Серия «Я.Черт»

Включаю на кофемашине капучино, кот замолкает и немного тревожно смотрит на льющуюся коричневую жижу, но через несколько секунд соглашается с тем, что воды тут нет, и продолжает с мурчанием лакать молоко.

С чашкой дымящегося кофе сажусь перед Петром Александровичем и с важным видом неторопливо отпиваю. Горячо! Делаю “тпфлю” губами, кофе пузырится и несколько капель летит на стол и на экран смартфона моего, как выяснилось, куратора. Петр поднимает глаза, некоторое время разглядывает меня, потом показательно медленно вытирает экран салфеткой и продолжает смотреть свой видосик. Трубка лежит на столе, так что я тоже вижу экран. Там какая-то подборка с котиками, которая, конечно же, важнее, чем то, что я ему собираюсь сказать. Так мы и сидим. Я в задумчивости потягиваю кофе, больше не пытаясь пыжиться. Он со всей возможной увлеченностью наблюдает за тем, как очередной пушистый не рассчитал траекторию, поскользнулся и исчез за кроватью. Это так смешно, что я непроизвольно хмыкаю. Петр Александрович суров и сосредоточен.

-Что смотрите?- невинно интересуюсь я.
-Ты же сам видишь,-немного раздраженно отвечает он.
-Я вижу котиков. А вы?
-И я.
-Смешные.
-Угу.

Еще один котейка, вздыбив шерсть, на задних лапах уходит за пределы видимости. Я снова хмыкаю, Петр по-прежнему сосредоточен.
-Уберите морок. Или там что-то секретное?

Петр шумно выдыхает, показывая, насколько ангельское у него терпение:

-Не секретное. Личное.

Морок он, конечно, не убирает. На экране по-прежнему резвятся пушистые. Решаю начать издалека:
-Я ведь знаю, что вы наш куратор. Можете не скрываться.

Петр Алексеевич заметно вздрагивает, выключает экран и беспокойно оглядывается по сторонам. Убедившись, что в баре по-прежнему только мы, ласково произносит:
-Игорь, ты тупой.

Не такой реакции я ожидал. Петр Александрович, похоже, взбешен. Хотя по нему и не скажешь, выражение на лице по-прежнему доброжелательно-сочувствующее. Только во взгляде сталь. Немного опешив жду продолжения.
-Не понимаешь? Это потому что ты тупой, Игорь.

Еще одна пауза. Потом вздох, взгляд теплеет:
-Ладно, объясняю для тупых. Ты узнал что-то, что тебе знать не положено. Пришел к тому, про кого это узнал, и вывалил ему эту информацию. В его штаб-квартире. Предварительно попросив снять морок.

Начинаю понимать, но все-таки не до конца.
-Начинаешь понимать, но все-таки не до конца? Это потому что ты тупой, Игорь. Будь ты немного умнее, я бы решил, что ты предатель или ведешь двойную игру. Но ты не предатель, Игорь. Ты тупой.

Он вздыхает:
-Ну ладно, ты за два века так и не разобрался, как тут что работает. Но неужели ты не смотрел ни одного фильма про шпионов? Здесь же все слушается, смотрится, нюхается. Или ты думаешь, что меня поставили куратором и забыли? Что меня самого никто не курирует? Ты вообще понимаешь, как функционируют крупные корпорации?

Делают неопределенный жест рукой.
-Ну да, неудивительно. Столько лет рубить бошки - любой отупеет. А вот я умный и морок не снял. Поэтому ты не видишь мой экран, а они не слышат нас. Нет, слышат, конечно, но немного иначе. Захотят - услышат. Но пока я не вызываю подозрений - не хотят. Ладно, пойдем прогуляемся.

Я встаю из-за стола, но он жестом останавливает меня. Я снова сажусь и вопросительно смотрю в два черных колодца вместо его глаз.
-Только не…-успеваю сказать я, проваливаясь в эти бездонные пропасти, которые вдруг становятся одной. Барахтаюсь в знакомой пустоте и плюхаюсь на жесткое. Вокруг шипит. Шарю руками в темноте, готовый в любой момент отскочить или кувыркнуться. Передо мной что-то твердое и гладкое, подо мной тоже.

-Да открой ты глаза!,-голос Петра Александровича молод и раздражен.

Открываю. Лазурь вокруг захватывает дух. Лазурное небо встречается с лазурным морем и больше ничего перед нами. То, что я принял за шипение - это шум волн, разбивающихся о скалы внизу.

Мы сидим на балконе, Петр в золотом нагруднике и белой тунике в плетеном кресле, я на каменном полу, рядом с таким же креслом. Между нами круглый дубовый стол. Перил нет, наш балкон - это просто плита, торчащая из стены античного особняка и ничем не ограниченная. Удивительная идея, когда-нибудь я буду богат и воплощу что-то такое в реальном мире!

Забираюсь на стул. Снизу не было видно, а теперь я с удивлением обнаруживаю на столе вино, виноград, сыры, мед.
-Вы с прошлого раза неплохо прокачали умение моделировать сложные конструкции.

Петр Александрович теперь молодой привлекательный мужчина с аккуратно завитыми в хвост за спиной белыми волосами. Невольно любуюсь его волевыми чертами и суровым взглядом вдаль.
-Вам шрама на лбу и щеке не хватает.

Петр Александрович переводит на меня строгий взгляд, от которого по телу идут мурашки, и твердо произносит:
-Этому миру не нужен герой. Ему нужен профессионал.

Задумываюсь над этими глубокими и в то же время простыми словами, а мой собеседник снова переводит взгляд на море:
-Игорь, ты безнадежен. Если бы я сказал “Ламберт, Ламберт…”, до тебя бы сразу дошло. А как что-то глубже, так все, ступор…

Вспоминаю источник фразы и хмыкаю. Он опять меня переиграл и уничтожил. Петр произносит:
-Это место я создаю уже очень давно. Мне здесь хорошо, когда снаружи снег или слякоть. Оно похоже на дом.

Беру бокал и делаю глоток кислого и жидкого вина. Морщусь и отставляю бокал подальше. Видимо, эта отвратительная жижа тоже напоминает ему о доме. Произношу, безуспешно пытаясь скрыть обиду:
-Я не тупой.

Петр кивает:
-Пусть так. Деревенских дурачков часто называют простыми. Ты не тупой, ты простой. Наивный, бесхитростный, доверчивый.

-Не надо цитировать словарь Ожегова. Я, между прочим, узнал много такого, чего вы не то что за двести лет, за тысячу не узнаете. Или сколько вам там?

Мой собеседник иронично ухмыляется:
-Ну давай, удиви меня.

Я, будто ученик перед учителем, начинаю сбивчиво пересказывать события последних дней, стесняясь и немного запинаясь от волнения. Ну да, он и есть мой первый настоящий учитель и навсегда им останется, так что неудивительно. Петр больше не ухмыляется, слушает внимательно и периодически кивает. На моменте с битвой падших на заводе перебивает меня тихой фразой:
-Может поэтому и алгоритмы глючат? У них там какая-то настолько дикая мясорубка с переделом власти, что добивает даже сюда. Продолжай, Игорь, я слушаю.

И я продолжаю. Наверно, я что-то мог бы выторговать у него за этот рассказ. Но даже не додумался ни до чего подобного. Он слишком свой, чтобы заниматься подобными фокусами. Мой рассказ про Прометея и его знак не вызывает у моего собеседника особенных эмоций или он их умело скрывает. А вот когда я начинаю рассказ про свой долгий путь к райской кузне Петр немного бледнеет. Через какое-то время его лицо прорезают морщины, а окружающее пространство начинает слегка колыхаться, будто я его вижу сквозь трепетание перегретого воздуха над раскаленным асфальтом. На моменте встречи с настоящим Геннадием мы уже не на балконе без перил среди бесконечной морской и небесной глади, мы среди сине-белой пустоты сидим на бесформенных кусках какой-то мягкой субстанции, стол между нами оплыл и потерял фактуру, еда и вино стали картинками, одинаково плоскими, с какой стороны ни взгляни.

Рассказав все, я замолкаю. Петр тоже молчит, его лицо - неподвижный восковой слепок старика, который застыл за миг до того, как закричал от невыносимой боли. Темнота наползает с краев и поглощает нас.

-...не в голову,-заканчиваю я фразу, глядя в полные страдания глаза Петра Александровича. Он шепотом повторяет одно и то же:
-Не верю. Не верю. Не верю.

Кладу свою руку поверх его. Он вздрагивает и будто бы просыпается:
-Не верю, Игорь. Это же метафора. Это же просто метафора!

Последнее слово он уже не шепчет, а выкрикивает. Кот тревожно смотрит на него и возвращается к своему молоку. Я пожимаю плечами:
-Получается, нет. Праведники - это живые души, отказавшиеся от тела ради служения богу.

Петр медленно произносит:
-Души детей…

Киваю. Он неуверенно встает и нетвердой походкой идет к запасному выходу. Следую за ним. Пытаюсь поддержать под локоть, но он отдергивает руку. Открывает дверь и в помещение врывается влажная прохлада. Петр, кажется, не замечает этого и выходит наружу. Следую за ним на задний двор, здесь под небольшим навесом стоит здоровенный Рендж Ровер, похоже, последней модели. Хотя я в них не разбираюсь. Фары загораются два раза, Петр садится на заднее пассажирское сиденье и по-стариковски ворчливо прикрикивает:
–Не тормози, садись за руль.

Я сажусь. Этот корабль на колесах будто бы делает меня выше. Дверь заднего выхода из бара тяжело приоткрывается на несколько сантиметров, сквозь нее с осуждающим мрявом протискивается кот и недовольно семенит в сторону автомобиля. Кричу ему:
-Не тормози, садись рядом!

