Этот жуткий мир. Часть 4⁠⁠

Этот жуткий мир. Часть 1

Этот жуткий мир. Часть 2

Этот жуткий мир. Часть 3

Примечание:

Все события вымышлены. Совпадения случайны.

***

День отъезда. Тот самый день, который Макс и ждал, и гнал от себя, потому что всякое движение теперь было сопряжено с риском, а неподвижность - с медленной, верной гибелью. Он подбежал к машине - старой, пыльной, стоявшей у обочины с тем сиротливым видом, какой бывает у вещей, брошенных в спешке, - и, не медля ни секунды, ударил кирпичом по стеклу. Стекло брызнуло осколками, осыпалось внутрь, и в этом звуке - резком, неприятном, но почти будничном - было что-то до жути привычное. Он сел внутрь, смахнул осколки с сиденья и склонился над проводами под рулём. Пальцы его двигались быстро, с той механической, почти бессознательной сноровкой, которая приходит только тогда, когда от неё зависит жизнь. Соединил. Двигатель заурчал. Он нажал на газ и поехал.

В следующем кадре машина уже подъезжала к дому - их дому. Сгоревший остов соседского жилища всё так же чернел справа, обугленный, мёртвый, как памятник тому дню, что расколол их жизнь на «до» и «после». Макс выскочил из машины, даже не заглушив двигатель, и забежал во двор. Семья уже сидела на пороге - все с сумками, все готовые, все с теми бледными, напряжёнными лицами, на которых ожидание написало свой неутешительный текст.

- Грузитесь в машину. Быстрее! - бросил он и, не дожидаясь ответа, нырнул в дом.

В зале, где ещё не выветрился запах гари, он откинул пакеты, сваленные у стола, опустился на колени и поддел одну из деревянных досок пола. За ней чернел тайник. Автомат - со сложенным прикладом, холодный, тяжёлый, вобравший в себя всю жестокую необходимость этого мира. Рядом - магазин. Макс оторвал ещё несколько досок, чтобы достать всё без помех, сунул оружие в свой рюкзак, стоявший тут же, у стола, и побежал к выходу. Задержался лишь на мгновение - чтобы повесить замок на дверь. Абсурдный, почти бессмысленный жест. Но в нём было что-то человеческое, что-то из прежней жизни, где дом запирали, уходя в магазин, а не покидая навсегда.

Он выбежал из двора, сел в машину и, обернувшись к матери, сидевшей на переднем сиденье, протянул ей рюкзак.

- Держи.

Света взяла. Тяжесть автомата, скрытого внутри, была ей непривычна, но она ничего не сказала - только прижала рюкзак к груди, как прижимают ребёнка. Макс развернулся и поехал. Вокруг творилось что-то невообразимое: улицы, ещё недавно сонные и пустынные, теперь кишели машинами, людьми, повозками - всё двигалось, суетилось, кричало, дышало той особой, предсмертной паникой, которая охватывает муравейник, когда на него наступили. Они проехали мимо знака - «с. Большое-Солдатское», - и Макс не повернул головы. Он знал это название слишком хорошо. Знал с тех пор, как научился читать. Проехали перекрёсток, ушли прямо, потом ещё один знак: «Ржава 17». Дорога уводила их прочь.

Макс припарковался у дома бабушки - старого, покосившегося, но ещё крепкого, - и поставил машину на ручник.

- Катя, пойдём, поможешь мне.

Они побежали во двор, в дом, и Макс крикнул с порога - громко, почти отчаянно:

- Ба!

В комнате, на кровати, сидела бабушка - шестидесяти семи лет, в стареньком халате, с кроссвордом, разложенным на стуле. Она подняла глаза, и лицо её, изрезанное морщинами, осветилось той особенной, тихой радостью, какая бывает только у стариков при виде внуков.

- Привет, - сказала она и, чуть удивлённо, прибавила: - Почему не позвонили, что приедете?

Макс не ответил. Не до того было.

- Катя, собери вещи, - бросил он сестре, и та метнулась к шкафу. - Объясню по дороге, ба. Нам нужно ехать.

Бабушка ничего не спросила. Только посмотрела на него долгим, всё понимающим взглядом и отложила кроссворд.

