Этот жуткий мир. Часть 2⁠⁠

Этот жуткий мир. Часть 1

Примечание:

Все события вымышлены. Совпадения случайны.

***

Два месяца спустя. Два месяца - срок ничтожный для обычной человеческой жизни, но бездонный, как вечность, для того, кто каждую минуту ждал конца. Два месяца, прожитых не по дням, а по секундам, каждая из которых могла стать последней.

Кадр выхватил из предрассветного сумрака ступившую на влажную землю ногу Макса. Он перепрыгнул через лужу - движение было скупым, точным, лишённым какой бы то ни было юношеской рисовки, - и пошёл дальше. Лес вокруг дышал тем особенным, обманчивым спокойствием, какое бывает только в природе, не ведающей человеческого безумия. Пели птицы - те самые, что пели и до войны, и будут петь после, если только останется кому слушать. Одежда Макса была слегка потрёпана: не нищенски изодрана, но именно потрёпана, как бывает у человека, который уже давно перестал думать о том, как он выглядит, потому что сама мысль о внешнем сделалась почти неприличной среди того, что творилось вокруг. За спиной покачивался рюкзак - большой, набитый, тяжёлый, как совесть. А над правой бровью, там, где два месяца назад торчал осколок стекла, теперь белел шрам - тонкий, но заметный, точно сама судьба поставила на его лице свою печать, чтобы он никогда не забыл.

Сквозь редкие стволы деревьев начали проступать очертания зданий. Город. Не тот, что был прежде, - а тот, что остался. Макс вышел из лесу и остановился у одного из домов. Протянул руку и приложил ладонь к холодной, обшарпанной стене. Это прикосновение было почти нежным - так прикасаются не к мёртвому бетону, а к живому воспоминанию. Он взглянул на город, раскинувшийся перед ним, и в этом взгляде читалось то особенное, трудно выразимое чувство, какое бывает у человека, вернувшегося на пепелище: не боль, не ужас даже, а какая-то свинцовая, давящая грусть, смешанная с отвращением.

И тут - выстрелы. Автоматная очередь распорола тишину с той звериной внезапностью, к которой невозможно привыкнуть, сколько бы месяцев ни прожил под эти звуки. Макс среагировал мгновенно - тело опередило мысль, инстинкт, выработанный неделями, проведёнными на грани, сработал раньше, чем рассудок успел осознать опасность. Он метнулся за стену, прижался к ней спиной, чувствуя, как гулко колотится сердце, а потом, не медля ни секунды, сорвался с места и, пригнувшись, добежал до небольшой горки, на которой росло одинокое, искорёженное дерево. Спрыгнул с неё, лёг плашмя, вжался в землю, сливаясь с ней, становясь частью рельефа, - человек, превратившийся в слух, в ожидание, в сгусток страха.

Выстрелы продолжались ещё несколько секунд - вечность, спрессованная в эти секунды, - и наконец стихли. Тишина наступила не сразу: она вползла медленно, осторожно, точно сама боялась того, что скрывает. Макс медленно, до боли медленно выглянул из-за горки и осмотрелся. Никого. Только покосившиеся дома, битый кирпич, осколки стекла под ногами - знакомый, почти родной пейзаж. Он тихонько сполз по склону горки и, пригнувшись, побежал вправо.

Улица, по которой он бежал, была усеяна трупами. Телами, ещё недавно бывшими людьми, а теперь превратившимися в предметы, в вещи, в остывающую оболочку. У кого-то конечности были оторваны - гранаты и миномёты поработали с той безжалостной, почти художественной тщательностью, на какую способна только война. Кто-то был просто застрелен, и в этих простреленных телах чудилось что-то особенно обидное, будто сама смерть поленилась придумать для них нечто более изощрённое. Макс спрятался за «Газелью», присев у её левого колеса, и снова, с той же осторожной, звериной повадкой, выглянул. По левую руку от него, на каком-то самодельном сооружении - не то столбах, не то балках, - висели трое распятых людей. Он не стал вглядываться. Не потому, что было страшно, а потому, что душа уже не вмещала.

Быстро, почти бегом, он добрался до двери магазина и нырнул туда, как в спасительную нору.

Внутри магазина царил тот особый беспорядок, который оставляет после себя мародёрство, помноженное на отчаяние. Макс забежал за полки, скинул с плеч свой большой рюкзак и стал собирать еду и воду - движения были быстрыми, скупыми, почти автоматическими. Он уже не думал, он действовал. Война отучила его думать в такие минуты; думать здесь было непозволительной роскошью.