Кот и не думает ускоряться, неторопливо и грациозно запрыгивает мне на колени, топчет грязными лапами джинсы, устраивается на переднем сиденье и скатывается в мокрый клубок. Жму кнопку старта, мотор утробно мурчит. Между прочим, намного нежнее, чем это когда-либо делал кот. Восхищаюсь:
-Вот это у вас аппарат!

Слышу сзади:
-Купи себе такой же. Никогда не понимал твоих игр в бомжа.
-Ну нет, слишком заметно.
-А болтающийся бампер, громыхающий об асфальт на всю округу- не заметно?
-Да я починю!

Петр хмыкает и протягивает мне телефон, там уже вбит адрес в навигатор. Только приложение почему-то не яндекс, а какой-то безликий ноунейм:
-Ого! Шифруемся?

Петр вздыхает:
-Поехали уже. И не трогай меня, нужно подумать.

Жму на газ, машина прыгает вперед, как гепард. Жму тормоз, застываем на месте. Кот и Петр сначала вжимаются в сиденья и тут же один соскальзывает под бардачок, другой бьется лбом о спинку переднего сиденья. Возмущение обоих сливается в одно нечленароздельное ворчание.
-Простите. С непривычки.

Две пары одинаково недовольных и презрительных глаз смотрят на меня. Трогаюсь мягче, выруливаю из-под арки на проезжую часть и не торопясь еду по навигатору. Кот возвращается на сиденье, зевает и дремлет. Петр Александрович выстукивает ногой беспокойный ритм и тревожно смотрит в окно.

На этом чуде техники ехать не в пример приятнее. Машина откликается на любую команду с удивительной проворностью. Мелкие седаны вокруг кажутся плебсом, растекающимся перед процессией императора. Я даже приосаниваюсь и поглядываю вокруг со смесью высокомерия и презрения, почти так же, как мой мокрый котяра обычно смотрит на меня. А что, положение обязывает!

Едем около получаса через морось хмурого города к Ржевскому лесопарку. Я наслаждаюсь автомобилем и новым статусом, Петр неподвижно смотрит в окно, кот делает вид, что спит. На Рябовском шоссе навигатор показывает поворот, я съезжаю вбок и еду по грунтовке прямо через лесопарк:
-Ого, не знал, что здесь можно проехать.

Петр осоловело смотрит на меня, будто не понимает. Потом его взгляд приобретает осмысленное выражение, он коротко произносит:
-Тут и нельзя,-и возвращается к своим мыслям.

Мы переезжаем железнодорожное полотно и через некоторое время останавливаемся у старой деревянной беседки. В ней какие-то неопрятные мужички разложили нехитрую снедь и выпивают, коротая день под пасмурным небом. Один из них достает телефон и начинает нас снимать. Видимо, завтра в городских пабликах появится очередной пост с возмущениями по поводу потерявших берега мажоров.

Петр с неожиданной прытью, ярко контрастирующей с его еще недавно пошатывающейся походкой, выскакивает из машины и идет мимо беседки к берегу речки. Попутно он рисует что-то в воздухе. Не успеваю уловить рисунок, но мужичок с телефоном разворачивается и возвращается к своей компании, которая продолжает выпивать, не обращая на нас больше никакого внимания.

Кот остается валяться в машине, а я еле успеваю за бодрой походкой крепкого старика. Метрах в пятнадцати от берега он останавливается и рисует еще что-то. Раздается тихое шуршание, грязь под моими ногами вздрагивает и массивный куб земли с поразительно ровными краями поднимается перед ним. Даже камни и узлы корней в этом кубе срезаны, будто лазером.

Петр рисует еще что-то и грунт осыпается, а в воздухе остается висеть небольшой и насквозь ржавый клинок. Рукоятки нет, видимо сгнила полностью и осыпалась вместе с почвой. Достаю монокль и подношу к лицу, но не надеваю, а смотрю одним глазом сквозь его стеклышко. Туман и морось вокруг и так сделали мир серым, но сквозь линзу монокля даже деревья и опавшая листва теряют цвет. А на мече - ни намека на голубое свечение. Это просто кусок ржавого железа, неизвестно сколько пролежавший в земле.

Петр Александрович берет его из воздуха, прижимает к себе и баюкает, будто младенца. Его плечи поникли, он всхлипывает и что-то шепчет. Подхожу ближе и различаю его причитания и оправдания:

-Я не знал. Я же правда не знал. Прости меня. Прости. Прости. Я просто не знал.

Но вдруг его плечи расправляются, он поворачивается ко мне. Его заплаканные глаза все еще наполнены болью, но в них теперь появилась какая-то животная злоба. Он твердо произносит:

-Конечно же, я виноват. Конечно же, я подозревал. Конечно же, я мог все узнать. Если даже ты смог, то что мешало мне?

Он поджимает губы и молчит, с ненавистью глядя на меня. Но я уверен, что эта ненависть не адресована мне. Он просто смотрит насквозь куда-то в только ему понятные глубины. Молчу и жду. Так мы и стоим друг напротив друга, я даю ему время свыкнуться с новой реальностью, в которой он добровольно похоронил своего самого близкого друга. Наконец он прерывает молчание:

-Так нельзя. Райская кузня должна быть разрушена.

Удивляюсь такому выводу:

-Может быть, дело не в кузне, а в самом ритуале назначения куратором? Не райская кузня заставила вас закопать меч.

-Августину.

-Хорошо, не райская кузня заставила вас закопать Августину.

Петр Александрович задумывается, продолжая обнимать гнилую железяку. Грязь и ржа размазывается по его элегантному и, похоже, очень дорогому поло. Морось покрывает лицо и руки, но он будто бы не чувствует холода. А вот мне, даже в куртке, довольно зябко. Я вдруг понимаю, что его лицо совершенно изменилось. Нет, черты те же. Но выражение доброжелательности и сочувствия, которое всегда так располагало и внушало доверие, исчезло. Теперь это отвратительная, полная ненависти и злобы физиономия старого вахтера, не желающего пускать запоздалого студента в общежитие. Он произносит скрипуче:

-Значит, огонь Прометея? Ну что ж, давай-ка теперь придумаем, как он нам поможет выжечь дотла всю эту погань.

И уверенно идет к машине. Бегу за ним, прыгаю за руль и завожу. На этот раз трогаюсь плавно и аккуратно. Дорога обратно проходит в гнетущей тишине. Петр застыл каменным изваянием, обняв остатки меча и глядя в окно. Я пытаюсь подобрать хоть какие-то правильные слова, но все они отдают фальшью. Ненавижу показное сочувствие, потому что в нем так много ненужного “Я”. “Понимаю, как вам тяжело”, “Искренне вам сочувствую”,”Это печально, но жизнь продолжается” - от каждой из этих фраз у меня случаются рвотные позывы, столько в них самолюбования. Поэтому какое-то время мы просто едем сквозь уплотняющиеся клубы мокрого тумана. Нужно сочувствие действием, поэтому я говорю:
-Слышали про Анфису?

Петр выныривает из своего оцепенения, хмурится. Я подсказываю:
-Из НИИ энергоизысканий.

Петр прозревает:
-А, эта. У которой неокортекс похож на кусок маасдама?

Неуверенно киваю. Петр продолжает:
-Ну да, за что-то ее яндекс сильно невзлюбил. Там уже и внушение, и чистка, и безволие.
-И амнезия.

Петр кивает:
-Наверно. А что?
-Вы никогда не интересовались, зачем ей чистят память?

Петр пожимает плечами:
-Да нет. Может быть, видела что-то. В том районе довольно активно, многих зачищаем. Этой особенно повезло.

С довольным видом произношу, смакуя каждый слог:
-Вот так вот, живешь тыщу лет, начинаешь лениться, думаешь, что все знаешь. А тебя обходит какой-нибудь малолетка.

Ловлю вопросительный взгляд Петра в зеркале заднего вида. Хочется еще немного подразнить:
-Считаешь других тупыми, а себя самым умным. Вот так и приходит старость, Петр Александрович…
-Да говори уже!-со сварливой интонацией выдает Петр.

Делаю эффектную паузу и произношу:
-Анфиса пишет диссертацию, которая может раскрыть какой-то очень важный секрет яндекса,-говорю таинственным шепотом,-что-то глобальное!
-Пфф,-Петр фыркает,-почему ее тогда просто не грохнуть? Зачем эти сложности?

Такой простой вопрос до сих пор не приходил мне в голову. Я задумываюсь, а Петр продолжает:
-Нет, в чем-то ты прав, конечно. Возможно, что-то она нарыла. И оказалась настолько упертой, что каждый раз умудряется обойти наше воздействие. Такое случается. Но это точно не…,-Петр переходит на издевательский таинственный шепот,- “что-то глобальное”, ууууу….

Поджимаю губы от такой реакции, Петр примирительно произносит:
-Ну ладно, пойди и выясни, что там за страшные тайны. А я пока подумаю, как бы сделать им побольнее.

Мы как раз подъезжаем к бару, я заруливаю под арку и паркую гигантский джип на его привычное место. Спрашиваю:
-А почему вы думаете, что я буду вам помогать? У меня-то к яндексу нет претензий.

Петр уже открыл дверь из машины и перед тем как выйти выразительно смотрит на меня:
-Я не думаю, Игорь. Я знаю.

Он спрыгивает на асфальт и уходит в бар, все так же нежно баюкая ржавую железку на груди и размазывая грязь по одежде. Иду за ним, оставляю ключ от машины на его привычном столе и выхожу из бара. Пропускаю котейку на переднее сиденье своего дряхлого такси, сажусь за руль.

Сделать яндексу больно. Действительно, заманчиво. Но какова будет цена? Вечные муки за хулиганскую выходку - идея так себе. И я точно от этого откажусь, что бы там себе Петр Александрович не выдумывал.