***

Две недели спустя. Курск. Макс ехал в автобусе. Кадр брал его спереди, и в этом кадре он выглядел старше своих семнадцати лет - куда старше, не по годам, а по той безжалостной бухгалтерии, которую ведёт душа, складывая пережитое в морщины. На сиденьях перед ним две женщины разговаривали.

- Достали уже эти беженцы, - говорила одна, лет сорока, с тем особым, самодовольным выражением лица, какое бывает у людей, чья жизнь ещё не треснула. - Для чего они вообще сюда приехали, отбирать работу у коренных? Курск не резиновый.

Вторая сидела и кивала - молча, равнодушно, как кивают люди, которым, в сущности, всё равно, но приятно ощутить себя в большинстве. Макса злили её слова. Злили до дрожи, до сжатых челюстей, до той глухой, горячей волны, что поднимается откуда-то из живота. Но он промолчал. Стиснул зубы и промолчал. Война научила его молчать - даже тогда, когда молчать невыносимо.

***

Четыре дня спустя. Ночь. Макс сидел на лавочке у подъезда и курил. Дым, сизый и горький, поднимался в чёрное небо, где не было звёзд - только бесконечная, глухая мгла. И вдруг - резко, без предупреждения - на всей улице погас свет. Фонари моргнули и умерли. Окна домов потемнели разом, точно сама жизнь вытекла из города. Кадр пробежал по улицам: везде, одна за другой, они погружались в темноту, и наконец кадр взмыл вверх, показывая город сверху - полностью, до последнего огонька, лишённый электричества.

- Пиздец, - выдохнул Макс. И в этом слове, грубом, коротком, было больше молитвы, чем в иных пространных богословиях.

***

Три дня спустя. Вечер. Макс гулял по городу - бесцельно, как гуляют люди, которым некуда идти и незачем оставаться на месте. И вдруг - где-то в километре впереди - в торговый центр что-то влетело. Свист, тот самый, ни с чем не сравнимый, - и грохот. Взрыв. Макс был ошарашен; на мгновение перед глазами встал тот день, тот дом, тот дождь из стекла. Но ноги уже несли его вперёд - туда, к горящему зданию. Подбежав, он увидел: торговый центр горел. Пламя вырывалось из окон, и было в этом зрелище что-то до того знакомое, до того уже виденное, что ему показалось, будто время пошло по кругу.

***

Ночь. Макс шёл домой. По левую руку чернел лес - густой, молчаливый, полный той особой, насторожённой тишины, какая бывает только в лесах, видевших слишком много. На улице было очень темно. Фонари не горели. Навстречу шла пара - мужчина и женщина, с фонариком.

- Говорят, в него влетел сбитый истребитель, - произнёс мужчина, и в голосе его слышалась та особая, приглушённая интонация, с какой говорят о непоправимом.

- Господи, - отозвалась женщина. - Как вообще такое может происходить?

Они прошли мимо Макса, даже не заметив его, растворились в темноте. А он шёл дальше, погружённый в раздумья, - но через несколько метров вдруг остановился. Из глубины леса доносился звук. Пищащий, ритмичный, механический. Он был совершенно один на этой тёмной, пустой улице.

Макс решил проверить. Свернул с дороги и пошёл на звук, продираясь сквозь ветки, спотыкаясь о корни. Лес, казалось, не хотел пускать его, но звук вёл, тянул, как нить, и наконец он увидел. На дереве, зацепившись стропами парашюта за густые ветви, висел военный. Рация на его груди пищала и моргала холодным, безжалостным огоньком. Левая нога была ранена - кровь пропитала штанину, и ткань потемнела, сделалась почти чёрной. Макс замер, поражённый этой картиной.

В следующем кадре - взгляд из глаз военного. Он кое-как разлепил веки и увидел перед собой парня, сидящего на корточках. Дёрнулся, подхватился - и в руке его блеснул пистолет, направленный прямо в лоб Максу.

- Успокойтесь, - проговорил Макс ровно, почти ласково. - Я оказал вам первую помощь.

Кадр скользнул вниз и показал забинтованную ногу. Повязка была наложена аккуратно, с тем особым тщанием, какое выдаёт руку, привыкшую к подобной работе.

- Вы были ранены.

Военный - лет тридцати, с бледным, измученным лицом, на котором читалась целая гамма чувств, от страха до облегчения, - опустил взгляд на свою ногу, потом снова на парня.

