За спиной⁠⁠

Тоска смертная.

Я сижу в зале провинциального ДК, щёлкаю пультом. Слайды на растянутом тканевом полотне лениво ползут вниз, сменяя один кадр другим… Интересно, о чем думают эти три с лишним сотни людей, уставившихся на меня из темноты? Что перед ними сумасшедший? Ловкий шарлатан? Или несчастный уродец, который двадцать лет просит о помощи, посредством объектива камеры?

Если последнее, то они опоздали. С одиннадцати лет я не прошу помощи. Да и на кой хрен она мне сдалась.

— Я готов ответить на пару вопросов, — говорю я в микрофон, делая стоп-кадр на последнем снимке.

Это самая свежая фотография из того, что я вообще готов показать публично. На нем ОНО подобралось ближе всего, ближе чем когда-либо. По крайней мере, так казалось зрителю. А публику надо держать в интриге.

На фотографии — карельский ельник, замшелые стволы и моя бывшая, Анна. Выглядывает из-за шершавой ели слева, кривит губы в фальшивой улыбке. Смотрю на нее, и под ложечкой мерзко посасывает — не от тоски по ней, нет. Женщины рядом со мной долго не задерживаются. Их быстро сдувает ветром: съемные квартиры, автографы всяких полоумных малолеток, слезливые интервью в районных пабликах и главное — невыносимая тоска. Каждый раз накатывющая душной волной, когда мне становится скучно.

Впрочем, зал смотрит вовсе не на Анну. Их сосредоточенный взгляд устремился в правую часть кадра. Туда, где из-за темных лап хвои торчит… ОНО. Прячется. Любит оно это дело. За двадцать лет научилось позировать почище любой инстаграмной шелупони.

— Скажите, вы знали, что тварь появится именно справа? Есть у неё какая-то систематичность? — вот первый смельчак уже подбежал к микрофону в центральном проходе.

— Никакой, — сухо отвечаю я. — При сьёмке этой фотографии я использовал десятисекундную задержку. Я выставил ракурс, подошёл к дереву. На экране ничего не было видно. Его вообще никогда не видно во время съемки. Ты замечаешь его, только когда файл уже записан на флешку. Так что я никогда не знаю, с какого бока оно вылезет.

Мужик кивает и плюхается на место. К микрофону уже протискивается следующий — мордатый хлыщ в очках, с ехидной ухмылочкой завсегдатая анонимных имиджборд:

— Вы утверждаете, что этот… арт-проект тянется с момента, как Вам исполнилось одиннадцати лет. Чем вдохновлялись изначально?

— Следующий вопрос, — перебиваю я, даже не дослушав до конца.

— Подождите, вы не ответили! Сливаетесь?

— Потому что это не вопрос, а провокация, — я смотрю очкарику прямо в глаза. — Это не «арт-проект». Я его так никогда и ни где не называл. Подобное названия я часто слышу от всяких диванных аналитиков. Следующий.

— Имею право спросить! У нас встреча в формате открытого диалога!

— Открытый диалог у вас дома на кухне, любезный. А здесь — моя авторская встреча. И ваше право находиться в этом зале заканчивается ровно тогда, когда я щёлкну пальцами. Охрана на входе не просто так зарплату получает. На выход.

Зал сдержанно загудел, кто-то жиденько захлопал. Два хмурых чоповца в черных куртках молча взяли очкарика под локти и поволокли по проходу. Тот дернулся, злобно зыркнул на меня и исчез за тяжёлыми дубовыми дверями.

— Прошу прощения, — я шумно втягиваю спёртый воздух. — Продолжим.

К стойке робко подходит девчонка. Смуглая, худенькая, глаза навыкате, пальцы судорожно вцепились в ремешок сумки из кожзама.

— Здравствуйте… Вы только не подумайте, господин Казанцев, я без претензий. Но ведь сейчас нейросети и не на такое способны. Почему мы должны вам верить?

Я криво усмехаюсь:

— Хороший вопрос. Единственно верный. Не должны. Я бы и сам не поверил, не живи я с этой тварью последние двадцать лет. С одиннадцати лет на каждом моем снимке, где есть я, за спиной маячит это существо. Ни один эксперт, ни один технарь мне ничего так и не смог объяснить. Так что решайте сами: верить или считать меня психом с манией величия.

Она не уходит. Переминается с ноги на ногу, а взгляд то и дело соскальзывает вбок — на кирпичную стену с пожарным щитом.

— А вы… встречали кого-то с таким же? С похожим случаем?