-Точно откажусь!-произношу я твердо и выруливаю на дорогу. Нужно выяснить, что известно Анфисе, а потом грамотно ее почистить. Похоже, раньше за это брались бездари, раз она каждый раз возвращалась к исследованиям.

Еще полчаса клубящегося молока, выбелившего все окружающее дальше пяти-шести метров, и я у НИИ Энергоизысканий. Знакомая лестница, знакомый кабинет. Закрыто. Возвращаюсь к охраннику на проходной, чтобы спросить об Анфисе, но хмурый дед ворчит что-то невнятное про “не имею право” и “служебная информация”. Я слишком устал и слишком нервничаю, чтобы играться в эти игры, поэтому несколько черткоинов за простенький узор развязывают ворчуну язык. Я получаю и домашний адрес и телефон и подробный доклад о том, что Анфиса вчера ушла сразу после обеда, а сегодня вообще не появлялась на работе, но это и правильно, ведь она все равно уволилась и зачем ходить здесь штаны протирать, лучше бы уже устроилась хоть продавцом, хоть секретаршей, а что, девка видная, беда, что деревянная, а так ничего, чуть наштукатурить и загляденье, всяко веселее, чем здесь за три копейки, может замуж бы выскочила, а то сидит-сидит, а время-то уходит, вот сестра тоже сидела до полтинника, а потом кинулась, а кому она уже нужна…

Этот поток сознания становится все тише по мере того, как я удаляюсь от проходной.
Меловая бесконечность вбирает нас с котом и Геннадием в себя, чтобы через некоторое время выплюнуть перед видавшей виды металлической дверью обшарпанной пятиэтажки. Внутрь заходит какая-то шустрая бабуля и я проскальзываю следом. Такие заплеванные подъезды и гниющие квартиры в них - лучшие друзья трудоголиков. Отсюда хочется скрыться куда угодно, хоть на работу, хоть на край света. На третьем этаже вход в квартиру Анфисы охраняет еще одна свидетельница давно ушедшей эпохи - кривая доска, обитая пухлым дерматином. По краям дерматин порвался и из прорех торчат неопрятные куски ваты. Жму черную, прожженую кнопку звонка. За стеной отчаянно верещит что-то попугаеподобное, но никто не торопится открывать. Звоню еще раз, снова безрезультатно. После третьего визга израненной птицы за дверью слышатся неуверенные шаги. Знакомый голос невнятно произносит:

-Кто?

-Это Игорь. Простите за навязчивость, мне нужно вам кое-что рассказать.

-Игорь? Пошел ты, Игорь! Это все из-за…. Хотя какая разница.

Замок щелкает, шаги удаляются. Я мягко открываю дверь и заглядываю внутрь. Кот прошмыгивет внутрь и исчезает в сумраке слабо освещенного коридора. Такие квартирки обычно описывают “бедненько, но чистенько”. Ремонта здесь не было, пожалуй, никогда. Но старый линолеум, выцветшие обои и полувековая мебель в прихожей ухожены настолько, насколько это вообще возможно. А вот в небольшой гостиной форменный бардак. Верхняя одежда валяется на полу, там же разбросаны несколько пустых бутылок из-под вина. Анфиса в домашнем халате полулежит на старом диване, будто матерый гопник закинув ногу на ногу и раскинув руки. В одной руке у нее початая бутылка вина. Она жестом будто бы чокается со мной и пьет из горлышка. Сделав большой глоток, протягивает бутылку мне:
-Буишь? Как там тебя?

Зрелище, надо сказать, отвратительное. Отрицательно качаю головой:
-Зачем это, Анфиса?

Девушка пожимает плечами и осоловело смотрит по сторонам:
-А зачем вообще все? Зачем эти желания, стремления, мечты? Этот вечный бег на месте? Без-смыс-лен-но… А я просто счастлива. Безумно счастлива быть здесь... Наслаждаться моментом...

Вздыхаю. Если ее мозги настолько изгвоздали разными блоками, как говорил Петр Александрович, то тут нужна команда спецов. Ментальные воздействия проще всего блокировать и снимать, при должном умении это можно сделать почти бесплатно. Но у меня таких умений нет, поэтому отсутствие квалификации придется компенсировать лишней горстью черткоинов. Нахожу в телефоне очищение и старательно рисую его в воздухе. Анфиса пытается повторить мой жест нетвердой рукой, полузакрыв глаза. Очищение должно снять все наложенные аффекты, в том числе и отравление алкоголем. Рисунок закончен, Анфиса резко выпрямяляется, ошалело смотрит на меня и непроизвольно выдает странное: “Аоооээээ”. Ее зрачки широко расширяются, сужаются, снова расширяются. Я буквально вижу, как слой за слоем накатывают на нее волны заблокированных воспоминаний. Ее начинает трясти, она откидывается назад, продолжая что-то мычать. Закрывает глаза, качает головой. Смотрит в пустоту растерянно и недоверчиво. Бормочет:

-Нет… Как? Ну нет. Стоп.

Ее взгляд фокусируется на мне:
-Это правда?

Пожимаю плечами:
-Смотря что.

Она обхватывает голову руками:
-Да ну нет. Физически невозможно. Как?

Снова смотрит на меня:
-Почему я забыла? Почему я вспомнила? Значит есть еще один вид энергии?

Киваю:
-Ну, если ты про это. Есть небесная энергия, дарованная нам господом. С ее помощью мы…

Она машет руками и вскакивает:
-Ой, началось. Сто раз слышала. Лучше бы молчал.

Идет к притаившемуся в углу компьютеру, продолжая бормотать:
-Невозможно. Невозможно. Что за чушь…

Что-то вбивает на клавиатуре, щелкает мышкой, нетерпеливо ворчит, снова куда-то щелкает и что-то вводит. Невольно любуюсь ею. Она будто бы забыла обо мне, ей не до таких мелочей. В ней теперь столько жизни, столько поразившей меня стремительности. Она что-то находит и погружается в чтение. Аккуратно захожу ей за спину. На экране пдфка на несколько сотен страниц, вся испещренная формулами и графиками. Анфиса листает ее так быстро, что я не успеваю ничего ни прочитать, ни понять. Она вдруг гневно бьет по столу своим маленьким кулачком:
-Это же антинаучно!

Затем внимательно смотрит на меня:
-Небесная энергия?

Киваю.
-Откуда она берется?

Снова пожимаю плечами:
-У нас нет НИИ небесной энергии и школьного учебника по основам небэнергетики. Но, если я правильно понимаю, наши души каким-то образом ее производят.

Анфиса ухмыляется:
-Души?
-Ну да, души. Такие голубые сгустки внутри. Когда человек умирает, этот сгусток отделяется от тела и отправляется в рай или в ад в зависимости от того, праведником был человек или грешником.

Анфиса хмурится:
-Не дури меня этими еврейскими сказочками. Мы обсуждаем серьезные вещи!

Удивленно отвечаю:
-А я говорю серьезно.

Анфиса вздыхает:
-Так, понятно. Тут у нас тупик.

Она возвращается к чтению документа, продолжая бормотать, обращаясь то ли ко мне, то ли к себе:
-Кроманьонцы тоже молились молниям, что не мешало им пользоваться огнем, зажженным этими молниями. Значит, мы умеем пользоваться энергией, но не понимаем ее сути и не можем ее создавать. Да! Создавать!

Она смотрит по сторонам, замечает что-то и показывает пальцем на старенький шифоньер:
-Игорь, будь добр, достань со шкафа вон тот генератор заряда.

Смотрю туда, куда она показывает, но на шкафу только какой-то невнятный мусор. Анфиса выразительно вздыхает.
-Вот ту громоздкую штуковину с шариками и кабелями.

Штуковина и правда громоздкая. Какое-то ржавое перевернутое ведро, обмотанное проводами и гофрами с нелепым флюгером сверху, состоящим из четырех теннисных мячиков, нанизанных на скрещенные вязальные спицы. Чтобы его достать мне приходится встать на стул. Анфиса тревожно приговаривает:
-Аккуратнее, пожалуйста, это очень хрупкий прибор.

Ставлю уродливый аппарат перед девушкой. Она так волнуется, что ее голос немного дрожит:
-Я ведь уже ставила эти эксперименты. Или это был сон, галлюцинация…

Она аккуратно проверяет какие-то штекеры, подтягивает кабели, командует:
-Ну-ка, придумай какую-нибудь историю.

Вопросительно смотрю на нее.
-Любую. Или стишок. Или вот…

Она берет со стола карандаш и мятый блокнотик, протягивает мне:
-Нарисуй сказочное животное. Только такое, которого еще никогда не существовало. Придумай.

Своим безмерным энтузиазмом она заражает и меня. Хочу ей помочь, старательно пытаюсь представить что-то такое, чего никогда не было. Получается какой-то крылатый радужный единорог. Пусть это будет злой единорог с кроваво-красными глазами и горящими огнем копытами. Образ возникает в голове, я подношу карандаш к блокнотному листу и слышу удивленный ойк Анфисы. Поднимаю глаза. Она с восторгом смотрит на флюгер, который дрожит и медленно двигается. Правда, сдвинуться он успевает всего на пару сантиметров, после чего снова застывает. Анфиса прикрывает рот руками и шепчет:
-Пожалуйста, продолжай.

И я продолжаю. Образ в моей голове переносится на бумагу угловатым уродцем, пылающие огнем копыта превращаются в неровные костыли, покрытые кривым заборчиком. Флюгер снова вздрагивает и приходит в движение. Анфиса сияет. Она как будто непроизвольно хватает меня за плечо и произносит, медленно, будто сама не веря:
-Доказано экспериментально.

Прекращаю рисовать, спрашиваю:
-Что доказано?

-Не знаю, какой там термин используете вы. Я назвала это силой мысли. И эту силу открыла я!