- Где я?

- Курск.

Он ещё раз оглядел ногу, осмотрелся, точно проверяя реальность происходящего, и наконец опустил пистолет.

- Прости, парень. Спасибо тебе большое. - Снова посмотрел на ногу. - А у тебя неплохо получается. Где научился?

- Курсы первой помощи, - ответил Макс, и в голосе его прозвучала та особая, невесёлая усмешка, что заменяет теперь смех. - С сегодняшней обстановкой лишними не будут.

- Это верно, - согласился военный. - Как дела в городе? Всё спокойно?

- Спокойно.

- Слава богу.

Повисла короткая пауза. А потом Макс заговорил - и голос его изменился. Сделался жёстче, суше, в нём зазвучала та самая сталь, что позволяла ему до сих пор оставаться живым.

- Буду говорить прямо. Если бы не я, вы бы умерли от потери крови. В вашей ноге была сквозная рана. Вы мне должны.

Военный удивился - не столько словам, сколько тону, тому ледяному спокойствию, с которым это было произнесено.

- За спасение я хочу, чтобы вы честно ответили на мои вопросы. Для всеобщего спокойствия... - Макс залез в карман и вытащил горсть патронов. - ...я вынул патроны из вашего пистолета.

Военный разволновался, схватился за обойму, проверил. Пуста. Он был в полном шоке.

- Вы не уйдёте, пока всё не расскажете. Если всё пройдёт без проблем, я отвезу вас в больницу.

Военный на минуту задумался - в шоке, в каком-то почти восхищённом недоумении. Потом легко улыбнулся.

- А ты своего не упустишь, да? Ладно. Я отвечу на твои вопросы. К тому же я правда тебе благодарен.

- Вопрос первый... - начал Макс, и военного немного смутил его напор. - Я уже понял, что вы пилот того истребителя. Значит, вы воевали с ними и должны знать: какая цель у альпийцев?

Пилота этот вопрос обескуражил. Из всех возможных вопросов первым Макс выбрал самый сложный, самый страшный. Военный опустил голову.

- Геноцид. Насколько я знаю, они хотят полностью истребить всю нашу нацию. Почти все в оккупированных регионах убиты. Командование говорит о какой-то исторической ненависти, но истинная причина неизвестна.

Макс выслушал это - и не дрогнул. Только что-то в глубине его глаз потухло, словно ещё одна свеча погасла в огромном, тёмном храме его души.

- Что случилось со светом?

Пилота ошарашивала эта резкость, это спокойствие - спокойствие человека, который уже перешагнул черту.

- Они обрубают электричество везде, где появляются. Если пропал свет, значит, они уже близко. - Он помедлил. - Честно говоря, они уже стоят под городом.

- Что?! - Макс подался вперёд, и в голосе его впервые за весь разговор прорвалось живое, незамаскированное чувство.

- Скоро он будет захвачен. Вам нужно бежать.

Макс подхватился, взволнованный, почти бешеный.

- Что, блядь, ты такое несёшь?! Как такое может быть?! Почему никто ничего не сообщил?!

Пилот снова помедлил. А потом, словно решившись на что-то, махнул рукой:

- К черту, уже не к чему скрывать. Альпийцы пересекли наши границы на севере и на юге и взяли нас в кольцо. Почти всё, до самых гор, сейчас под контролем врага.

Макс был разбит этой новостью. Разбит, раздавлен, уничтожен. Ноги подкосились, и он рухнул на колени - прямо в холодную, сырую лесную землю.

- И что мне теперь делать? Как мне спасти свою семью?

Повисла тишина. Пилоту стало жалко паренька - жалко той особой, почти отцовской жалостью, какая бывает только у людей, самих побывавших на краю. Он посмотрел на Макса.

- Есть только один вариант. - Макс воодушевился и поднял голову. - В вашей области не объявляли, но за горами, на востоке, наши организовали аванпост. Оттуда они переправляют гражданских в безопасное место. Это ваш единственный шанс.

Макс встал.

- Значит, я отведу их туда.

- На машине нельзя. Их истребители и беспилотники везде. Вам лучше передвигаться как можно незаметнее. - Макс внимательно слушал, вбирая каждое слово. - Желательно пешком.

Пилот продолжил что-то рассказывать, а Макс слушал - жадно, исступлённо, как слушают последнюю надежду.

