Я.Черт 14⁠⁠

Начало

Привычное уныние будничного города клубится вокруг и тает в прямоугольниках боковых зеркал. Темно-серые тучи надежно прячут холодное полуденное солнце. Начавшаяся внезапно противная морось растекается по лобовому стеклу маслянистыми разводами. Стоит немного ускориться и правое колесо начинает отбивать беспокойную трещетку. Похоже, столкновение с бордюром и для него не прошло бесследно. Расколотый бампер опустился еще ниже и периодически противно скрипит, задевая асфальт. Ты еще жива, моя узкоглазая старушка. Ты все еще жива.

Паркуюсь у бара и, надев капюшон толстовки, как можно быстрее забегаю внутрь, пока висящая в воздухе влага не пропитала меня насквозь. Кот шмыгает следом. В полдень здесь совсем никого, даже Анюта еще не пришла. Только Петр Александрович поднимает глаза, коротко машет мне из-за своего стола и продолжает что-то смотреть в телефоне. Захожу за барную стойку, беру молоко и наливаю коту в чашку прямо на потертой и исцарапанной за многие годы столешнице. Тот благодарно мурчит, хотя по виду и не скажешь. Его мокрая физиономия полна привычного осуждения.

Включаю на кофемашине капучино, кот замолкает и немного тревожно смотрит на льющуюся коричневую жижу, но через несколько секунд соглашается с тем, что воды тут нет, и продолжает с мурчанием лакать молоко.

С чашкой дымящегося кофе сажусь перед Петром Александровичем и с важным видом неторопливо отпиваю. Горячо! Делаю “тпфлю” губами, кофе пузырится и несколько капель летит на стол и на экран смартфона моего, как выяснилось, куратора. Петр поднимает глаза, некоторое время разглядывает меня, потом показательно медленно вытирает экран салфеткой и продолжает смотреть свой видосик. Трубка лежит на столе, так что я тоже вижу экран. Там какая-то подборка с котиками, которая, конечно же, важнее, чем то, что я ему собираюсь сказать. Так мы и сидим. Я в задумчивости потягиваю кофе, больше не пытаясь пыжиться. Он со всей возможной увлеченностью наблюдает за тем, как очередной пушистый не рассчитал траекторию, поскользнулся и исчез за кроватью. Это так смешно, что я непроизвольно хмыкаю. Петр Александрович суров и сосредоточен.

-Что смотрите?- невинно интересуюсь я.
-Ты же сам видишь,-немного раздраженно отвечает он.
-Я вижу котиков. А вы?
-И я.
-Смешные.
-Угу.

Еще один котейка, вздыбив шерсть, на задних лапах уходит за пределы видимости. Я снова хмыкаю, Петр по-прежнему сосредоточен.
-Уберите морок. Или там что-то секретное?

Петр шумно выдыхает, показывая, насколько ангельское у него терпение:

-Не секретное. Личное.

Морок он, конечно, не убирает. На экране по-прежнему резвятся пушистые. Решаю начать издалека:
-Я ведь знаю, что вы наш куратор. Можете не скрываться.

Петр Алексеевич заметно вздрагивает, выключает экран и беспокойно оглядывается по сторонам. Убедившись, что в баре по-прежнему только мы, ласково произносит:
-Игорь, ты тупой.

Не такой реакции я ожидал. Петр Александрович, похоже, взбешен. Хотя по нему и не скажешь, выражение на лице по-прежнему доброжелательно-сочувствующее. Только во взгляде сталь. Немного опешив жду продолжения.
-Не понимаешь? Это потому что ты тупой, Игорь.

Еще одна пауза. Потом вздох, взгляд теплеет:
-Ладно, объясняю для тупых. Ты узнал что-то, что тебе знать не положено. Пришел к тому, про кого это узнал, и вывалил ему эту информацию. В его штаб-квартире. Предварительно попросив снять морок.

Начинаю понимать, но все-таки не до конца.
-Начинаешь понимать, но все-таки не до конца? Это потому что ты тупой, Игорь. Будь ты немного умнее, я бы решил, что ты предатель или ведешь двойную игру. Но ты не предатель, Игорь. Ты тупой.

Он вздыхает:
-Ну ладно, ты за два века так и не разобрался, как тут что работает. Но неужели ты не смотрел ни одного фильма про шпионов? Здесь же все слушается, смотрится, нюхается. Или ты думаешь, что меня поставили куратором и забыли? Что меня самого никто не курирует? Ты вообще понимаешь, как функционируют крупные корпорации?

Делают неопределенный жест рукой.
-Ну да, неудивительно. Столько лет рубить бошки - любой отупеет. А вот я умный и морок не снял. Поэтому ты не видишь мой экран, а они не слышат нас. Нет, слышат, конечно, но немного иначе. Захотят - услышат. Но пока я не вызываю подозрений - не хотят. Ладно, пойдем прогуляемся.