Она странно прихохатывает и продолжает:
-Извини. Согласно моей теории… Подчеркну, только что наглядно доказанной теории. Так вот, согласно моей теории каждый человек способен производить неизвестный до сих пор вид энергии в те моменты, когда он создает что-то новое. Грубо говоря, занимается творчеством. Я еще в самом начале пути, поэтому очень многое со временем будет уточнено. Но суть открытия в том, что это абсолютно чистая энергия с невероятным кпд. Если мои формулы верны, мы способны производить больше энергии, чем потребляем. Это переворачивает саму основу известной нам физики. Каждый из нас - маленькое солнце, маленький ядерный реактор.

Я вздрагиваю от того, насколько это сравнение похоже на слова распорядителя. Девушка не замечает:
-Мы всегда смотрели на далекие звезды, а нужно было смотреть внутрь. Процесс, происходящий где-то между пульсирующих токов наших нейронов, даст нам невероятные возможности. Мы ведь никогда не могли понять, что же формирует то неуловимое, из чего состоит наше “я”. Что такое сознание, личность. Все только теории и догадки. А теперь у меня появился ключ к пониманию. А главное, к практическому применению этого знания. Только представь! Команда ученых, которая садится в космический корабль без топлива и электроники!

Флюгер вздрагивает и начинает медленное вращение. Она продолжает:
-Двигатель, система жизнеобеспечения, вычислительные машины - все приводится в движение силой мысли и энергией от того, с каким рвением эта команда занимается научной деятельностью!

Анфиса замолкает, но в глазах ее восторг и мечта. Флюгер будто бы кто-то щелкает пальцем и он начинает крутиться. Я пытаюсь осознать происходящее. Очень красивая теория. Жаль, что ошибочная. Или нет? Может быть, эти синие сгустки - совсем не души, дарованные нам богом, а что-то наше личное, за что мы ни перед кем не обязаны отчитываться?

Отчаянно кричит кот. Кровавый фонтан заливает мне лицо. Отшатываюсь, по отточенной годами привычке прыгаю куда-то в сторону, отплевываюсь, кувыркаюсь, выхватывая Геннадия из чехла. Мимолетным взглядом оцениваю обстановку и снова кувыркаюсь. У входа в комнату высокая размытая фигура отчаянно трясет рукой, пытаясь сбросить вцепившегося в нее кота. Голос Димона:
-Скомандуй своей шмакодявке от меня отцепиться!

Я встаю и медленно приближаюсь к коллеге. Меч я опустил, но так, чтобы в любой момент можно было резко ударить снизу. Стены, потолок, диван, мебель - все густо залито кровью и ошметками внутренних органов. Осипшим внезапно голосом хриплю:
-Зачем?

Димону удается схватить кота за шкирку, он резко тянет его. Кот шипит и сопротивляется, но силы слишком неравны. Парень отрывает кота и отбрасывает в сторону. Тот приземляется на пол и, прижав уши к голове и оскалив пасть, готовится к новому прыжку. Димон осматривает разодранный рукав кожаной куртки:
-Вот гадина.

Я подхожу все ближе. Повторяю:
-Зачем?

Димон непонимающе поднимает бровь и усмехается:
-А ты как думал будет? Ей столько лет мыли мозги, а теперь разрешат осчастливить мир? Успокойся, спаситель. Она теперь мученица, я ей даже лучше сделал.

Я уже на расстоянии удара. Не знаю, какое у меня выражение на лице, но Димон внезапно серьезнеет и берется за рукоятку висящего в кобуре Алексея:
-Эй, эй. Тише. Ты вообще понимаешь, что такое для нижних добровольно создать мученицу? Какие у этого последствия?

Отрицательно мотаю головой, продолжая смотреть в глаза Димона.
-Я тоже не знаю. Но это точно не рядовой случай. И ей все равно не жить. Не я, так кто-то другой ее бы все равно упокоил.

Моя рука до судороги сжимает рукоять Геннадия. Я буквально вижу, как он врезается в подреберье негодяя, с радостным чавком разрывает плоть и застревает в его позвоночнике. Димон в это время выхватывает глок и дырявит мне грудь десятком неприцельных выстрелов от бедра. И мы оба падаем на землю, а где-то далеко наши синие сгустки отправляются на энергетическую плантацию.
Димон, похоже, видит то же самое. У него от напряжения вздулась вена на шее, он практически не дышит от абсолютной сосредоточенности.

“Нельзя убивать людей” звучит у меня в голове голос Петра. Но мы не люди. Мы твари, обреченные до конца своих дней прислуживать существам, укравшим у людей будущее. И за это после конца наших дней нас не ждет ничего, кроме вечных мук.

“Нельзя убивать людей” повторяет суровый голос Петра. Наверно, он прав. Во всем виноват яндекс и именно против него нужно воевать, а не против таких, как я.

“Нельзя убивать людей” звучит в третий раз, убедительно и безальтернативно.

“Можно” - легкой искрой статического электричества разрешает Геннадий. Я вздрагиваю от неожиданности, ведь так мы с ним никогда не общались. Димон тоже вздрагивает, за долю секунды выхватывает глок и нажимает на спусковой крючок. Я отклоняюсь вправо и рублю. Два сильных толчка в плечо слегка разворачивают меня, Димон пытается увернуться и закрыться свободной рукой. Лезвие с хрустом рубит ему лучевую кость и слегка вспарывает куртку. Брызжет кровь, мы падаем в разные стороны. Димон стреляет в падении, я молниеносно закрываюсь от пуль Геннадием. Или он сам? Легкие разряды тока щекочут ладонь и рука двигается без моего участия. Одна за другой пули меняют траекторию, встречаясь со сталью клинка. Димон шипит, его левая рука болтается истекающей красным культей. Он роняет глок, чтобы рисовать правой. Еще один разряд в мою ладонь и я не по своей воле запускаю Геннадия в стремительный полет. Меч вонзается точно в сердце сидящему противнику, но его рука успевает закончить рисунок прежде чем безжизненно опасть. Огненный шар пролетает у меня над головой и взрывает шифоньер за мой спиной. Я вскакиваю на ноги, огонь быстро распространяется по комнате, будто ее полили бензином. Горят книги, тетради, какие-то непонятные приборы, плавится компьютер. Гребаный яндекс опять победил. Я подбираю кота, с чавкающим звуком вытаскиваю меч из бывшего друга и выскакиваю из квартиры.

Бегу по лестнице, по памяти рисуя самую дешевую лечилку, под толстовкой щекотно  стягивается плоть, оставляя внутри лишние 18 грамм металла. Выскакиваю на улицу. Нет воя пожарных сирен, полицейские машины не вылетают из-за ближайших домов, сбивая мусорки, люди не носятся в панике с криками “Пожар!”. Серая толпа спешит по тротуарам и бибикает в пробке. Кто-то вскользь бросает взгляд на дымящийся балкон, но тут же переключается на свои более важные дела. Лишь несколько подростков снимают происходящее на видео, да грязный алкаш крутит в руках телефон, будто размышляя, тратить ли несколько рублей на звонок в 112. На меня и подавно всем плевать. Я ныряю в свою машину, наскоро вытираюсь влажными салфетками от начинающей стягивать кожу подсыхающей крови. Болтающийся бампер дребезжит об асфальт, когда я выезжаю с парковки, но мне до этого нет никакого дела. Внутри пустота. Моя наивность только что убила человека. Или тупость. Петр как всегда прав, я действительно тупой. Решил переиграть яндекс на его поле, спасти мир, раскрыть страшный заговор. И получил кровавое месиво, еще даже не успев начать. Похоже, бог действительно мертв, а созданный им когда-то мир - просто батарейка в запущенном тысячи лет назад механизме, давно работающем без контроля и ремонта. Скоро адские твари его доломают и будут хозяйничать здесь уже не скрываясь. Благодаря мне и таким, как я.

Продолжение

Пробираюсь сквозь густой сумеречной туман ко входу в бар. На двери надпись “Закрыто”, хотя время уже позднее и сюда уже давно должны пускать людей. В плохо освещенном помещении бара за своим привычным столом сидит мой наставник и, как выяснилось, куратор. Вокруг что-то обсуждают коллеги. Хочется назвать этих людей друзьями, но я и Димона совсем недавно считал другом. Такие понятия для людей, я же давно стал орудием зла и вряд ли могу кого-то так называть. Кот будто читает мои мысли и растерянно тыкается в ботинок. Даже тебя не могу, мой маленький питомец. И Геннадия не могу. Звание друга нужно заслужить, а я вряд ли что-то по-настоящему заслужил в этом послежизнии.

Иду к Петру, он улыбается мне своей фирменной теплой улыбкой. Будто и не было того сурового воина, будто и не было того убитого горем старика. Мой грязный, потрепанный вид его ничуть не смущает. Привычный заботливый и умудренный опытом взгляд доброго учителя.
-А вот и ключевой элемент нашего плана,-Петр явно доволен,-присаживайся.

Ребята расступаются, давая мне сесть за стол рядом. Их лица взволнованны и тревожны. Полный плохо скрываемой боли взгляд Полины, сосрдоточенный и суровый - деда Арсена. Их я ожидал увидеть. Полина давно ищет смерти, Арсен - старый друг Петра. А вот то, что Свету и Федю привлекли к этой авантюре, я удивлен. Хотя Федя-то понятно, этот сделает ради своей безответной любви все что угодно. Но самой-то Свете это зачем? Из всех нас она чуть ли не ближе всех к выкупу. Осторожная, циничная, невероятно прагматичная. Говорят, она чуть ли не дочка одной из крепостных самого Ганнибала. Не знаю, правда ли это, но когда Петр только начинал учить меня премудростям чертовской жизни, она уже рубила нечисть своим ятаганом Осипом, облачившись в великоватую ей форму Семеновского полка и называясь Светославом. Через “е”.

