал, пил, отдавал обратно.

Иногда, поздно вечером, когда Юрковский спал, Силин перечитывал написанное за день. Слёзы текли по щекам, падали на бумагу, размазывая строчки. Он не вытирал их. Сидел, смотрел на расплывающиеся буквы. А потом убирал лист в конверт и ложился.

Через неделю у него набралось три исписанных листа. Он свернул их вчетверо, сунул в конверт. На конверте написал адрес крупными, нетвёрдыми буквами:

Городецкая область, посёлок Городище, улица Лесная, дом 14. Силиной Вере Ивановне.

Письма он носил Елене Михайловне. Каждую пятницу, ровно в четыре, он появлялся в дверях библиотеки с конвертом в руке. Она уже привыкла.

— Опять? — спрашивала, откладывая книгу.

— Опять, — он клал конверт на стол. — Отправьте.

— Адрес тот же?

— Тот же.

Елена Михайловна смотрела на конверт, вздыхала. Она знала этот адрес. Дом на Лесной, четырнадцать, давно стоял заколоченный. Когда первое письмо вернулось со штемпелем, она навела справки: Вера Ивановна умерла года три назад, дочь переехала в областной центр. Куда именно — никто не знал. В интернат она не звонила и не приезжала.

Елена Михайловна складывала письма в папку. «Если кто-то приедет — отдам, — думала она. — А нет… ну что ж. Я не Господь Бог, чтобы воскрешать мёртвых».

Однажды Силин пришёл в библиотеку раньше обычного. Елена Михайловна удивилась.

— Что-то случилось, Николай Григорьевич?

— Письмо, — он положил конверт на стол. — Я тут подумал… то, прошлое, глупость написал. Вы его не отправляли ещё?

— Не отправляла, — призналась она.

— Хорошо. — Он помялся. — А это отправьте.

Он ушёл. Елена Михайловна разорвала конверт, достала лист.

Строки были выведены с таким усилием, что ручка местами прорывала бумагу.

Она сложила лист, положила в папку, к остальным.

В последнее письмо он вложил пожелтевшую фотографию.

— Это важное, — сказал Силин. — Отправьте обязательно.

— Хорошо, Николай Григорьевич.

Он ушёл. Елена Михайловна посмотрела на конверт, вздохнула и положила в папку.

На фотографии была девочка лет пяти. Она стояла, прижавшись к мужчине в пиджаке. Мужчина не улыбался, но рука его лежала на её плече, и пальцы были сжаты так, будто он боялся, что девочку отнимут.

Продолжение тут