Я встаю из-за стола, но он жестом останавливает меня. Я снова сажусь и вопросительно смотрю в два черных колодца вместо его глаз.
-Только не…-успеваю сказать я, проваливаясь в эти бездонные пропасти, которые вдруг становятся одной. Барахтаюсь в знакомой пустоте и плюхаюсь на жесткое. Вокруг шипит. Шарю руками в темноте, готовый в любой момент отскочить или кувыркнуться. Передо мной что-то твердое и гладкое, подо мной тоже.

-Да открой ты глаза!,-голос Петра Александровича молод и раздражен.

Открываю. Лазурь вокруг захватывает дух. Лазурное небо встречается с лазурным морем и больше ничего перед нами. То, что я принял за шипение - это шум волн, разбивающихся о скалы внизу.

Мы сидим на балконе, Петр в золотом нагруднике и белой тунике в плетеном кресле, я на каменном полу, рядом с таким же креслом. Между нами круглый дубовый стол. Перил нет, наш балкон - это просто плита, торчащая из стены античного особняка и ничем не ограниченная. Удивительная идея, когда-нибудь я буду богат и воплощу что-то такое в реальном мире!

Забираюсь на стул. Снизу не было видно, а теперь я с удивлением обнаруживаю на столе вино, виноград, сыры, мед.
-Вы с прошлого раза неплохо прокачали умение моделировать сложные конструкции.

Петр Александрович теперь молодой привлекательный мужчина с аккуратно завитыми в хвост за спиной белыми волосами. Невольно любуюсь его волевыми чертами и суровым взглядом вдаль.
-Вам шрама на лбу и щеке не хватает.

Петр Александрович переводит на меня строгий взгляд, от которого по телу идут мурашки, и твердо произносит:
-Этому миру не нужен герой. Ему нужен профессионал.

Задумываюсь над этими глубокими и в то же время простыми словами, а мой собеседник снова переводит взгляд на море:
-Игорь, ты безнадежен. Если бы я сказал “Ламберт, Ламберт…”, до тебя бы сразу дошло. А как что-то глубже, так все, ступор…

Вспоминаю источник фразы и хмыкаю. Он опять меня переиграл и уничтожил. Петр произносит:
-Это место я создаю уже очень давно. Мне здесь хорошо, когда снаружи снег или слякоть. Оно похоже на дом.

Беру бокал и делаю глоток кислого и жидкого вина. Морщусь и отставляю бокал подальше. Видимо, эта отвратительная жижа тоже напоминает ему о доме. Произношу, безуспешно пытаясь скрыть обиду:
-Я не тупой.

Петр кивает:
-Пусть так. Деревенских дурачков часто называют простыми. Ты не тупой, ты простой. Наивный, бесхитростный, доверчивый.

-Не надо цитировать словарь Ожегова. Я, между прочим, узнал много такого, чего вы не то что за двести лет, за тысячу не узнаете. Или сколько вам там?

Мой собеседник иронично ухмыляется:
-Ну давай, удиви меня.

Я, будто ученик перед учителем, начинаю сбивчиво пересказывать события последних дней, стесняясь и немного запинаясь от волнения. Ну да, он и есть мой первый настоящий учитель и навсегда им останется, так что неудивительно. Петр больше не ухмыляется, слушает внимательно и периодически кивает. На моменте с битвой падших на заводе перебивает меня тихой фразой:
-Может поэтому и алгоритмы глючат? У них там какая-то настолько дикая мясорубка с переделом власти, что добивает даже сюда. Продолжай, Игорь, я слушаю.

И я продолжаю. Наверно, я что-то мог бы выторговать у него за этот рассказ. Но даже не додумался ни до чего подобного. Он слишком свой, чтобы заниматься подобными фокусами. Мой рассказ про Прометея и его знак не вызывает у моего собеседника особенных эмоций или он их умело скрывает. А вот когда я начинаю рассказ про свой долгий путь к райской кузне Петр немного бледнеет. Через какое-то время его лицо прорезают морщины, а окружающее пространство начинает слегка колыхаться, будто я его вижу сквозь трепетание перегретого воздуха над раскаленным асфальтом. На моменте встречи с настоящим Геннадием мы уже не на балконе без перил среди бесконечной морской и небесной глади, мы среди сине-белой пустоты сидим на бесформенных кусках какой-то мягкой субстанции, стол между нами оплыл и потерял фактуру, еда и вино стали картинками, одинаково плоскими, с какой стороны ни взгляни.

Рассказав все, я замолкаю. Петр тоже молчит, его лицо - неподвижный восковой слепок старика, который застыл за миг до того, как закричал от невыносимой боли. Темнота наползает с краев и поглощает нас.

-...не в голову,-заканчиваю я фразу, глядя в полные страдания глаза Петра Александровича. Он шепотом повторяет одно и то же:
-Не верю. Не верю. Не верю.