-Пока тебя не было мы тут кое-что обсудили,-Петр обращается ко мне,- Здесь все, кому я могу доверять. И все, кто согласился помочь. Ты подзадержался, так что в детали я тебя посвящу позднее. Ты ведь идешь?

Я злобно ухмыляюсь:
-Сделать яндексу больно? Иду хоть в самое сердце ада!

Петр добродушно смеется. Такой смех звучит немного странно, учитывая обстоятельства. Будто мы собрались на пикник в лесу, а не в путешествие, из которого вряд ли вернемся. Петр смотрит на часы:
-Время пришло, позвольте вам представить…

Он смотрит на вход в бар. Мы все оборачиваемся. Никто не входит. Петр похлопывает ладонью по столу. Хмыкает. Берет телефон и набирает номер. Никто не отвечает. Петр нетерпеливо набирает сообщение. Телефон вибрирует ответным сообщение. Петр задумчиво произносит:
-Нужно подождать пятнадцать минут. Ладно, Игорек, так даже лучше. Присаживайся.

Я сажусь за стол рядом. Ребята уже все слышали, тем не менее Федя и Арсен остаются послушать план еще раз. Света уходит к стойке бара что-то налить, Полина утыкается в телефон и с грустным видом что-то строчит в мессенджере. Петр начинает своим мягким, успокаивающим голосом:
-Шансов вернуться у нас немного. А вот шанс лупануть твоей вундервафлей - прилично. Уж не знаю, на что рассчитывал Прометей, но точно знаю, на что у нас есть только одна попытка. Его огонь выжигает абсолютно все. Не только материю, но и время. И пространство. В том числе и многомерное пространство, в том числе и внутреннее пространство. По крайней мере так мне объяснил оракул, который видел его действие через одного из полубогов древности. Наши договора хранятся не в каком-то определенном месте, это отпечатки сознания в прошлом, спроецированные на один из кругов ада. Это очень глубоко, за пределами материальных форм, в непосредственной близости к Люциферу. Там уже не работают не то что законы физики, там сама материя - это только тень бурлящих потоков дьявольской воли. Это тоже цитата, уже другого оракула. Не знаю, что именно это означает, но чтобы попасть туда нам нужен проводник. Его-то мы и ждем.

Петр бросает нетерпеливый взгляд на неподвижную входную дверь. Продолжает:
-Я не знаю, что там. В обычной ситуации нас просто размажет, будто в черной дыре. Но я стабилизирую пространство и дам тебе цель, ребята прикроют тебя от материализующихся всполохов тьмы, а ты ударишь огнем Прометея и рассеешь сам факт существования договоров. Если все пройдет удачно, вы все будете свободны. Не знаю цены этой свободы. Надеюсь, яндекс просто забудет о возможности выкупать души. Может быть, мы и сами перестанем быть в момент подписания.

Петр вздыхает:
-Не знаю. Это риск, мы ударим в один из столпов мироздания. Последствия предугадать невозможно, но я точно знаю, что яндексу будет больно.

Если до этого я слушал с некоторой растерянностью, то последняя фраза меня убедила. Киваю:
-Я в деле.

Петр улыбается:
-Я и не сомневался.

Смотрит на часы. Поджимает губы и пишет новое сообщение. Читает ответ:
-Так, просит еще пятнадцать минут.

Смотрит на меня:
-Может быть, шахматы? Судя по всему, минут тридцать у нас есть. Как съездил?

Я поджимаю губы и неопределенно развожу руками и стараюсь не выдавать бурлящие внутри эмоции. Пусть эта информация дойдет до него немного позднее, к еще одному “Нельзя убивать людей” я пока не готов.

Два часа спустя Света допивает четвертую чашку кофе и задумчиво смотрит в пустоту. Федя пытается болтать с ней, не замечая или делая вид, что не замечает равнодушия в односложных ответах. Полина сидит возле окна и сверлит нетерпеливым взглядом телефон. Арсен расклыдывает пасьянс. Я проигрываю шестую партию. Отчаянная безбашенность, с которой мы готовились штурмовать ад, сменилась напряжением. Мысли о небытии можно отбросить на мгновение безрассудства. Но потом они все равно вернуться и накроют тяжестью безысходности. Похоже, все по-немногу понимают, что хорошего исхода не будет. Яндекс всегда прав, яндекс всегда побеждает. Возможно, есть резервная копия договоров, кнопка перезагрузки или еще какая-то защита. Надеюсь Петр знает, что делает. Я смотрю на его сосредоточенное лицо и делаю шах.

-Ну рано же!,-огорченный женский голос у меня над ухом. Незнакомый, мягкий,-нужно было подготовить ф5 и после взятия он уже не закроется, там будет связка ладьей.

Пока она произносит эти слова, я разглядываю ее. Миниатюрная, с густой копной черных волос, в небрежной косухе и пышной белой юбке с рюшечками. Своими огромными карими глазами она сосредоточенно смотрит на доску. Девушка из тех, про кого можно сказать “от четырнадцати до тридцати пяти”. Петр нехарактерным для себя раздраженным тоном произносит:
-Мы тебя третий час ждем.

Девушка делает небрежный жест, будто отмахивается от назойливой мухи:
-Ну, значит так было надо. Доигрывайте, а я пока подготовлюсь.

Она резко отворачивается и уходит к другому столу, отчего ее белая юбка красиво развивается и становится еще пышнее. Петр тяжело вздыхает и закрывается от шаха конем. Такой защиты я не видел, он должен был закрыться слоном, чтобы сделать связку на ферзя и ладью, я бы взял пешку ферзем и на любой ход пожертвовал коня ради атаки на короля. Там точно можно вернуть ладью, а где-то даже маячит мат. Но теперь жертва теряет смысл, я просто отдаю ладью за слона и теряю инициативу. Меня ждет еще одно поражение. Я встаю:
-Ладно, потом доиграем.

Петр кивает и тоже встает. Остальные ребята собираются вокруг стола, на который странная девушка вытряхивает содержимое небольшого зеленого кожанного рюкзачка. Пудренница, зубная щетка, какие-то фантики, скидочные карты, ручка, монетки рассыпаются на столе. Девушка бормочет:
-Ну где? Ну я же точно брала.

Потом хлопает себя по карманам куртки, восклицает:
-А, вот. Сама переложила, сама забыла.

С этими словами она достает из кармана небольшую застежку с обрывком зеленоватой цепочки. Сгребает все со стола обратно в рюкзак, несколько монеток и ручка падают на землю, но она этого не замечает, вешает приоткрытый рюкзак на спинку стула, садится. Я поднимаю ручку и монетки с пола, протягиваю ей.
-Ой, спасибочки,-она мило улыбается и кладет ручку с монетками в карман куртки. Ручка опасно торчит из кармана, будто вот-вот выпадет снова. Девушка тем временем берет Петра за руку, будто бы надевая браслет ему на запястье защелкивает замочек, обрывок цепочки при этом болтается по столу. Девушка забирает замочек, раскрывает и как бы надевает на руку уже подошедшей Полине. Петр говорит:

-Ребята, присаживаемся вокруг. Позвольте представить нашего проводника…

Девушка прикладывает палец к его губам:
-Не нужно лишних якорей, мы ведь скоро уплываем.

Петр кивает, девушка тем временем надевает невидимый браслет на руки остальных, произносит:
-Так, готово. Мне нужны координаты.

Петр выкладывает на стол листик, исписанный незнакомыми символами. Девушка хмурится:
-Знаешь, если вам нужно мое мнение…

Петр отвечает резко:
-Не нужно.

Девушка будто не замечает тона, она прищурившись и приоткрыв рот смотрит куда-то вверх и вбок. Говорит размеренно и тихо:
-Ну… ладно. Все собрались? Выложите своих спутников перед собой так, чтобы они немного касались вашей кожи.

Ятаган Светы, револьвер Полины, наган Арсена, булова Феди и мой Геннадий с стуком оказываются на столе. Петр не кладет ничего. Девушка смотрит на меня и говорит, будто извиняясь:
-Питомца придется оставить здесь, прости.

Смотрю на кота, разлегшегося на соседнем столике, кот смотрит на меня. Я думаю о том, что, возможно, его никогда уже не увижу. Кот, вероятно, думает о том, что я опять забыл налить ему молока. Нет, мне нужно вернуться. Нельзя пропадать, его не пристроив. Я киваю девушке, она продолжает:

-Теперь давайте возьмемся за руки,-одной рукой я беру грубую, мозолистую ладонь деда Арсена, другой - горячую, будто у нее температура, ладошку безымянной девушки, которая тем временем произносит:
-Мы отправляемся в плаванье к далеким берегам. Там нет тяжести наших тел и мыслей, только…

Резкое пиликанье телефонного звонка рассеивает внезапно нахлынувшую сонливость. Девушка усиленно моргает и непонимающе смотрит вокруг. Хмурится и вырывает ладошку из моей руки, достает телефон из кармана косухи. Ручка и монетки снова сыпятся на пол, когда она отвечает:
-Да, алло. Я же говорила, у меня сеанс. Не знаю, когда. Все, не звони мне пока. Я сама позвоню.

Она сбрасывает вызов, кладет телефон, снова берет меня за руку и сбивчиво продолжает:
-Так, что… нет тяжести тел, мыслей… только… А, да! Только всеобъемлющая бесконечность нашего сознания, способная постичь любые глубины вселен…

Телефон звенит на столе. Девушка вздрагивает и снова отнимает руку, чтобы ответить:
-Уфф… сынок! У меня сеанс!... Ну в холодильнике же… Да, там где и всегда… Нет, справа… Конечно, тебе просто было лень посмотреть. Все, у меня сеанс. Пока.