— Со случаем или со свидетелями? — щурюсь я. — Это две большие разницы.

— Я понимаю разницу, — тихо роняет она.

— Ну… попадались кадры. Лет пять назад один дед отчаянно пытался доказать, что я у него идею украл. Может, слышали о таком — Август Рымский?

По рядам пробежал легкий холодок. Фамилию помнили. Десять лет назад фамилия Рымского гремела во всех криминальным хрониках страны: то ли сектант, то ли маньяк-потрошитель, которого в итоге признали невменяемым и закатали на вечную принудиловку в закрытый спецдиспансер под Костромой.

— Вижу, помните, — усмехаюсь я. — Вот он тоже заливал, будто видит сущностей. Правда, в отличие от меня, доказательств у деда не было. Одни расчлененные трупы. Большинство тех, кто появляется, — обычные городские сумасшедшие, жаждущие славы.

Девушка медленно достает из кармана телефон. Но наводит объектив не на меня, ни на себя. Она нажимает на контроллер камеры, целясь в ту самую кирпичную стену с щитом. Раз. Другой.

Скуку тут же как рукой снимает. В груди знакомо, сладко ёкает.

— Что там у вас? — спрашиваю я в микрофон.

Она вздрагивает, её смуглое лицо моментально сереет, будто присыпанное золой. Она прячет мобильник, пятится от микрофона, словно наступила на гадюку, и почти бегом бросается к выходу.

***

— Вы утверждаете, что эта… сущность преследует вас со дня катастрофы? — ведущая утреннего регионального эфира старательно таращит густо подведенные глазки. Молодая, крашеная, несёт от неё удушливым ландышем.

— Не катастрофы, — терпеливо поправляю я, глядя в чёрный зрачок телекамеры. — Август Рымский убил мою семью.

— Но его вина так и не была доказана, суд признал его невменяемым. Он ведь утверждал, что за вашей машиной кто-то следовал… прямо по обочине. Тени, которых не видят остальные люди. Очень похоже на ваши рассказы, Алексей.

— Рымский преследовал нас от самой Твери, — спокойным, почти убаюкивающим голосом, отвечаю я. Годами отточенной интонацией. — Камеры на заправках зафиксировали его машину. На пустынном участке трассы он нас подрезал… А потом моих родителей и сестру резали у меня на глазах.

Ведущая судорожно сглатывает.

— Почему вы? Почему он выбрал именно вас?

— Врачи считают — из зависти. У меня была хорошая, счастливая семья. Психопаты стараются уничтожить то, чего лишены сами.

— Кстати, о близких… Ваша невеста, Анна, не появляется в соцсетях уже полгода. В комментариях пишут…

Договорить она не успевает. В студию, наплевав на горящую плашку прямого эфира, влетает редакторша. Лицо белое как мел, тычет пальцем в планшет и сбивчиво что-то шепчет ведущей на ухо.

— Что стряслось? — лениво интересуюсь я.

Ведущая медленно поворачивается ко мне, губы у неё мелко подрагивают:

— Рымский… Он сбежал. Сегодня ранным утром. Задушил двух санитаров и сбежал через котельную.

Я пару секунд молчу, разглядывая собственные ногти.

— Эфир окончен, — говорю я и поднимаюсь с кресла.

***

— Алексей, стойте! Да подождите же!

Я выхожу из стеклянных дверей гостиницы, на ходу натягивая капюшон. С набережной дует сильный ветер, швыряет в лицо злую, колючую крупу. Рука машинально скользит под полу пальто, где в кобуре привычно давит на рёбра палёный «Макаров» — полезная привычка, оставшаяся с первых гастролей. В любом областном центре через нужных людей можно достать ствол, если не жмотить деньги.

Она догоняет меня у чугунной ограды. Та самая девчонка из зала.

— Не нужно нервничать, — выдыхает она, заметив, как напряглась моя рука под пальто. Она поднимает вверх пустые ладони: — Я одна. Я от «Ская». Нам надо поговорить. Только ради бога, не здесь. Они не любят, когда вокруг много людей. Они начинают злиться.

— Кто — они?

— Саваны, — не таясь отвечает она, и по моему затылку тут же прокатывается сухой электрический разряд.

Это слово бьёт током. Саван. Погребальное тряпье. Пустая мёртвая оболочка.

— В машину, — говорю я, кивая на черный «мерседес» у бровки, за рулём которого сидит штатный водитель. — Дорогу покажешь.

***

Мы тащимся к старому речному порту. Ржавые скелеты портальных кранов царапают низкое свинцовое брюхо неба, под колесами хрустит битый кирпич и смерзшаяся мазутная грязь. Глушь образцовая — сюда даже патрули ППС не заглядывают.