Кладу свою руку поверх его. Он вздрагивает и будто бы просыпается:
-Не верю, Игорь. Это же метафора. Это же просто метафора!

Последнее слово он уже не шепчет, а выкрикивает. Кот тревожно смотрит на него и возвращается к своему молоку. Я пожимаю плечами:
-Получается, нет. Праведники - это живые души, отказавшиеся от тела ради служения богу.

Петр медленно произносит:
-Души детей…

Киваю. Он неуверенно встает и нетвердой походкой идет к запасному выходу. Следую за ним. Пытаюсь поддержать под локоть, но он отдергивает руку. Открывает дверь и в помещение врывается влажная прохлада. Петр, кажется, не замечает этого и выходит наружу. Следую за ним на задний двор, здесь под небольшим навесом стоит здоровенный Рендж Ровер, похоже, последней модели. Хотя я в них не разбираюсь. Фары загораются два раза, Петр садится на заднее пассажирское сиденье и по-стариковски ворчливо прикрикивает:
–Не тормози, садись за руль.

Я сажусь. Этот корабль на колесах будто бы делает меня выше. Дверь заднего выхода из бара тяжело приоткрывается на несколько сантиметров, сквозь нее с осуждающим мрявом протискивается кот и недовольно семенит в сторону автомобиля. Кричу ему:
-Не тормози, садись рядом!

Кот и не думает ускоряться, неторопливо и грациозно запрыгивает мне на колени, топчет грязными лапами джинсы, устраивается на переднем сиденье и скатывается в мокрый клубок. Жму кнопку старта, мотор утробно мурчит. Между прочим, намного нежнее, чем это когда-либо делал кот. Восхищаюсь:
-Вот это у вас аппарат!

Слышу сзади:
-Купи себе такой же. Никогда не понимал твоих игр в бомжа.
-Ну нет, слишком заметно.
-А болтающийся бампер, громыхающий об асфальт на всю округу- не заметно?
-Да я починю!

Петр хмыкает и протягивает мне телефон, там уже вбит адрес в навигатор. Только приложение почему-то не яндекс, а какой-то безликий ноунейм:
-Ого! Шифруемся?

Петр вздыхает:
-Поехали уже. И не трогай меня, нужно подумать.

Жму на газ, машина прыгает вперед, как гепард. Жму тормоз, застываем на месте. Кот и Петр сначала вжимаются в сиденья и тут же один соскальзывает под бардачок, другой бьется лбом о спинку переднего сиденья. Возмущение обоих сливается в одно нечленароздельное ворчание.
-Простите. С непривычки.

Две пары одинаково недовольных и презрительных глаз смотрят на меня. Трогаюсь мягче, выруливаю из-под арки на проезжую часть и не торопясь еду по навигатору. Кот возвращается на сиденье, зевает и дремлет. Петр Александрович выстукивает ногой беспокойный ритм и тревожно смотрит в окно.

На этом чуде техники ехать не в пример приятнее. Машина откликается на любую команду с удивительной проворностью. Мелкие седаны вокруг кажутся плебсом, растекающимся перед процессией императора. Я даже приосаниваюсь и поглядываю вокруг со смесью высокомерия и презрения, почти так же, как мой мокрый котяра обычно смотрит на меня. А что, положение обязывает!

Едем около получаса через морось хмурого города к Ржевскому лесопарку. Я наслаждаюсь автомобилем и новым статусом, Петр неподвижно смотрит в окно, кот делает вид, что спит. На Рябовском шоссе навигатор показывает поворот, я съезжаю вбок и еду по грунтовке прямо через лесопарк:
-Ого, не знал, что здесь можно проехать.

Петр осоловело смотрит на меня, будто не понимает. Потом его взгляд приобретает осмысленное выражение, он коротко произносит:
-Тут и нельзя,-и возвращается к своим мыслям.

Мы переезжаем железнодорожное полотно и через некоторое время останавливаемся у старой деревянной беседки. В ней какие-то неопрятные мужички разложили нехитрую снедь и выпивают, коротая день под пасмурным небом. Один из них достает телефон и начинает нас снимать. Видимо, завтра в городских пабликах появится очередной пост с возмущениями по поводу потерявших берега мажоров.

Петр с неожиданной прытью, ярко контрастирующей с его еще недавно пошатывающейся походкой, выскакивает из машины и идет мимо беседки к берегу речки. Попутно он рисует что-то в воздухе. Не успеваю уловить рисунок, но мужичок с телефоном разворачивается и возвращается к своей компании, которая продолжает выпивать, не обращая на нас больше никакого внимания.

Кот остается валяться в машине, а я еле успеваю за бодрой походкой крепкого старика. Метрах в пятнадцати от берега он останавливается и рисует еще что-то. Раздается тихое шуршание, грязь под моими ногами вздрагивает и массивный куб земли с поразительно ровными краями поднимается перед ним. Даже камни и узлы корней в этом кубе срезаны, будто лазером.