Она сбрасывает вызов и кладет телефон на стол. Берет меня за руку, глубоко вздыхает под испепеляющим взглядом Петра и перешептываниями Светы и Феди. Произносит после паузы:

-Только бесконечность сознания, способная постичь любые глубины вселенной. Я открываю вам путь, но пройти его вам предстоит самим. Это будет сложная дорога, где единственный маяк - ваша воля. Главное, помните, ничто вас не держит, вы сами и путник, и дорога, и цель. Чтобы вернуться, разорвите браслет. Это можно сделать в любой момент. Главное - не опоздать. Времени там нет, но есть отметки на его отражении здесь. Успейте вернуться до того, как ваше сознание растворится. В добрый путь, странники…

Последнее слово отдается гулким эхом, сопровождаемое нетерпеливой мелодией телефонного звонка.

***

Ад должен быть красным и черным. С реками лавы, бурлящими котлами, мерзко хохочущими чертями, вилами, тыкающими нежные филеи грешников. Ад не может быть пустотой. Но я в пустоте. Я будто бы закрыл глаза и вижу желтые и белые клубы мерцающих точек, какие-то линии, переходящие одна в другую. Вижу, но знаю, что всего этого нет. Это просто какие-то образы, кажущиеся видимыми на закрытых веках. Когда ничего нет, мозг сам додумывает то, что видит. То, что слышит. Я слышу монотонное гудение в ушах. Я не чувствую рук, зато ощущаю зуд на лопатке. Хочется почесаться. Пытаюсь как-то подвигать отсутствующими лопатками, зуд только усиливается, переходя из физического ощущения во внутреннюю тревогу. Мне страшно, что я застыл в этом состоянии навсегда. А может быть, это была ловушка? Яндекс прислал эту странную женщину, чтобы навсегда запереть нас в каких-то закоулках ада. Может быть, в соседнем помещении с нашими развешанными стройными рядами душами. Ужас наполняет меня, я чувствую его черные щупальца, обволакивающие и мерзкие. Клубящиеся точки и линии отдаляются, я падаю куда-то, куда невозможно упасть. Ищу браслет на запястье, но запястий нет. Обманула! Все вокруг обман, ничему нельзя верить! Память взрывается фонтаном образов, сменяющих друг друга. Каждый мой обман режет меня острым лезвием по отдельности и одновременно со всеми остальными. Как обманывал отца, чтобы сбежать на берег реки. Как обманывал любимую, чтобы она не беспокоилась. Даже как я обманывал грешников, чтобы добраться до их душ. Я будто становлюсь на место всех обманутых мной и вся их боль от осознания моей лжи взрывается во мне ярким феерверком непонимания, злости, отчаяния. Пространство вокруг уплотняется, среди бесконечного ужаса я чувствую давящий пресс материи, который вот-вот раздавит меня. Да оно и к лучшему, ведь неистовую боль тысяч расщепленных сознаний невозможно выносить. Скоро все кончится!

Чувствую легкое поглаживание где-то внутри, среди густых наслоений обмана слышу тихое “...единственный маяк - ваша воля. Ничто вас не держит, вы сами и путник, и дорога, и цель”

Хочу уйти отсюда! Хочу встретиться со своими! Хочу оказаться там, где хранятся договора!

Неистовый вихрь чужих эмоций и чувств накрывает второй волной. Материя прорастает в меня, я постепенно каменею, будто какая-то археологическая древность. Мне больше ничего не нужно, только прекратить эту неистовую бурю эмоций. Смотрю напоследок в суровые глаза моей единственной любви. Я не смог, прости. Смотрю напоследок в восторженные глаза Анфисы. Фейерверк злобы и гнева взрывается внутри. Я хочу сделать яндексу больно! Каменные объятия превращаются в желе, меня швыряет куда-то вверх и вбок, гнев и ярость всех, кого я когда-то разозлил, густым водопадом смывает ложь, заполнявшую меня только что до краев. Моя злоба относительно яндекса растворяется среди бесконечности гнева в мой адрес. Похоже, разозлил я гораздо больше людей, чем обманул. И не только людей. Среди вихря разрывающей меня на части ярости я чувствую святой луч гнева убитого мною ангела. Кажется, он должен испепелить меня. Но я хватаюсь за него, как за спасательный круг и рвусь куда-то вверх. Мерцающие точки сливаются в единое белое мерцание, я стремительно возношусь куда-то к свету. Не туда! Бросаюсь внутрь луча, где гнев ангела густо перемешан с растерянностью от обмана. Растворяюсь в ней, белые клубы снова темнеют, скольжу по лучу и выплевываю себя к точке, с которой начал. Обматываюсь лучом, будто бинтами, хватаю его край, продавливаю окружающую черноту. Вываливаюсь на твердые камни, радуясь боли от падения. По крайней мере теперь у меня есть тело.

Оглядываюсь. До самого горизонта тянутся фиолетово-красные скалы, над нами пустота без цвета или расстояния, будто слепое пятно - глаза просто не могут воспринять информацию о том, что сверху. Мы на широком плато, усыпанном фиолетовыми булыжниками. Пространство наполнено какой-то серебристой взвесью, клубящейся забавными узорами под мягкими дуновениями теплого ветра. Арсен, сидя, трет виски и оглядывается, Света стоит на коленях и держит за руку Полину, которая бьется на земле будто в эпилептическом припадке. Посиневший Федя стоит рядом с ними обхватив плечи, будто ему очень холодно. У всех на запястьях изумрудно сияют браслеты из какого-то непонятного сплава. Петр одобрительно кивает мне и сурово оглядывает всех нас:
-Получилось. Нужно торопиться. Света, пойдем, ей не помочь

Света оглядывается задумчиво:
-Да, не помочь… Почему здесь?

Петр пожимает плечами:
-Так надо.

Света задумчиво поигрывает ятаганом. В своем кожаном наряде она похожа на женщину-кошку из провалившегося когда-то блокбастера. Особенно похожа своим кошачьим взглядом. Презрительно-негодующим. Через секунду она говорит решительно:
-А мне не надо,-резким движением разрывает браслет и опадает на землю серым пеплом.

Петр поджимает губы, но никак это не комментирует, вместо этого обращается ко мне:
-Нужно двигаться. Похоже, нас ненадолго стабилизировало, чтобы размазать физически.
-Как это?
-Да не знаю! Говорил же, не знаю. Все, что я читал и слышал, слишком противоречиво. Здесь нет времени, но оно есть. Нет материи, но она есть. Нет телесной оболочки, но она есть. Тамплиеры писали, что только вера способна проложить путь через круги ада. И они же писали, что из ада не возвращаются. А они штурмовали преисподнюю минимум трижды. В тридцатых здесь потерялись несколько экспедиций академии наук, они заходили через безверие. Я читал методички и архивы, метод рабочий, но психически непосильный для людей. Ученые прожгли проход и задокументировали увиденное. Все как на картинах средневековых художников - реки лавы, уродливые твари, пылающее небо. Они хорошо начали и даже создали плацдарм, но потом их все-таки смяло. Оба способа используют силу, на которую ад отвечает удвоенной силой. Мы же идем через принятие. Проводник принимает единство добра и зла, его взаимность и созависимость, отказывается от оценок, соглашается с правом на любое действие или бездействие. И мы скользим, укрытые его безусловным согласием. Так раньше не ходили в ад, этим способом ныряют в себя. Но ад внутри и снаружи по сути одно, так что должно было сработать. И, как видишь, сработало.
-Ничего себе, укрытые. Я еле выбрался.
-Это путь, без проводника ты бы не зашел и не вышел.
-А почему ты сразу не сказал? Может, было бы легче?
-Было бы стократ сложнее, это тоже описано в методичках. Ты бы услышал это мозгами, и привязывался к рациональному. А здесь территория греха, то есть изначально эмоциональной и чувственной категории. Мы вообще не должны физически существовать здесь, слишком глубоко. Это или проводник нас стабилизирует, чтобы дать передышку, или сам ад, чтобы уничтожить. Давай верить, что первое. Но я все-таки боюсь, что второе.

Отвечаю с усмешкой:
-Давайте согласимся на оба варианта.

Петр одобрительно кивает:
-А ты быстро схватываешь. Да.

Арсен и Федя давно оставили вздрагивающую на земле Полину и внимательно слушают наш диалог. Федя задумчиво трет сияющий браслет:
-А мы правда уничтожим договора?

Петр кивает:
-Правда. Нас должно было стабилизировать перед архивом. Не знаю, как это будет выглядеть. Здесь нет ничего материального, это тоже концепт. Как и огонь Прометея.

Он вздыхает:
-Вообще все концепт, что здесь, что на земле. Просто там воля господа сохраняет его в материальной форме, ее отблески дают материю у входа в преисподнию на какую-то глубину, а сюда его свет уже не проникает.

Федя еще некоторое время трет браслет, затем все-таки отпускает его:
-Что дальше?

Петр делает жест головой в сторону далеких скал:
-Идти. Это путь, значит нужно идти.
-А Полина?-я смотрю на вздрагивающую, бледную девушку.
-Догонит нас, когда выйдет.
-А если не выйдет?
-Значит не выйдет. Мне очень жаль ее, но мы все знали, на что идем,-Петр смотрит своим фирменным сочувствующе-добрым взглядом, но я чувствую, что ему на самом деле плевать. Где он настоящий? Где заканчивается маска куратора?

Арсен прищуривается и задает вопрос:
-Может порвать ее браслет?

Петр отрицательно качает головой:
-Она может выйти только сама, нам его порвать не под силу.
-Тогда давай я понесу?

Петр колеблется, но после раздумий все-таки кивает. Арсен с кряхтением берет Полину на руки.