И вдруг - позади, в комнате, что-то упало. Деревянное, глухое. Макс вздрогнул. Не от страха - от неожиданности, той особенной, режущей неожиданности, какая бывает, когда сталкиваешься с живым там, где уже не ждёшь никого. Снова стук. Он бросил рюкзак, вскочил и в одно мгновение прижался к стене у входа в комнату. Рука сама скользнула в карман и вытащила нож-бабочку - он раскрыл его быстрым, отточенным движением, и холодная сталь блеснула в полумраке. Приготовился.

Минуту стояла полнейшая тишина. Та самая тишина, в которой слышно, как кровь пульсирует в висках. Макс легонько толкнул приоткрытую деревянную дверь - та подалась с тихим, жалобным скрипом. Никакой реакции. Он сделал шаг в комнату, потом другой, и начал медленно, осторожно осматриваться. Никого не видно. Пустые полки, опрокинутая мебель, битое стекло под ногами. И вдруг - шорох. Из деревянного шкафа, стоявшего в углу, выскользнула детская ножка и тут же испуганно залезла обратно. Маленькая, в стоптанном башмачке. Детская.

Макс убрал нож. Не раздумывая, не взвешивая, просто убрал - потому что в нём, несмотря на всё пережитое, ещё теплилось что-то, что не позволяло встречать ребёнка с лезвием в руке. Он открыл дверцу шкафа.

Внутри, сжавшись в комочек, сидела девочка лет десяти. Грязная, растрёпанная, с глазами, в которых плескался тот самый животный, бездонный ужас, какой бывает только у детей, столкнувшихся с вещами, для которых у них ещё нет ни слов, ни защиты. Она уже набрала воздух в грудь, чтобы закричать, но Макс успел - мягко, но крепко закрыл её рот ладонью. Другой рукой приставил палец к своим губам и прошипел, почти беззвучно. Выдержал паузу. Потом кивнул - медленно, настойчиво, - чтобы убедиться: поняла ли? Девочка кивнула в ответ, и по её щекам, оставляя грязные дорожки, текли слёзы. Беззвучные, бессильные слёзы существа, у которого отняли всё, даже право плакать в голос.

Макс медленно убрал ладонь от её рта. Тишина. Только дыхание - его и её, неровное, сбивчивое.

- Как тебя зовут? - прошептал он.

Она ответила не сразу. Губы дрожали, и имя вышло из них каким-то сдавленным, мокрым комочком:

- Аня.

- Где твои родители?

- Я не знаю. - Голос её сорвался, и она продолжала плакать. - Заберите меня отсюда, пожалуйста.

Макс, всё это время смотревший на неё - прямо, не отводя глаз, с той мучительной прямотой, на которую способен только человек, уже принявший не одно страшное решение, - повернул голову. Снова выстрелы. Совсем рядом. Короткая очередь, потом ещё одна. Смерть ходила где-то за стенами, совсем близко, дышала в затылок. Он снова посмотрел на девочку. На её заплаканное лицо, на трясущиеся губы, на тонкие ручки, вцепившиеся в подол грязного платья. И вдруг внутри у него что-то оборвалось. Не сердце - нет, сердце давно уже очерствело. Что-то другое, более глубокое, что он сам в себе не чаял отыскать.

- Нет, прости, - сказал он.

И закрыл дверцу шкафа.

Два слова - а сколько в них было всего. И смертного приговора, и мольбы о прощении, и того страшного, ледяного расчёта, который диктует человеку война. Он закрыл дверцу и на мгновение замер, словно ожидая, что оттуда, из темноты шкафа, донесётся крик, плач, проклятие. Но там было тихо. Слишком тихо.

Макс схватил рюкзак и рванулся прочь. Выбежал из магазина, задыхаясь - не от бега, а от чего-то иного, что душило изнутри, - и по тому же маршруту побежал назад. Снова мимо распятий, чёрными силуэтами маячивших слева. Снова мимо бездыханных тел, мимо оторванных конечностей, мимо застывших в предсмертной гримасе лиц. Он не смотрел на них. Он бежал, глядя только вперёд, туда, где зеленела спасительная стена леса. Добежал, прыгнул в заросли и рванул по ним - быстрее, быстрее, прочь от этого проклятого места, от этого города-трупа, от этого шкафа с девочкой, от самого себя.

***

Лес, такой же спокойный и равнодушный, как прежде, принял его в свои влажные, сумеречные объятия. И среди этого леса, в самой его чаще, стоял домик охотника - деревянный сруб, грубый, но крепкий, последний оплот его разбитой, но ещё живой семьи.