Петр рисует еще что-то и грунт осыпается, а в воздухе остается висеть небольшой и насквозь ржавый клинок. Рукоятки нет, видимо сгнила полностью и осыпалась вместе с почвой. Достаю монокль и подношу к лицу, но не надеваю, а смотрю одним глазом сквозь его стеклышко. Туман и морось вокруг и так сделали мир серым, но сквозь линзу монокля даже деревья и опавшая листва теряют цвет. А на мече - ни намека на голубое свечение. Это просто кусок ржавого железа, неизвестно сколько пролежавший в земле.

Петр Александрович берет его из воздуха, прижимает к себе и баюкает, будто младенца. Его плечи поникли, он всхлипывает и что-то шепчет. Подхожу ближе и различаю его причитания и оправдания:

-Я не знал. Я же правда не знал. Прости меня. Прости. Прости. Я просто не знал.

Но вдруг его плечи расправляются, он поворачивается ко мне. Его заплаканные глаза все еще наполнены болью, но в них теперь появилась какая-то животная злоба. Он твердо произносит:

-Конечно же, я виноват. Конечно же, я подозревал. Конечно же, я мог все узнать. Если даже ты смог, то что мешало мне?

Он поджимает губы и молчит, с ненавистью глядя на меня. Но я уверен, что эта ненависть не адресована мне. Он просто смотрит насквозь куда-то в только ему понятные глубины. Молчу и жду. Так мы и стоим друг напротив друга, я даю ему время свыкнуться с новой реальностью, в которой он добровольно похоронил своего самого близкого друга. Наконец он прерывает молчание:

-Так нельзя. Райская кузня должна быть разрушена.

Удивляюсь такому выводу:

-Может быть, дело не в кузне, а в самом ритуале назначения куратором? Не райская кузня заставила вас закопать меч.

-Августину.

-Хорошо, не райская кузня заставила вас закопать Августину.

Петр Александрович задумывается, продолжая обнимать гнилую железяку. Грязь и ржа размазывается по его элегантному и, похоже, очень дорогому поло. Морось покрывает лицо и руки, но он будто бы не чувствует холода. А вот мне, даже в куртке, довольно зябко. Я вдруг понимаю, что его лицо совершенно изменилось. Нет, черты те же. Но выражение доброжелательности и сочувствия, которое всегда так располагало и внушало доверие, исчезло. Теперь это отвратительная, полная ненависти и злобы физиономия старого вахтера, не желающего пускать запоздалого студента в общежитие. Он произносит скрипуче:

-Значит, огонь Прометея? Ну что ж, давай-ка теперь придумаем, как он нам поможет выжечь дотла всю эту погань.

И уверенно идет к машине. Бегу за ним, прыгаю за руль и завожу. На этот раз трогаюсь плавно и аккуратно. Дорога обратно проходит в гнетущей тишине. Петр застыл каменным изваянием, обняв остатки меча и глядя в окно. Я пытаюсь подобрать хоть какие-то правильные слова, но все они отдают фальшью. Ненавижу показное сочувствие, потому что в нем так много ненужного “Я”. “Понимаю, как вам тяжело”, “Искренне вам сочувствую”,”Это печально, но жизнь продолжается” - от каждой из этих фраз у меня случаются рвотные позывы, столько в них самолюбования. Поэтому какое-то время мы просто едем сквозь уплотняющиеся клубы мокрого тумана. Нужно сочувствие действием, поэтому я говорю:
-Слышали про Анфису?

Петр выныривает из своего оцепенения, хмурится. Я подсказываю:
-Из НИИ энергоизысканий.

Петр прозревает:
-А, эта. У которой неокортекс похож на кусок маасдама?

Неуверенно киваю. Петр продолжает:
-Ну да, за что-то ее яндекс сильно невзлюбил. Там уже и внушение, и чистка, и безволие.
-И амнезия.

Петр кивает:
-Наверно. А что?
-Вы никогда не интересовались, зачем ей чистят память?

Петр пожимает плечами:
-Да нет. Может быть, видела что-то. В том районе довольно активно, многих зачищаем. Этой особенно повезло.

С довольным видом произношу, смакуя каждый слог:
-Вот так вот, живешь тыщу лет, начинаешь лениться, думаешь, что все знаешь. А тебя обходит какой-нибудь малолетка.

Ловлю вопросительный взгляд Петра в зеркале заднего вида. Хочется еще немного подразнить:
-Считаешь других тупыми, а себя самым умным. Вот так и приходит старость, Петр Александрович…
-Да говори уже!-со сварливой интонацией выдает Петр.

Делаю эффектную паузу и произношу:
-Анфиса пишет диссертацию, которая может раскрыть какой-то очень важный секрет яндекса,-говорю таинственным шепотом,-что-то глобальное!
-Пфф,-Петр фыркает,-почему ее тогда просто не грохнуть? Зачем эти сложности?