Внутри полуразрушенного цеха воняет сырой штукатуркой и голубиным помётом. В дальнем пролёте, вокруг старой железной бочки с тлеющим мусором, греются четверо.

— Это Алексей, — говорит Алина, переступая через разбитую бутылку.

Присутствующие поворачиваются к нам. Публика колоритная. Здоровенный лоб с синими от наколок кистями — Борис. Нервная девица с татарскими скулами и стрижкой под ноль — Ника; сидит на ящике и монотонно щёлкает выкидным ножом. Рыжий тощий парень с безумным взглядом — Тарас; он ни разу попытался двинуться. Замерев и уставившись куда-то под потолочные балки. И крашеная блондинка Люда с огромной пышной грудью и приклеенной улыбкой дебилки.

— Где Скай? — спрашивает Алина.

— Вышел, — глухо басит Борис. — Сказал, задыхается. Дышать ему нечем.

— Нечем? — я усмехаюсь, оглядывая ангар размером с футбольное поле. — Клаустрофобией страдает?

— Глаз у него слишком зоркий, — неожиданно отзывается Тарас, но не поворачивает в нашу сторону голову. — Они сюда набились, как сельди в бочку. Отрезанные. Те, чьи носители умерли. Есть хотят, вот и толкутся.

Из боковой каморки выходит мужик лет сорока пяти. На нём потертая кожанка, аккуратная шкиперская бородка, цепкий, холодный взгляд матёрого каталы.

— Казанцев, — он протягивает сухую узкую ладонь. — Я Скай. По паспорту Константин. Слежу за твоими «выставками». С самого первого вброса их в сеть.

— И зачем этот слёт юных натуралистов, Константин? У меня через два часа рейс.

— Затем, Лёша, что мы пытаемся выжить, — Скай подходит ближе, заглядывая мне в глаза. — Все, кто здесь собрались, видят их с детства. С одиннадцати-двенадцати лет. Каждый по-своему. Ника видит чужих Саванов на чужих снимках. Боря видит своего, но только если тот будет за спиной другого человека. Люда видит всех без разбора. А я… я ощущаю их материально. Постоянно. Без всяких камер, зеркал и матриц.

— И что это за дрянь? — я щёлкаю зажигалкой, прикрывая огонёк ладонью.

— Паразиты. Наросты на сознании. Мы до конца не знаем. Но в одном точно уверены — они намертво привязаны к человеку. Ко всем, кроме одного ублюдка. У Рымского своего Савана нет. Зато он научился ими управлять. Натравливать чужих.

Скай замолкает, ловя мою реакцию.

— Твою семью не Рымский убил, Лёша. Он лишь приказал Савану твоего отца направить машину под встречный лесовоз. Тебя выбросило через лобовое стекло в сугроб. Ни царапины, ни перелома. Знаешь почему?

Я молчу. Горький дым привычно дерёт горло.

— Твой Саван защитил тебя, — тихо, почти шёпотом сказал Скай. — Он у тебя особенный. Он питается другими Саванами. А когда их нет рядом — переходит на плоть.

В этот момент железная дверь цеха со скрипом распахивается. На пороге возникает мой водила:

— Алексей Викторович, вы долго? Время поджимает, а связи тут совсем нет…

— НАЗАД, ПАДЛА! — истошно визжит Тарас, срываясь с места. — ОНИ ЗДЕСЬ!

В ту же секунду водителя будто засасывает в невидимую пасть гигантской дробилки. Воздух вокруг него плывет, искажается, как над раскаленной плитой. Сначала с треском в мелкие клочья разлетается его дубленка. Следом летят куски мяса и лоскуты кожи, обнажая влажно блеснувшие белые ребра. Мужик даже крикнуть не успевает — захлебывается собственной кровью, пока его скручивает винтом, выворачивая костями наружу и с силой размазывает по бетонному полу.

— ВРАССЫПНУЮ! — хрипит Скай, выхватывая ствол.

Тарас на карачках несётся к пролому в стене. Ника с Людой срываются следом. Борис прёт напролом, сметая плечом штабеля ящиков.

Я же стою на месте.

Вокруг сгущается плотный холод. В ушах гудит, будто я стою рядом с трансформаторной будкой. Невидимая тяжелая ладонь с силой упирается мне между лопаток. Раз. Другой. Затем резкая, знакомая боль в правом ухе — словно кто-то цепко взял за хрящ и настойчиво тянет к выходу.

