За секунду до...
За секунду до.
Это был обычный рабочий день. Встали рано утром. На улице было ещё совсем темно, в бунгало, где мы жили, было довольно прохладно, да к тому же абсолютно темно и подозрительно тихо. Опять вчера ночью генератор не заправили, а когда все уснули, он заглох, и вырубилась «автономка», поэтому сейчас такой морозильник. Ну что за люди: вроде все взрослые, а ведут себя порой как дети.
Достав руку из под спальника, я сразу ощутил холод. «Блин, как холодно! И как теперь вылезать из тёплого спальника?» А вылезать нужно: скоро выезжать, да и естественная физическая потребность тоже гнала на улицу.
На улице оказалось намного хуже, чем в «бунгало». Кромешная темень, ветер и дождь. Пока нашёл канистру с бензином, пока залил генератор, промок насквозь, а он ещё и отказался заводиться с первого раза. Пока запустил — сон как рукой сняло. На обратном пути поскользнулся и наступил в лужу. «М да, денёк, конечно, что надо». Ну, для нашей работы это на самом деле самая лучшая погода, поскольку всякая «дрянь» практически не летает.
Зайдя обратно в бунгало, я обнаружил рабочую суету: на плитке начинал шипеть чайник. «Лис» в бушлате, трусах и тапках уже нарезал бутерброды, «Станок» лениво ковырялся в своём рюкзаке.
«Ну что вы, охламоны, пролюбили генчик — теперь мёрзнете!» — на мой выпад никто не ответил. «Лис» обернулся, увидел меня, промокшего, и лишь передёрнул плечами. Конечно, они то ещё не проснулись: им не пришлось под дождём уговаривать генератор завестись.
Через пару минут по всему жилому помещению уже стоял изумительный запах свежезаваренного кофе. «Станок», конечно, маньяк: где бы он ни был, у него всегда в запасе есть вкусный кофе и все приспособы для его правильного приготовления. После первого глотка кофе лица сразу посветлели, и пошло обсуждение стоящей перед нами задачи. Всё было отработано уже десятки раз, и какого то особого волнения не было. Задача — выдвинуться по маршруту с продовольствием, доехать до нужной точки, разгрузиться и назад на полном газу, вот и всё.
Сегодня выезжали на старом уазике, который давно должен быть на помойке. Но «ремочи» неустанно воскрешают его из мёртвых и не дают уйти ему на покой — садисты, одним словом.
Поехали вдвоём: я на пассажирском сидении, а «Лис» за рулём. Он, как всегда, перед тем как сесть за руль, погладил уазик по капоту и что то тихо пробормотал. У каждого тут есть свои странности, но, поскольку мы уже не первый год вместе, привыкли к странностям друг друга.
«Лис» посмотрел на меня, я ему кивнул. Это был молчаливый диалог: «Ну что, погнали?» — «Погнали, конечно». «Станок» молча поднял сжатый кулак в знак: «Давайте, братцы, аккуратней». Я поднял руку в ответ. Это наш ритуал поддержки друг друга.
Уазик зарычал двигателем и сразу рванул с места. Я схватился за ручку, чтобы не вывалиться из машины: двери мы сняли, а ремней безопасности тут и не было никогда.
Дорога была вся разбита «в кашу». Уазик натужно рычал, но всё же ехал. Тут совсем немного до асфальта — метров триста, но их нужно ещё преодолеть. В хорошую погоду мы тут пролетаем меньше чем за минуту. И не потому, что любим погонять: просто тут могут быть дроны противника, а еле ползущая машина — прямо идеальная мишень для них. А сейчас, когда мы ползём со скоростью черепахи, где то глубоко в душе начинает образовываться волнение.
Я крутил головой изо всех сил, на все триста шестьдесят градусов — да так, что какая нибудь сова позавидует. Дождь с ветром хлестали в лицо, но я этого практически не замечал: адреналин уже начал поступать в кровь.
Вдруг — резкий удар. Всё, нормальная дорога. Нормальная — это я, конечно, преувеличил: на ней полно ям от разрывов, остовов сгоревшей техники и прочего хлама. Но она намного лучше просёлочной. Можно немного выдохнуть: тут хотя бы скорость будет поприличнее. Гарантии это, конечно, не даёт, надежда на дождь больше, чем на скорость автомобиля, но морально как то спокойнее становится.
Двигатель заревел ещё громче, и мы помчались. Ветер стал хлестать по глазам, и пришлось прищуриться: очки в такую погоду не наденешь — тут же зальёт дождём.
Минут пять всё было хорошо, и тут в темноте, в свете фар, примерно на высоте фонарного столба, мелькнул светлый силуэт. Я только успел крикнуть: «Лис, дроооон!», но было уже поздно: он пикировал прямо в нас. И до удара оставалось около секунды…
Тут время для меня остановилось, а в следующий миг я увидел всю происходящую картину со стороны — как в каком нибудь американском фильме. Причём всё настолько чётко было видно, что можно было рассмотреть мешки под глазами. Моё лицо — мокрое и заляпанное грязью, с открытым ртом; «Лис», вцепившись в руль двумя руками, злобно оскалился; капли дождя застыли в воздухе. Рядом раздался спокойный тихий голос: «Ну, снова здравствуй!»
Это была смерть. Та самая, с которой мы давно знакомы. Она стояла рядом, не задевая застывших в воздухе капель дождя, и смотрела на меня почти ласково — как старый знакомый, который зашёл выпить чаю, а не забрать душу…
— Опять ты, — сказал я. Даже не удивившись её появлению.
— Опять я, — подтвердила она. Разве так ты бы хотел закончить свой путь— спросила она меня?