Такой простой вопрос до сих пор не приходил мне в голову. Я задумываюсь, а Петр продолжает:
-Нет, в чем-то ты прав, конечно. Возможно, что-то она нарыла. И оказалась настолько упертой, что каждый раз умудряется обойти наше воздействие. Такое случается. Но это точно не…,-Петр переходит на издевательский таинственный шепот,- “что-то глобальное”, ууууу….

Поджимаю губы от такой реакции, Петр примирительно произносит:
-Ну ладно, пойди и выясни, что там за страшные тайны. А я пока подумаю, как бы сделать им побольнее.

Мы как раз подъезжаем к бару, я заруливаю под арку и паркую гигантский джип на его привычное место. Спрашиваю:
-А почему вы думаете, что я буду вам помогать? У меня-то к яндексу нет претензий.

Петр уже открыл дверь из машины и перед тем как выйти выразительно смотрит на меня:
-Я не думаю, Игорь. Я знаю.

Он спрыгивает на асфальт и уходит в бар, все так же нежно баюкая ржавую железку на груди и размазывая грязь по одежде. Иду за ним, оставляю ключ от машины на его привычном столе и выхожу из бара. Пропускаю котейку на переднее сиденье своего дряхлого такси, сажусь за руль.

Сделать яндексу больно. Действительно, заманчиво. Но какова будет цена? Вечные муки за хулиганскую выходку - идея так себе. И я точно от этого откажусь, что бы там себе Петр Александрович не выдумывал.

-Точно откажусь!-произношу я твердо и выруливаю на дорогу. Нужно выяснить, что известно Анфисе, а потом грамотно ее почистить. Похоже, раньше за это брались бездари, раз она каждый раз возвращалась к исследованиям.

Еще полчаса клубящегося молока, выбелившего все окружающее дальше пяти-шести метров, и я у НИИ Энергоизысканий. Знакомая лестница, знакомый кабинет. Закрыто. Возвращаюсь к охраннику на проходной, чтобы спросить об Анфисе, но хмурый дед ворчит что-то невнятное про “не имею право” и “служебная информация”. Я слишком устал и слишком нервничаю, чтобы играться в эти игры, поэтому несколько черткоинов за простенький узор развязывают ворчуну язык. Я получаю и домашний адрес и телефон и подробный доклад о том, что Анфиса вчера ушла сразу после обеда, а сегодня вообще не появлялась на работе, но это и правильно, ведь она все равно уволилась и зачем ходить здесь штаны протирать, лучше бы уже устроилась хоть продавцом, хоть секретаршей, а что, девка видная, беда, что деревянная, а так ничего, чуть наштукатурить и загляденье, всяко веселее, чем здесь за три копейки, может замуж бы выскочила, а то сидит-сидит, а время-то уходит, вот сестра тоже сидела до полтинника, а потом кинулась, а кому она уже нужна…

Этот поток сознания становится все тише по мере того, как я удаляюсь от проходной.
Меловая бесконечность вбирает нас с котом и Геннадием в себя, чтобы через некоторое время выплюнуть перед видавшей виды металлической дверью обшарпанной пятиэтажки. Внутрь заходит какая-то шустрая бабуля и я проскальзываю следом. Такие заплеванные подъезды и гниющие квартиры в них - лучшие друзья трудоголиков. Отсюда хочется скрыться куда угодно, хоть на работу, хоть на край света. На третьем этаже вход в квартиру Анфисы охраняет еще одна свидетельница давно ушедшей эпохи - кривая доска, обитая пухлым дерматином. По краям дерматин порвался и из прорех торчат неопрятные куски ваты. Жму черную, прожженую кнопку звонка. За стеной отчаянно верещит что-то попугаеподобное, но никто не торопится открывать. Звоню еще раз, снова безрезультатно. После третьего визга израненной птицы за дверью слышатся неуверенные шаги. Знакомый голос невнятно произносит:

-Кто?

-Это Игорь. Простите за навязчивость, мне нужно вам кое-что рассказать.

-Игорь? Пошел ты, Игорь! Это все из-за…. Хотя какая разница.

Замок щелкает, шаги удаляются. Я мягко открываю дверь и заглядываю внутрь. Кот прошмыгивет внутрь и исчезает в сумраке слабо освещенного коридора. Такие квартирки обычно описывают “бедненько, но чистенько”. Ремонта здесь не было, пожалуй, никогда. Но старый линолеум, выцветшие обои и полувековая мебель в прихожей ухожены настолько, насколько это вообще возможно. А вот в небольшой гостиной форменный бардак. Верхняя одежда валяется на полу, там же разбросаны несколько пустых бутылок из-под вина. Анфиса в домашнем халате полулежит на старом диване, будто матерый гопник закинув ногу на ногу и раскинув руки. В одной руке у нее початая бутылка вина. Она жестом будто бы чокается со мной и пьет из горлышка. Сделав большой глоток, протягивает бутылку мне:
-Буишь? Как там тебя?