Макс шёл к нему. Каждый шаг отдавался в рёбрах тупой болью, но он не замедлялся. Он спешил - не потому, что боялся опоздать, а потому, что не мог больше оставаться наедине с тем, что только что сделал.

Внутри домика, в скудном свете утра, сестры играли в карты на полу. Катя, Вика, Лера - они сидели кружком, и в их сосредоточенных лицах, в том, как они перебирали засаленные карты, было что-то до трогательного мирное, почти забытое. Мать, Света, курила у открытого окна, и лицо её, обращённое к лесу, было бледным, взволнованным, со следами той непреходящей тревоги, что поселилась в нём с того самого дня и уже не отпускала.

Дверь открылась. Сёстры, едва заслышав этот звук, подхватились, как подброшенные, и бросились к порогу. Они заключили брата в объятия - две пары тонких, дрожащих рук обвились вокруг него, и в этом порыве было столько любви, столько отчаянной, цепляющейся надежды, что Макс на мгновение забыл обо всём. Он улыбнулся - та самая, редкая теперь улыбка, что появлялась на его лице лишь здесь, среди своих, - и обнял их в ответ.

- Всё хорошо, - проговорил он, и эти слова, такие простые, прозвучали как молитва.

Лера, младшая, повернулась к матери и звонко, на весь домик, объявила:

- Максим пришёл, мам!

Света устало улыбнулась, и в этой улыбке, слабой, почти прозрачной, смешалось всё: и облегчение, и та неизбывная печаль, что стала теперь её постоянной спутницей.

- Я вижу, Лер, - сказала она. И, обратившись к сыну: - Ты не ранен?

- Нет.

- Слава богу, - выдохнула она и перекрестилась - тем самым движением, в котором было больше веры, чем за все предыдущие годы её жизни. Потому что теперь она верила по-настоящему, верила отчаянно, верила, ибо больше верить было не во что.

Катя поднялась и стала рядом с братом и сёстрами. Макс встретился с ней глазами.

- Привет, Кать.

- Привет, - ответила она. И в этом коротком «привет» было столько недосказанного, столько общей боли и общей силы, что никакие длинные речи не смогли бы выразить и малой доли.

Макс снял рюкзак. Тот был тяжёл - он всегда возвращался с тяжёлым рюкзаком, и эта тяжесть была единственной мерой его любви к ним. Достал оттуда карту с компасом и прижал к себе.

- Держи.

Катя взяла. Рюкзак, который он ей передал, оказался довольно тяжёлым, и её тонкую фигурку ощутимо потянуло вниз. Но она устояла.

- Поешьте и собирайтесь, - сказал Макс. - Нам здесь лучше не задерживаться.

Он пошёл к окну, у которого сидела мать, а сёстры направились к большому деревянному столу посреди комнаты, где Катя уже начала выкладывать принесённое.

Подойдя, Макс остановился и кивнул на пачку, лежавшую на подоконнике:

- Возьму у тебя сигарету?

- Возьми, - ответила Света.

Он взял сигарету, подкурил. Затянулся. Дым, горький и тёплый, наполнил лёгкие, и на мгновение ему стало легче - ровно настолько, насколько вообще может стать легче человеку, носящему в душе то, что он носил.

Света, не глядя на него, всё тем же взволнованным, глухим голосом спросила:

- Что-то случилось?

Макс выдохнул дым в окно. Струйка серого, почти прозрачного тумана растаяла в холодном лесном воздухе.

- Ничего страшного, - ответил он. - Но нам лучше уйти.

Он развернул карту, пристроил на неё компас и на мгновение поднял взгляд к столу. Катя уже почти всё расставила: банки, хлеб, вода. Жизнь. Скудная, но жизнь.

- Иди поешь, ма.

- А ты? - спросила она.

- Я потом.

Он не хотел есть. Он вообще разучился хотеть чего-то для себя.

Он приставил компас к карте, и взгляд его скользнул по истёртому, многократно сложенному и разложенному листу. Угловые границы карты были слегка исчёрканы - там, где прежде были какие-то старые пометки, теперь чернели зачёркнутые цифры, а после них - новые, выведенные дрожащей рукой: «П471», «Ост.1228». Какие-то обозначения, понятные лишь ему одному. А чуть дальше, почти у самого сгиба, возле жирной линии границы, виднелась точка с надписью «Большое-Солдатское» - название, знакомое ему с тех пор, как он научился читать. Название, под которым навсегда осталась лежать их прежняя жизнь. Теперь это была просто точка на карте. Но для него она решала всё.