В следующем кадре они уже выходили из леса.

- И выброси свой телефон, - говорил военный. - Они их отслеживают.

Макс достал телефон.

- Он всё равно сел.

Выбросил. Тот упал в траву, исчез в темноте - ещё одна вещь из прежней жизни, отправленная в небытие.

- Это неважно. Даже если бы была возможность зарядиться от какого-нибудь генератора, лучше этого не делать. Рация намного безопаснее, но и по ней не стоит много говорить, особенно о своём местоположении.

Они вышли из леса и подошли к машине, припаркованной у частного дома. Пилот, не медля, разбил стекло локтём. Взвыла сирена - резко, пронзительно, заполошно. Он сел внутрь, заткнул её и завёл автомобиль, соединив провода.

- Ты точно справишься сам, Лёх? - спросил Макс.

- Да. Не волнуйся. - Военный протянул руку. - Удачи тебе, Макс.

- И тебе.

Они пожали руки - крепко, по-братски, как пожимают люди, которые, быть может, никогда больше не увидятся. Макс смотрел, как он уезжает, и вдруг заметил свет фонаря, бьющий из-за забора.

- Что там происходит? - раздался недовольный мужской голос.

Макс понял, что здесь лучше не оставаться, и побежал. Пузатый мужчина вышел за ворота и был сильно удивлён, не обнаружив своей машины.

***

В квартире горела одна свеча. Макс сидел перед семьёй - мать, Катя, Вика, Лера, бабушка, - и говорил. Тихо, но твёрдо. Он рассказал им всё, что узнал от пилота. Всё, без утайки, потому что теперь утайка была смерти подобна.

- Поэтому лягте, поспите пару часов. Рано утром выходим.

- Хорошо, - ответила Света, и в этом слове, коротком и бесцветном, было больше мужества, чем в иных героических речах.

Четыре часа утра. Кадр спящего Макса. Он спал тревожно, с нахмуренными бровями, со сжатыми кулаками - спал, но не отдыхал, а будто продолжал сражаться во сне. И вдруг - мощный взрыв, такой, что стены дрогнули. Он открыл глаза. Все подхватились. Закричала сирена - та самая, воющая, проклятая, - но теперь она работала на генераторе, и от этого её вой казался ещё более зловещим.

Громкоговоритель:

- Внимание! Внимание! Началось наступление! Бегите!

Кадр заметавшихся сестёр, заканчивающих одеваться.

- Быстрее! - крикнул Макс.

Семья суетилась, все ускорились, а снаружи, на улице, гремела массированная бомбардировка. Взрывы не прекращались ни на секунду - они сливались в один сплошной, грохочущий ад.

- Мама, бери машину и едь с сёстрами на северо-восток, к лесу. А я вывезу бабушку.

Они побежали к выходу, начали обуваться. Движения были лихорадочными, судорожными, но в них сохранялась та самая, выработанная за эти месяцы чёткость, которая одна только и могла их спасти.

- Как приедете - не сидите в машине, забегите в лес и ждите там.

- Хорошо.

Они выбежали в подъезд.

Макс взял бабушку под руку. Она очень плохо ходила, каждый шаг давался ей с трудом, с болью, с той особой, старческой покорностью перед немощным телом. В свободной руке Макс нёс сложенную инвалидную коляску. Они вышли на лестничную площадку - семнадцатый этаж, цифра «17» на стене, - и начали спускаться. Медленно. Ступень за ступенью. Бабушка тяжело дышала, но не жаловалась.

Они вышли на улицу. Там царил хаос. Паника. Люди делали всё, чтобы выжить, - даже самые плохие, самые тёмные вещи, на которые способен человек, когда с него сдёрнута тонкая плёнка цивилизации. Макс угнал ещё одну машину - тем же способом: кирпич, стекло, провода. Но перед этим сломал нос её владельцу. Он бил его голову о металл у водительской двери - раз, другой, третий, - до тех пор, пока тот не обмяк и не потерял сознание. Его же головой Макс разбил стекло. И ни тени раскаяния не промелькнуло на его лице - только мрачная, отчаянная решимость.