Зрелище, надо сказать, отвратительное. Отрицательно качаю головой:
-Зачем это, Анфиса?

Девушка пожимает плечами и осоловело смотрит по сторонам:
-А зачем вообще все? Зачем эти желания, стремления, мечты? Этот вечный бег на месте? Без-смыс-лен-но… А я просто счастлива. Безумно счастлива быть здесь... Наслаждаться моментом...

Вздыхаю. Если ее мозги настолько изгвоздали разными блоками, как говорил Петр Александрович, то тут нужна команда спецов. Ментальные воздействия проще всего блокировать и снимать, при должном умении это можно сделать почти бесплатно. Но у меня таких умений нет, поэтому отсутствие квалификации придется компенсировать лишней горстью черткоинов. Нахожу в телефоне очищение и старательно рисую его в воздухе. Анфиса пытается повторить мой жест нетвердой рукой, полузакрыв глаза. Очищение должно снять все наложенные аффекты, в том числе и отравление алкоголем. Рисунок закончен, Анфиса резко выпрямяляется, ошалело смотрит на меня и непроизвольно выдает странное: “Аоооээээ”. Ее зрачки широко расширяются, сужаются, снова расширяются. Я буквально вижу, как слой за слоем накатывают на нее волны заблокированных воспоминаний. Ее начинает трясти, она откидывается назад, продолжая что-то мычать. Закрывает глаза, качает головой. Смотрит в пустоту растерянно и недоверчиво. Бормочет:

-Нет… Как? Ну нет. Стоп.

Ее взгляд фокусируется на мне:
-Это правда?

Пожимаю плечами:
-Смотря что.

Она обхватывает голову руками:
-Да ну нет. Физически невозможно. Как?

Снова смотрит на меня:
-Почему я забыла? Почему я вспомнила? Значит есть еще один вид энергии?

Киваю:
-Ну, если ты про это. Есть небесная энергия, дарованная нам господом. С ее помощью мы…

Она машет руками и вскакивает:
-Ой, началось. Сто раз слышала. Лучше бы молчал.

Идет к притаившемуся в углу компьютеру, продолжая бормотать:
-Невозможно. Невозможно. Что за чушь…

Что-то вбивает на клавиатуре, щелкает мышкой, нетерпеливо ворчит, снова куда-то щелкает и что-то вводит. Невольно любуюсь ею. Она будто бы забыла обо мне, ей не до таких мелочей. В ней теперь столько жизни, столько поразившей меня стремительности. Она что-то находит и погружается в чтение. Аккуратно захожу ей за спину. На экране пдфка на несколько сотен страниц, вся испещренная формулами и графиками. Анфиса листает ее так быстро, что я не успеваю ничего ни прочитать, ни понять. Она вдруг гневно бьет по столу своим маленьким кулачком:
-Это же антинаучно!

Затем внимательно смотрит на меня:
-Небесная энергия?

Киваю.
-Откуда она берется?

Снова пожимаю плечами:
-У нас нет НИИ небесной энергии и школьного учебника по основам небэнергетики. Но, если я правильно понимаю, наши души каким-то образом ее производят.

Анфиса ухмыляется:
-Души?
-Ну да, души. Такие голубые сгустки внутри. Когда человек умирает, этот сгусток отделяется от тела и отправляется в рай или в ад в зависимости от того, праведником был человек или грешником.

Анфиса хмурится:
-Не дури меня этими еврейскими сказочками. Мы обсуждаем серьезные вещи!

Удивленно отвечаю:
-А я говорю серьезно.

Анфиса вздыхает:
-Так, понятно. Тут у нас тупик.

Она возвращается к чтению документа, продолжая бормотать, обращаясь то ли ко мне, то ли к себе:
-Кроманьонцы тоже молились молниям, что не мешало им пользоваться огнем, зажженным этими молниями. Значит, мы умеем пользоваться энергией, но не понимаем ее сути и не можем ее создавать. Да! Создавать!

Она смотрит по сторонам, замечает что-то и показывает пальцем на старенький шифоньер:
-Игорь, будь добр, достань со шкафа вон тот генератор заряда.

Смотрю туда, куда она показывает, но на шкафу только какой-то невнятный мусор. Анфиса выразительно вздыхает.
-Вот ту громоздкую штуковину с шариками и кабелями.

Штуковина и правда громоздкая. Какое-то ржавое перевернутое ведро, обмотанное проводами и гофрами с нелепым флюгером сверху, состоящим из четырех теннисных мячиков, нанизанных на скрещенные вязальные спицы. Чтобы его достать мне приходится встать на стул. Анфиса тревожно приговаривает:
-Аккуратнее, пожалуйста, это очень хрупкий прибор.