Я вздыхаю:
-Ладно, идем

Мы здесь в своей земной форме. И даже наше оружие с нами. Геннадий удобно лежит в руке. Молчит. Федя поигрывает свое булавой, внимательно оглядываясь. Петр идет вперед бодрой для старика походкой. Арсен с Полиной на руках немного отстает. Молчаливые скалы нависают над нами. Серебристая взвесь плавно расплывается, будто мы идем сквозь воду, наполненную блестящим песком. Ад внутри - это то же самое, что ад снаружи. Нужно запомнить, это как будто бы ключ к чему-то важному. У меня уже было такое ощущение, но я никак не могу вспомнить, когда. Я иду, оглядывая спокойный пейзаж вокруг. Фиолетовые на первый взгляд скалы оказываются покрытыми прожилками черного и какими-то невысокими темными растениями. Под ногами фиолетовое покрыто серебристой пылью и черным песком. Здесь всего три цвета, которые сливаются в причудливые сочетания. И небо давит своей неразличимостью. Я все пытаюсь понять его цвет, но только зря щурю глаза, пока они не начинают болеть и слезиться.

Мы все идем среди унылых одинаковых камней по ровному плато, не различая пройденного расстояния. Я понимаю, что не чувствую усталости. Даже самые простые движения обычно отзываются хоть каким-то напряжением. А здесь я просто плыву вперед, легко переставляя ноги, не ощущая веса тела. Оглядываюсь. Арсен тоже идет легко, несмотря на свою ношу. Полина уже не трясется, теперь она периодически вздрагивает, будто ей снится дурной сон. Петр останавливается, мы быстро его догоняем. Он сосредоточенно о чем-то думает, рассуждая вслух:
-Если бы мы были в голивудском боевике, я бы сказал, что здесь тихо. Слишком тихо.

Мы тревожно оглядываемся. Вокруг действительно неправдоподобно тихо. Как будто нас заманивают в ловушку. Ждут, чтобы мы расслабились. Убаюкивают монотонностью и отсутствием красок. Стоит нам отвлечься и земля разверзнется, а из трещин полезут какие-нибудь гады. Я буквально вижу это будущее. Чувствую, как дрожит земля подо мной от топота несметных полчищ адских тварей, спешащих нас разорвать.
-Эй, Игорь,-Федя трогает меня за руку, я взрагиваю и осматриваюсь. Та же тишина, никакого топота, никаких трещин,-все нормально? У тебя глаза подкатываются, как будто засыпаешь.
-Нормально, нормально,- я трясу головой и окончательно прихожу в себя

Петр смотрит на меня, потом куда-то вбок, будто прислушивается к себе. Произносит задумчиво:
-Нет, не подсознание. Какой-то внешний фактор.

Смотрит на всхлипывающую Полину на руках Арсена:
-Давай все-таки попробуем ее оставить. Мне кажется, она нас держит.

Арсен хмурится:
-Но она же может прийти в себя
-Вряд ли,-возражает Петр,-она уже не пытается.
-И что с ней будет?

Петр пожимает плечами и с привычным участливым выражением лица заботливо произносит:
-Отсюда не возвращаются.

Отворачивается и идет вперед. Федя колеблется, манерно прижимает руки к груди, мнет их и мнется сам, затем все-таки с виноватым видом уходит. Мы с Арсеном смотрим друг другу в глаза. Морщины изрезали его лицо глубокими бороздами, среди них почти незаметны старые шрамы. В гражданскую его родной аул переходил из рук в руки от красных к белым и обратно несколько раз и совсем обезлюдел. У Арсена было трое сыновей, одного расстреляли белые, другого красные, третий ушел к шариатистам и погиб в каком-то забытом сражении за ненужный рубеж. Сам он был уже тогда стариком, увел в горы семью, в которой остались женщины да дети, и несколько лет жил грабежом, чтобы хоть как-то их прокормить. Он часто делится подробностями своей непростой жизни за игрой в нарды, но на этом моменте обычно замолкает и уходит в себя. Наверно, тогда и случилось что-то, заставившее его продать душу. Да, его лицо похоже на сморщенную губку, он слегка сгорблен и абсолютно сед. Но в его выцветших глазах все еще горит пламя молодого джигита, готового отдать жизнь ради семьи. А может быть, даже больше. Этим его взгляд так отличается от умудренного опытом и снисходительной мудростью взгляда Петра.
-Ладно, иди,-Арсен отводит глаза и укладывает Полину на землю,- без тебя им никак, а я что-то устал. Отдохну немного и догоню.

Я стою в нерешительности, Арсен смотрит в сторону и, поигрывая своим наганом Юрием, мягко подгоняет меня:
-Иди, иди, родной. Все хорошо.

Я повинуюсь. Петр и Федя уже далеко, но я легко их догоняю, а Арсен и Полина как-то очень быстро остаются позади.
-Такое чувство, что мы спокойно могли идти вдвоем,-немного нервно говорю я в спину Петру.
-Не могли,-спокойно отвечает он,-такой путь нельзя пройти без потерь.

Федя недоверчиво смотрит на него и нервно теребит зеленый браслет:
-И кого мы потеряем следующим?

Петр молча пожимает плечами, даже не пытаясь его успокоить. Я хочу его отвлечь, хотя мы оба все понимаем:
-Я вышел последним. Долго вы меня ждали?

Федя как будто и сам рад отвлечься от невеселых мыслей. Он отпускает браслет и отвечает:
-Ну… какое-то время. Мы втроем вышли как будто одновременно. Или с какой-то незаметной разницей. Петр уже нас ждал, чтобы похвалить. Вы с Полиной тоже уже были там, бились в конвульсиях. Мы сначала пытались вас разбудить, гладили и звали, потом просто ждали. Болтали. Ну а потом ты открыл глаза.
-О чем болтали?
-Понятно о чем, что у кого было. Как кто шел.
-И как?
-Да примерно одинаково. Мне, например, сначала было очень плохо, так плохо, что хотелось исчезнуть. Как когда просрочил платеж, но только это уже не исправить. Долго. Так долго, что я начал уже забывать себя. А потом меня кто-то обнял. Как мама. И я услышал, что я ни в чем не виноват. Что все, что было - только опыт, хороший или плохой. Что все было именно так, как должно было быть, и не могло быть иначе. Звучит по-идиотски, знаю. Но там это говорилось не словами, там я весь наполнился этим ощущением… Не знаю… безнадежности, что ли. Но такой, радостной безнадежности. Спокойной. А потом вышел.

Я тру виски. Очень странный рассказ.
-И что, у всех было так же?
-Ну примерно. Сначала плохо, потом ласковое прикосновение и спокойно. А у тебя что, не так?

Я думаю, рассказывать ли подробности, но мне не дает ответить Петр. Он указывает вверх:
-Смотрите!

Небо невидимого цвета идет вполне видимыми трещинами. Глубокие борозды проходят по куполу буквально в сотне метров над нами, от них плетутся узорами бороздки поменьше и через секунду небо осыпается на нас осколками. Петр рисует зонтик, над нами возникает прозрачная полусфера, по которой бьют опадающие куски фальшивого неба. А за ним - красные клубящиеся всполохи оранжевого-красного пламени. Так давно ожидаемое нами огненное небо ада.

От рисунка Петра остается красный след в пространстве перед ним, который медленно перемешивается с серебристой взвесью и оседает на землю. Петр смотрит на свою руку. Рисует незнакомый символ в форме рваного овала и вокруг нас широким кольцом поднимается ледяной частокол. Рисунок так же ненадолго остается в пространстве, а затем опадает серебряно-красным блеском. Петр произносит озадаченно:
-Не списывают. Парни, у меня не списываются души. Попробуйте сами.

Я отвечаю:
-У меня и телефона-то нет, проверить. Оставил на столе.

Федя согласно кивает:
-И я.

Петр кивает:
-Ладно, не важно. Рисуйте, что хотите. Если спишут, я все компенсирую.

А в образовавшийся провал над нами в это время с оглушающим шипением влетают крылатые змеи. Это не драконы, а именно длинные змеи с раздвоенными жалами, огромными клыками и покрытыми темными перьями широкими крыльями. Петр рисует узор и мощный зеленовато-оранжевый вихрь взмывает им навстречу. Шипение сменяется визгами боли, когда идущая вверх волна касается чешуйчатых тел. Мясо слезает с костей и испаряется серыми волнами, сыпятся белые скелеты причудливых уродцев и разваливаются при столкновении с защитной полусферой над нами. Как только волна уходит в огненное небо провал заполняется еще большим количеством крылатых змей. Их так много, что они с трудом протискиваются через образовавшуюся дыру. Купол непередаваемого цвета трещит и рушится под напором несметного полчища. Петр рисует еще одну волну, визги боли заполняют все пространство вокруг, скелеты и кости сыпятся сверху непрерывным дождем. Купол над нами продолжает осыпаться, в отверстие врывается новая волна крылатых змей, а среди них я замечаю новых существ - козлоподобных уродцев с перепончатыми крыльями и трезубцами в лапах. Петр отправляет вверх третью волну, в ответ на которую эти существа бросают трезубцы в нас, прежде чем испариться в оранжево-зеленом тумане. Трезубцы легко прошивают защитную полусферу и врезаются в землю вокруг нас. Пока мимо, но это только пока. Мы с Федей растерянно смотрим вверх, пока Петр воюет с ордами адских тварей. Нужно вспомнить какие-то рисунки. Я закрываю глаза, представляю экран смартфона. Память на удивление ясна. Я мысленно листаю экран туда, где были самые дорогие иконки. Ничего из этого я никогда не использовал, только иногда по вечерам любовался аккуратными изгибами линий и представлял себя кем-то из руководства. Вроде того дядьки в футболке и шортах на старом заводе, которой без труда ломал законы мироздания. Но я помню только иконки с рисунками, я никогда не читал описаний. Да и названия мало о чем говорят. Мы пользуемся банальными огненными шарами, ледяными стрелами, сгустками кислоты и прочей дешевой дребеденью. Что-то серьезнее, вроде искривления пространства или управления временем, удается потрогать считанные разы. А это даже не середина списка. В конце даже по названиям невозможно понять, как действует тот или иной рисунок. Что, черт возьми, должна делать “энтропия валентности”? А “антихроновый сдвиг”? Лучше с этим не баловаться, а то еще расщеплю нас всех на мельчайшие частицы. И я рисую знакомый мне по рассказам коллег дорогущий спектральный барьер.