Он посадил бабушку, положил коляску, кинул свой рюкзак назад, и они поехали. Вокруг был хаос. Ракета прилетела в многоэтажку - та рухнула, сложилась, как карточный домик, осела тучей пыли. Максу приходилось объезжать ямы и брошенные машины, уворачиваться от движущихся автомобилей, нестись сквозь этот ад, стиснув зубы и не отрывая взгляда от дороги.

Проехав несколько километров, он остановился у огромного гипермаркета. Вышел, собрал коляску, посадил бабушку и повёз её внутрь. Внутри было пусто, темно, гулко - только где-то далеко, за стенами, продолжали грохотать взрывы. Макс завёз её в самый центр торгового зала и развернул коляску к себе. Опустился на колени.

- Прости, бабушка. - Голос его дрогнул. - Я не хочу этого, но выбора нет. Ты не можешь нормально ходить, а нам нужна мобильность. Поэтому...

Он замолчал. Слова застряли в горле.

- ...мне придётся...

На пол капнула слеза. Одна. Потом другая. Макс плакал.

- Тебя оставить.

Кадр выхватил его лицо - заплаканное, искажённое, разрываемое изнутри тем самым чувством, для которого нет названия, потому что оно больше, чем вина, и страшнее, чем предательство.

- Прости меня.

Он развернулся и пошёл к выходу. Бабушка молчала. А потом - вдруг - заговорила. Голос у неё был тихий, спокойный, почти ласковый.

- Уходите.

Макс остановился и посмотрел на неё. Она легко улыбнулась - той самой, всё понимающей, всё прощающей улыбкой, какую могут дать только очень старые и очень любящие люди.

- Я люблю вас больше всего на свете.

Он заплакал сильнее и хотел рвануть к ней - броситься, обнять, отменить всё, - но она вдруг выставила перед собой трость. Деревянную, старую, с потёртой ручкой.

- Уходи! - Голос её окреп, сделался почти властным. - У вас мало времени, Максим.

Он колебался. Бомбардировка не прекращалась - где-то за стенами грохнуло, потом ещё раз.

- Беги!

Макс будто испугался этого окрика - и со слезами на глазах побежал к выходу. Побежал, не оглядываясь, потому что если бы оглянулся - не смог бы уйти.

Убедившись, что внук скрылся, бабушка с трудом встала, опираясь на трость. Каждое движение давалось ей с невыносимой болью, но лицо её было спокойно. Она отставила трость чуть вперёд и - с какой-то страшной, почти торжественной решимостью - передней стороной шеи упала прямо на её ручку. Всем своим немалым весом. Шея и кадык были сломаны мгновенно. Она умерла - не от вражеской пули, не от осколка, а от собственной воли, от последнего акта любви, который состоял в том, чтобы уйти самой и не быть обузой.

Макс ехал в машине и вытирал слёзы. Они текли, не переставая, но он ехал. Остановился возле походного магазина. Разбил стекло, вошёл. Взял карту, компас и четыре рюкзака. Вышел, сел в машину и поехал дальше. Всё это - механически, без единой мысли, потому что мысли сейчас убили бы его.

Он ехал мимо леса и вдруг увидел семью в его глубине - мать, Катю, Вику, Леру. Остановился. Взял свой рюкзак и украденные вещи. Побежал к ним. Лицо его было заплаканным, опухшим, страшным.

Катя, едва он подбежал, спросила - с той детской прямотой, которая ещё не знает, что некоторые вопросы лучше не задавать:

- А где бабушка?

Макс выдохнул. И соврал. Впервые - или, может быть, далеко не впервые, но так, как не врал никогда прежде.

- Альпийцы уже вошли в город. В неё попала шальная пуля. Она умерла почти сразу.

Все были ошарашены. Мать, однако, глядела на него - и в этом взгляде, долгом, пытливом, читалось какое-то сомнение. Но она ничего не сказала.

- Она просила передать, - продолжил Макс, и голос его предательски дрогнул, - что любит нас больше всего на свете.

И тогда у всех потекли слёзы. А в то место, где он оставил машину, прилетела ракета. Грохнуло так, что земля вздрогнула.

- Нужно идти! - крикнул Макс.

Все стояли в ступоре.

- Бегите!!!

И они побежали. Все. И по их щекам продолжали течь слёзы - горькие, жгучие, неостановимые. А над головой выла сирена, и земля содрогалась от взрывов, и небо, серое, равнодушное, смотрело на них, не обещая ничего.