Ставлю уродливый аппарат перед девушкой. Она так волнуется, что ее голос немного дрожит:
-Я ведь уже ставила эти эксперименты. Или это был сон, галлюцинация…

Она аккуратно проверяет какие-то штекеры, подтягивает кабели, командует:
-Ну-ка, придумай какую-нибудь историю.

Вопросительно смотрю на нее.
-Любую. Или стишок. Или вот…

Она берет со стола карандаш и мятый блокнотик, протягивает мне:
-Нарисуй сказочное животное. Только такое, которого еще никогда не существовало. Придумай.

Своим безмерным энтузиазмом она заражает и меня. Хочу ей помочь, старательно пытаюсь представить что-то такое, чего никогда не было. Получается какой-то крылатый радужный единорог. Пусть это будет злой единорог с кроваво-красными глазами и горящими огнем копытами. Образ возникает в голове, я подношу карандаш к блокнотному листу и слышу удивленный ойк Анфисы. Поднимаю глаза. Она с восторгом смотрит на флюгер, который дрожит и медленно двигается. Правда, сдвинуться он успевает всего на пару сантиметров, после чего снова застывает. Анфиса прикрывает рот руками и шепчет:
-Пожалуйста, продолжай.

И я продолжаю. Образ в моей голове переносится на бумагу угловатым уродцем, пылающие огнем копыта превращаются в неровные костыли, покрытые кривым заборчиком. Флюгер снова вздрагивает и приходит в движение. Анфиса сияет. Она как будто непроизвольно хватает меня за плечо и произносит, медленно, будто сама не веря:
-Доказано экспериментально.

Прекращаю рисовать, спрашиваю:
-Что доказано?

-Не знаю, какой там термин используете вы. Я назвала это силой мысли. И эту силу открыла я!

Она странно прихохатывает и продолжает:
-Извини. Согласно моей теории… Подчеркну, только что наглядно доказанной теории. Так вот, согласно моей теории каждый человек способен производить неизвестный до сих пор вид энергии в те моменты, когда он создает что-то новое. Грубо говоря, занимается творчеством. Я еще в самом начале пути, поэтому очень многое со временем будет уточнено. Но суть открытия в том, что это абсолютно чистая энергия с невероятным кпд. Если мои формулы верны, мы способны производить больше энергии, чем потребляем. Это переворачивает саму основу известной нам физики. Каждый из нас - маленькое солнце, маленький ядерный реактор.

Я вздрагиваю от того, насколько это сравнение похоже на слова распорядителя. Девушка не замечает:
-Мы всегда смотрели на далекие звезды, а нужно было смотреть внутрь. Процесс, происходящий где-то между пульсирующих токов наших нейронов, даст нам невероятные возможности. Мы ведь никогда не могли понять, что же формирует то неуловимое, из чего состоит наше “я”. Что такое сознание, личность. Все только теории и догадки. А теперь у меня появился ключ к пониманию. А главное, к практическому применению этого знания. Только представь! Команда ученых, которая садится в космический корабль без топлива и электроники!

Флюгер вздрагивает и начинает медленное вращение. Она продолжает:
-Двигатель, система жизнеобеспечения, вычислительные машины - все приводится в движение силой мысли и энергией от того, с каким рвением эта команда занимается научной деятельностью!

Анфиса замолкает, но в глазах ее восторг и мечта. Флюгер будто бы кто-то щелкает пальцем и он начинает крутиться. Я пытаюсь осознать происходящее. Очень красивая теория. Жаль, что ошибочная. Или нет? Может быть, эти синие сгустки - совсем не души, дарованные нам богом, а что-то наше личное, за что мы ни перед кем не обязаны отчитываться?

Отчаянно кричит кот. Кровавый фонтан заливает мне лицо. Отшатываюсь, по отточенной годами привычке прыгаю куда-то в сторону, отплевываюсь, кувыркаюсь, выхватывая Геннадия из чехла. Мимолетным взглядом оцениваю обстановку и снова кувыркаюсь. У входа в комнату высокая размытая фигура отчаянно трясет рукой, пытаясь сбросить вцепившегося в нее кота. Голос Димона:
-Скомандуй своей шмакодявке от меня отцепиться!

Я встаю и медленно приближаюсь к коллеге. Меч я опустил, но так, чтобы в любой момент можно было резко ударить снизу. Стены, потолок, диван, мебель - все густо залито кровью и ошметками внутренних органов. Осипшим внезапно голосом хриплю:
-Зачем?

Димону удается схватить кота за шкирку, он резко тянет его. Кот шипит и сопротивляется, но силы слишком неравны. Парень отрывает кота и отбрасывает в сторону. Тот приземляется на пол и, прижав уши к голове и оскалив пасть, готовится к новому прыжку. Димон осматривает разодранный рукав кожаной куртки:
-Вот гадина.

Я подхожу все ближе. Повторяю:
-Зачем?