— Да нет, если честно, — выдохнул я, хотя говорить не хотелось: слова будто застревали в горле, а в груди всё сжималось от этой неестественной тишины. — Вообще не так.
— Вот и я думаю, — спокойно кивнула она, будто мы обсуждали не мою смерть, а прогноз погоды. — Ты ведь столько раз мимо меня проходил, столько раз успевал нырнуть, пригнуться, свернуть… Будто специально тренировался не умирать. И сейчас тоже не время.
Я покосился на «Лиса». Он всё так же вцепился в руль, лицо — каменная маска, только жилы на шее вздулись. В этой застывшей секунде он казался не человеком, а изваянием, высеченным из напряжения и упрямства.
— Он вообще ни при чём, — вдруг вырвалось у меня. — Это я крутил головой, я заметил дрон последним, я крикнул… Пусть он едет дальше. Пусть выберется.
Смерть чуть склонила голову, будто прислушиваясь не к словам, а к тому, что за ними прячется.
— Ты всегда так, — тихо сказала она. — Сначала думаешь про других. Про «Лиса», про «Станка», про тех, кто ждёт дома. А про себя — в последнюю очередь. Знаешь, сколько таких, как ты, я встречала? Тех, кто даже в эту самую секунду, когда всё кончается, шепчет: «Только пусть остальные будут целы».
— Ну а что ещё делать? — пожал я плечами, и даже этот простой жест дался странно, будто тело не до конца слушалось в этой застывшей реальности. — Мы же команда. Если кто-то и должен остаться здесь, пусть это будет не он. У него жена, дочка… Он каждую фотку в телефоне пересматривает, когда думает, что никто не видит.
— А у тебя? — негромко спросила она. — У тебя ведь тоже есть кто-то, кто ждёт. Кто не спит ночами и смотрит на телефон, будто он может рассказать больше, чем сообщения.
Я помолчал. Перед глазами вдруг всплыло лицо — не чёткое, как на фото, а живое, с морщинкой между бровей, когда она хмурилась, пытаясь казаться строгой, а сама просто боялась, что я не вернусь.
— Есть, — наконец признался я. — И я… я правда не хочу, чтобы она однажды получила тот самый конверт. Не хочу, чтобы ей пришлось учиться жить с этой пустотой.
— Тогда не давай ей этого шанса, — сказала Смерть уже не ласково, а твёрдо, без жалости, но и без жестокости — как старший брат, который слишком много раз видел, как молодые балбесы ломаются от собственной храбрости. — Ты не должен жертвовать собой, чтобы кому-то стало легче. Твоя задача — вернуться. Не ради медалей, не ради красивых слов. Ради того, чтобы просто сесть с ней за стол, налить чаю, рассказать про дурацкий день, когда генератор не заводился, а кофе всё равно получился отличным. Ради этих самых обычных вещей, которые сейчас кажутся мелочью, а потом становятся всем.
Я снова посмотрел на «Лиса». В застывших каплях дождя его лицо было изборождено усталостью, грязью и той самой упрямой решимостью, которая не даёт сдаваться даже тогда, когда сил уже нет.
— Но если я сейчас вернусь туда, — прошептал я, — если снова стану собой в этой машине… я не знаю, успеем ли мы. Может, эта секунда — всё, что у нас есть.
— Эта секунда — твоя, — твёрдо сказала Смерть. — Не для того, чтобы стоять здесь и разговаривать со мной. А чтобы сделать то, ради чего ты столько раз выживал. Просто пригнись.
Она шагнула чуть назад, и в этом движении было что-то окончательное — не прощание, а разрешение вернуться.
— Иди, — тихо добавила она. — Сейчас самое время жить.
Мир снова дрогнул. Капли сорвались с места, воздух ударил в лицо ледяной волной, рев двигателя обрушился всей своей тяжестью.
— ВНИЗ! — заорал я, уже не думая, не взвешивая, а просто отдавая приказ собственному телу двигаться.
«Лис» рванул руль, одновременно прижимаясь к сиденью и вжимая голову в плечи. Уазик, взвыв всеми своими уставшими поршнями, резко ушёл в сторону, и в ту же секунду воздух разорвал свист — дрон пронёсся там, где только что была моя голова, и ушёл дальше, чтобы врезаться во что-то позади нас. Грохот взрыва больно ударил по ушам, машину качнуло ударной волной, по кузову застучали осколки, но «Лис» удержал управление, выровнял траекторию, и мы понеслись дальше — сквозь дождь, сквозь грязь, сквозь всё, что пыталось нас остановить.
Несколько минут мы ехали молча. Только двигатель выл, да дождь барабанил по металлу, будто пытался что-то сказать. Наконец «Лис», не поворачивая головы, хрипло спросил:
— Что это было? Ты будто увидел самого дьявола.
— Почти, — усмехнулся я, чувствуя, как адреналин начинает отступать, оставляя после себя странную, почти приятную усталость. — Но сегодня он решил, что мы ещё не готовы.
«Лис» коротко хмыкнул — то ли не поверил, то ли решил не спрашивать лишнего. В нашем деле чем меньше знаешь, тем крепче спишь.
А я сидел, вцепившись в ручку, и думал о том, что сказала Смерть. Не про героизм, не про подвиги, а про обычный вечер, про чашку чая, про то, что нужно просто вернуться. И впервые за долгое время эта мысль не казалась далёкой и недостижимой. Она была здесь, в этой мокрой кабине, в рёве мотора, в том, как «Лис» уверенно держал руль.
Дождь всё хлестал в лицо, смывая грязь и усталость, и в этом было что-то правильное. Мы ехали. Мы были живы. И этого пока было достаточно.