— Да иду я, иду, — бормочу я себе под нос и не торопясь шагаю к воротам.

Снаружи уже гудят моторы. Алина притормаживает рядом на разбитой «девятке», с переднего сиденья сквозь опущенное стекло орёт Скай:

— Свяжемся по левым номерам! Канал в телеге — «Саван»! Не суйся в людные места!

Машина с пробуксовкой уходит в серую хмарь. Я спокойно подхожу к «мерседесу». Ключи сиротливо торчат в замке зажигания — бедолага-водитель даже не удосужился их вынуть. Сажусь в теплое кожаное кресло, стираю с щеки, ещё не успевшую остыть, чужую каплю крови и с удовольствием улыбаюсь своему отражению в зеркале.

Ну наконец-то. Тоска совсем отступила.

***

Три недели я безвылазно просидел в закрытом коттеджном посёлке под Истрой. После бойни на закрытом банкете в Самаре тур пришлось окончательно свернуть — там прямо посреди фуршета на куски разорвало шестерых гостей. К тому же я узнал, что беднягу Тараса нашли в уборной со свернутой на бок головой. Менты рыли землю носом, но ко мне не подкопаешься: на камерах наблюдения я спокойно стоял у колонны и сквозь трубочку цедил из стакана сок.

В полночный час на чистую симку раздается звонок.

— Зачем ты прячешься, Алёшенька? — шипит из трубки мерзкий голос Августа Рымского.

— Я не прячусь, дедуля. Я на больничном.

— Ты такой же, как я, — злобно шелестит голос старика. — Той же породы. Брось ты этих недоумков. Твой Саван… он слишком голоден. Он же не только этой падалью питается, он ведь и тебя самого пожирает. Давай я сниму его. Отвяжу.

— Пошел на хер, Август, — ласково говорю я и с размаху швыряю телефон в гранитную столешницу.

Выхожу в коридор, щёлкаю выключателем в ванной — и едва не наступаю на вытянутые ноги Люды.

Она сидит прямо на полу, привалившись к стиральной машинке. Бледная, взлохмаченная, в грязном растянутом свитере.

— Как ты сюда просочилась, дура? — хмурюсь я.

— Дверь открыта была, — тихо хихикает она. Зрачки расширены во всю радужку, глаза чёрные, пустые. — Твой Саван пустил. Он хороший… Август за тобой явился, Алешёнька. Он обещал, что больно больше не будет.

Она распахивает ворот свитера. Вся грудь, ключицы, живот исполосованы белесыми рваными рубцами — глубокими, неровными, будто её драли собачьими когтями.

— Мой вот заставляет меня резаться, если я не щелкаю затвором ствола, — шепчет Люда. — А твой… твой сытый. Август сказал, твой Саван обожает парное мясо.

Из гостиной доносится треск высаженной двери и короткий сухой хлопок.

— А вот и гости, — Люда оскаливается, пальцы с чёрными обломанными ногтями скрючиваются, и она с визгом бросается мне в лицо.

Она успевает полоснуть меня по щеке, но в следующую секунду невидимая рука сгребает её за шкирку и со всего маху впечатывает спиной в кафельный умывальник.

Раздается смачный, сочный хруст ломаемого позвоночника — будто кочан капусты разрубили топором. Люда бесформенным мешком сползает на коврик, пуская изо рта густую темную жижу.

— Тварь, — я сплевываю соленую кровь и выхожу в зал.

Там уже всё стихло. Двое наемников из поселковой охраны причудливыми ошмётками свисают с люстры и карнизов. Посреди комнаты стоит Август Рымский. Высохший, горбатый, в засаленной больничной пижаме поверх которой надет тёплый свитер.

— Ну здравствуй, Алёша, — говорит он, уставившись на меня воспаленными жёлтыми белками. — Отзови его. Прикажи ему сесть на цепь.

— Думаешь, он меня слушает? — я медленно вытягиваю из кармана «Макаров».

— Он делает только то, чего ты хочешь втайне от себя, мразь! — срывается на крик Рымский, и воздух вокруг него начинает сильно вибрировать. — Ты с одиннадцати лет скармливаешь ему живых людей! Ты и родителей своих в жертву принёс лишь потому, что они тебя хотели в спецшколу сдать! Ты девку свою в карельском лесу ему скормил! Ты…

Я не даю ему договорить. Вскидываю руку и дважды всаживаю ему пули в грудь.

Рымский оседает на колени, судорожно зажимая дымящиеся дыры в тряпье. Кровь толчками хлещет сквозь старческие пальцы, пачкая дубовый паркет.