Димон непонимающе поднимает бровь и усмехается:
-А ты как думал будет? Ей столько лет мыли мозги, а теперь разрешат осчастливить мир? Успокойся, спаситель. Она теперь мученица, я ей даже лучше сделал.

Я уже на расстоянии удара. Не знаю, какое у меня выражение на лице, но Димон внезапно серьезнеет и берется за рукоятку висящего в кобуре Алексея:
-Эй, эй. Тише. Ты вообще понимаешь, что такое для нижних добровольно создать мученицу? Какие у этого последствия?

Отрицательно мотаю головой, продолжая смотреть в глаза Димона.
-Я тоже не знаю. Но это точно не рядовой случай. И ей все равно не жить. Не я, так кто-то другой ее бы все равно упокоил.

Моя рука до судороги сжимает рукоять Геннадия. Я буквально вижу, как он врезается в подреберье негодяя, с радостным чавком разрывает плоть и застревает в его позвоночнике. Димон в это время выхватывает глок и дырявит мне грудь десятком неприцельных выстрелов от бедра. И мы оба падаем на землю, а где-то далеко наши синие сгустки отправляются на энергетическую плантацию.
Димон, похоже, видит то же самое. У него от напряжения вздулась вена на шее, он практически не дышит от абсолютной сосредоточенности.

“Нельзя убивать людей” звучит у меня в голове голос Петра. Но мы не люди. Мы твари, обреченные до конца своих дней прислуживать существам, укравшим у людей будущее. И за это после конца наших дней нас не ждет ничего, кроме вечных мук.

“Нельзя убивать людей” повторяет суровый голос Петра. Наверно, он прав. Во всем виноват яндекс и именно против него нужно воевать, а не против таких, как я.

“Нельзя убивать людей” звучит в третий раз, убедительно и безальтернативно.

“Можно” - легкой искрой статического электричества разрешает Геннадий. Я вздрагиваю от неожиданности, ведь так мы с ним никогда не общались. Димон тоже вздрагивает, за долю секунды выхватывает глок и нажимает на спусковой крючок. Я отклоняюсь вправо и рублю. Два сильных толчка в плечо слегка разворачивают меня, Димон пытается увернуться и закрыться свободной рукой. Лезвие с хрустом рубит ему лучевую кость и слегка вспарывает куртку. Брызжет кровь, мы падаем в разные стороны. Димон стреляет в падении, я молниеносно закрываюсь от пуль Геннадием. Или он сам? Легкие разряды тока щекочут ладонь и рука двигается без моего участия. Одна за другой пули меняют траекторию, встречаясь со сталью клинка. Димон шипит, его левая рука болтается истекающей красным культей. Он роняет глок, чтобы рисовать правой. Еще один разряд в мою ладонь и я не по своей воле запускаю Геннадия в стремительный полет. Меч вонзается точно в сердце сидящему противнику, но его рука успевает закончить рисунок прежде чем безжизненно опасть. Огненный шар пролетает у меня над головой и взрывает шифоньер за мой спиной. Я вскакиваю на ноги, огонь быстро распространяется по комнате, будто ее полили бензином. Горят книги, тетради, какие-то непонятные приборы, плавится компьютер. Гребаный яндекс опять победил. Я подбираю кота, с чавкающим звуком вытаскиваю меч из бывшего друга и выскакиваю из квартиры.

Бегу по лестнице, по памяти рисуя самую дешевую лечилку, под толстовкой щекотно  стягивается плоть, оставляя внутри лишние 18 грамм металла. Выскакиваю на улицу. Нет воя пожарных сирен, полицейские машины не вылетают из-за ближайших домов, сбивая мусорки, люди не носятся в панике с криками “Пожар!”. Серая толпа спешит по тротуарам и бибикает в пробке. Кто-то вскользь бросает взгляд на дымящийся балкон, но тут же переключается на свои более важные дела. Лишь несколько подростков снимают происходящее на видео, да грязный алкаш крутит в руках телефон, будто размышляя, тратить ли несколько рублей на звонок в 112. На меня и подавно всем плевать. Я ныряю в свою машину, наскоро вытираюсь влажными салфетками от начинающей стягивать кожу подсыхающей крови. Болтающийся бампер дребезжит об асфальт, когда я выезжаю с парковки, но мне до этого нет никакого дела. Внутри пустота. Моя наивность только что убила человека. Или тупость. Петр как всегда прав, я действительно тупой. Решил переиграть яндекс на его поле, спасти мир, раскрыть страшный заговор. И получил кровавое месиво, еще даже не успев начать. Похоже, бог действительно мертв, а созданный им когда-то мир - просто батарейка в запущенном тысячи лет назад механизме, давно работающем без контроля и ремонта. Скоро адские твари его доломают и будут хозяйничать здесь уже не скрываясь. Благодаря мне и таким, как я.

Продолжение