— Зачем?.. — хрипит он, заваливаясь набок. — Мы вместе могли… изучить их… подчинить…

— Слишком много треплешься, дед, — вздыхаю я. — И пол мне весь испоганил.

***

— Мы больше не увидимся, Алексей, — голос Ская в трубке дрожит от сильного страха.

— Ты чего задергался, Костя? Мы же вроде сработались. Рымский сдох, я сам лично его зарыл за домом.

— Ты намного хуже Рымского, Казанцев. Он просто сумасшедшим ублюдком был. А ты… ты эту тварь с самого детства прикармливаешь. Все эти трупы вокруг тебя — это не от страха и безысходности. Ты охотник! Алина уже подняла старые ментовские архивы. Борис уже за границей. Тебе нас не достать. Не смей нас искать.

Короткие гудки.

Я бросаю мобильник на стол. На правое плечо опускается знакомая, холодная тяжесть. Невидимый палец настойчиво толкает меня к двери.

— Погоди ты, — говорю я в пустоту прихожей. — Дай куртку накину.

Оно дергает сильнее. В углу кухни с треском вспыхивает тюлевая занавеска — просто так, от нетерпения.

— Ладно, ладно. Поехали. Твоя взяла.

***

Облезлая двухэтажка на окраине Твери. Тёмный двор, повсюду запорошенный мокрым снегом бурьян, скрипучие ржавые качели на детской площадке.

На втором этаже я негромко стучу в обитую рваным дерматином дверь.

— Алина, открывай. Давай поговорим по-человечески.

— Пошёл вон! — доносится из-за двери сиплый, сдавленный крик. — Я полицию вызвала! Они уже подъезжают!

— Ну зачем ты так? Я же со всей душой. Скай трубку не берёт, Боря смылся. Нам же держаться вместе надо, разве нет?

— Ты их убил! Всех убил! На банкете, в цеху… Ты всё специально! Скай всё мне рассказал про твою семью…

Я вздыхаю, прижимаясь лбом к холодному дверному косяку:

— Ну зачем ты слушаешь этого придурка? Какая разница, специально или нет? Главное ведь — результат. Мне просто было скучно, Алина. Ты даже не представляешь, какая это пытка — жить, когда вокруг всё такое тусклое, медленное, бессмысленное. А когда оно приходит… мир хоть на пару минут становится настоящим. Таким ярким.

За дверью слышны судорожные, захлебывающиеся всхлипы.

В конце улицы начинает протяжно выть патрульная сирена.

— Ну вот, — с укором говорю я. — Опять лишний шум. А я ведь просто хотел дружить.

На плечо ложится тяжёлая, огромная лапа. Тройной, нетерпеливый толчок.

— Иди уже, — шепчу я. — Только огня не нужно.

Дверь вбивает внутрь квартиры вместе с коробкой и кусками крошащегося бетона. Дикий женский визг обрывается на самом своём пике. Звон выбитого стекла — и изломанное тело Алины, словно тряпичная кукла, вылетает со второго этажа прямо на дворовую клумбу.

Я не спеша спускаюсь по лестнице, выхожу из тёмного подъезда, растерянно хватаюсь за голову и кричу в сторону редких окон:

— Женщина! Господи, держитесь, я сейчас скорую вызову!

Получится отличный ракурс для видеорегистратора подлетающего «уазика». Я — напуганный очевидец, стою далеко от тела. Чистая работа. Как, впрочем, и всегда.

***

В камере изолятора пахнет хлоркой и мочой.

Я сижу на жёстких нарах, закинув ногу на ногу. Мои адвокаты уже выехали. Никаких прямых улик против меня нет. К завтрашнему вечеру я выйду под подписку.

Вдруг в правый локоть упирается холодный, требовательный тычок.

Я перевожу взгляд через коридор, на соседнюю камеру. Там на лавке сидит какой-то здоровенный жлоб. Спит, уронив сальную башку на грудь.

Решётка моей двери едва слышно звенит мелкой дрожью.

— Ну куда ты опять? — шепчу я с тихой укоризной, чувствуя, как по шее и плечам растекается сладкий холод. — Мы же только что поужинали.

Легкий, заискивающий щипок за мочку правого уха.

Я усмехаюсь, прикрываю глаза и откидываюсь на холодную стену:

— Ну ладно, ладно… Иди, разомнись. Ты же знаешь, я так и не научился тебе отказывать.

Не прошло и нескольких секунд, как из соседней камеры донёсся первый, захлебнувшийся в ужасе крик.