Пылающее небо над нами окрашивается веселенькими цветами радуги. И фиолетовые скалы становятся радужными. Это нас накрыл огромный куб, состоящий из широких полос каждого из 7 цветов. Я раскрываю ладонь, как будто увеличиваю картинку на телефоне, и куб послушно увеличивается вслед за моим движением до самой границы осыпающегося купола. Крылатые козлики и змеи, сталкиваясь с расширяющимся кубом, окрашиваются в цвет встреченной полосы. И безжизненно падают вниз. Куб меняет свойства материи, чтобы она отражала соответствующий цвет, и жизненные механизмы перестают работать. Желтую кровь не гонит по венам желтое сердце, зеленые нейроны не генерируют заряд. Цветные тушки бьются о защитную полусферу Петра и осыпаются на горы костей первых волн тварей. Петр одобрительно кивает мне, я гордо киваю в ответ, Федя наконец подключается к битве. Его фантазии и памяти пока хватает только на заряды молнии, прошивающей нападающих яркими серебристыми вспышками. Неистовый визг влетающих и тут же лишающихся жизни тварей стихает, а на смену ему приходит грохот бьющихся друг о друга скал. Земля вокруг дрожит, фиолетовые скалы ходят ходуном и, осыпаясь, медленно уходят вниз. Где-то там остались Арсен с Полиной. Плато, по которому мы шли, скрылось за невысокой грядой, которая теперь тоже размякает и сыпется фиолетово-черным камнепадом.

Петр рисует какой-то незнакомый круг и ведет рукой вокруг себя. Там, куда он указывает пальцем, земля взрывается каменным фонтаном, под которым шипит и плавится раскаленный металл. Широкое кольцо плотно стягивает землю в нескольких метрах вокруг нас, а за ними скалы разрушаются с удвоенной скоростью уже навстречу друг другу. Все вокруг с грохотом валится и мы втроем оказываеся на узком круге земли в радужном кубе. Над нами пылает разноцветное небо и несметные полчища радужных тварей летят к нам со всех сторон. Наш жалкий обрубок скалы стоит на тонкой ножке в океане из лавы, которая так же нелепо разноцветна. А из лавы к нам уже лезут какие-то клыкастые кабаны с шипастыми пятипалыми конечностям, ловко цепляясь за скалу и нетерпеливо оттряхивающие налипшие капли огня.

Петр рисует одновременно обеими руками, я никогда не видел такой техники. Световой поток бьет в гущу крылатых тварей, следом их окатывает волной какого-то серого вещества. Но их становится все больше, скоро уже само небо не будет видно за их копошащимися тушами. Спектральный куб начинает мерцать, даже столь мощная защита не может справится с таким количеством безрассудно ныряющих тварей.

Петр кричит сквозь визги уродов и рокот бушующей лавы:
-Мы не удержим, нужно уйти глубже. Не пойму, почему мы вернулись в начало.

Я рисую ускорение времени, чтобы спокойно подумать, но узор опадает красным песком без всякого эффекта. Времени же здесь нет. Но материи тоже нет, однако другие рисунки работают. Видимо, время уже максимально ускорено или течет по другим законам.

Петр закрывает глаза и глубоко вдыхает. Ага, самое время для медитации! Среди рокота лавы и визгов тварей он абсолютно спокоен. Его силуэт излучает едва видимое бордовое мерцание, дрожит и слегка расплывается. Через несколько мгновений он слегка окрашивается в цвета радуги. Нет! Это радужный куб проглядывает сквозь прозрачность силуэта куратора. Он быстро теряет четкость и уже почти пропадает, когда кто-то будто бы наводит резкость и резко вернувший очертания Петр со стоном падает на колени. Радужный куб совсем побледнел, защитная полусфера пошла небольшими трещинами, туши погибающих монстров плотным потоком сыпятся в лаву, сотни рукастых кабанов застыли перед теряющим свои свойства кубом и ждут возможности ринуться дальше вверх.

Я рисую новый куб, показавший такую хорошую эффективность. Узор возникает и тут же рассеивается, куб получается кривым и бледным. Я вывожу его чуть меньше предыдущего, но долго он не протянет. Серебристая взвесь вокруг, так густо клубящаяся раньше, совсем рассеялась, лишь редкие песчинки кружатся в горячем воздухе. Действительно, нужно уходить. Я следую примеру Петра, закрываю глаза и пытаюсь освободиться от окружающего. Все идет, как идет. Иначе и быть не могло. Нам суждено дойти до архива и уничтожить его, никаким демонам не суждено нам помешать! Я вернусь туда, где меня ненавидят за обман и пойду в другую сторону. Моя голова тяжелеет, я отбрасываю тело и растворяюсь в чужом восприятии. Судорога проходит по телу, ноги тяжелы, будто весят несколько тонн. Я падаю на фиолетовый камень, не в силах пошевелиться. Рядом полулежит Петр. Федя бьет своими молниями в разные стороны, выжигая остатки так безрассудно потраченной нами энергии, его заряд из плотных сияющих разрядов постепенно превращается в хлипкие всполохи, уже не разящие тварей десятками, а бьющие по одной. Скоро они смогут разве что слабо пощекотать. Петр шепчет:
-Пора, Игорь. Бей. Не вышло, как мы хотели. Но хоть кого-то пожжем.

Радужный куб совсем поблек и вот уже первая крылатая змея прорвалась сквозь него, слегка окрасившись оранжевым, но выжив. И будто по сигналу послышался восторженный визг кабанов, бросившихся вверх сквозь потерявшую свои свойства защиту.

Я поднимаю руку, собираясь рисовать наклоненный крест. Нужно слушать умных людей. Нужно хоть что-то сделать правильно. Рисую первую линию и закрываю глаза, чтобы не видеть, как бездарно будет потрачен дар Прометея. Ничто уже не важно, ничего уже не изменить. Среди всполохов красного на закрытых веках вижу слабое сияние гнева ангела, все еще обволакивающее меня. Последним порывом расправляю его обратно в луч, одним концом обматываю силуэты друзей, другой швыряю вниз и скольжу по лучу как можно дальше, расплываюсь по его плоскости, размазываюсь, становясь не толще микрона. Нет, неизмеримо тоньше. Мы тремя зелеными точками расплываемся по широкому холсту. Я не вижу, я чувствую изображенную на нем средневековую картину: под зеленой травой глубоко в толщу земли уходит воронка, состоящая из сужающихся колец. Каждое кольцо символизирует круг ада, первые кольца так широки, что практически заходят за края картины, нижние же совсем узкие. Последний круг ведет к изображению дьявола в голубом полукруге. На каждом из кругов грешники мучаются по-своему. Художник в деталях изобразил их страдания: сжигаемыми ярким пламенем, вязнущиими в непролазных болотах, поглощаемыми растениями, тонущими в бурлящей крови. Мы застыли зеленым пятном на плоскости холста. Шесть зелёных мазков масляной краски беспощадным вандалом вспороли картину от края и встретились на девятом кругу. Одна закончилась там размазанной кляксой, четыре неуверенными дугами ушли к первому кругу, а одна зигзагом прошла по пятому, там стала бледнее и слилась с остальными на первом кругу. Здесь разбрызгана еще одна клякса, а одна линия, оставив на древней ткани глубокий рваный след, ушла обратно за пределы холста. Оставшиеся три линии слились в одну и стали широким следом от маркера-выделителя, не смазывающего картину, а слегка окрашивающего ее светло зеленым. Я одновременно могу и чувствовать изображенное и вести бледный след туда, куда захочу. Я внимательно ощупываю картину в поисках нужного. Хочется рвануть вниз к синему полукругу и порвать его в клочья, но я боюсь, что для этого даже мое оружие слишком слабо. Где-то на холсте должен быть тайник с договорами. Какой-то шкаф, какая-то гора свитков. Какой-то символ.

Мягкая, но настойчивая сила берет луч и ведет его в сторону от воронки кругов, туда, где на желтом холсте притаилось потемневшее пятно. Будто кто-то пролил чай и не захотел вытереть. Линию доводят до этого пятна и вдавливают жирной точкой. Холст рвется с хрустом и мы вываливаемся на желтый песок.

Замечаю, что от дороги отходит узкая тропинка и скрывается во тьме леса. Это не должно быть случайно, сворачиваю. Высокие осины нависают надо мной и хоть немного защищают от дождя. Тропинка петляет между стволов и через некоторое время выводит к небольшой полянке, на которой мокнет опустевшая ярмарка. Заляпанные грязью шатры, перевернутые скамейки, покосившиеся, пустые столы торговцев. Небольшой карусели с лошадками особенно досталось - деревянных скакунов где-то наклонили, где-то вырвали с корнем, а где-то и раскололи на части, будто это дрова, а не вырезанные с любовью и расписанные вручную красавцы. Навес весь в дырах и продолговатых порезах, даже деревянная платформа в щербинах, бороздах и дырах, словно ее рубили топорами.

А по центру заброшенной ярмарки - высокий шатер. Единственное, что здесь уцелело. Вымокшая грубая ткань с белыми и красными полосами, висящие неопрятными тряпками флажки перед входом, зато в косом провале входа - свет и, надеюсь, тепло. В предвкушении возможности согреться стараюсь быстрее хлюпать по расползающейся жиже под ногами.

Внутри шатра действительно светло и не так зябко. А еще шумно. Полукругрыми рядами расставлены грубо сбитые скамейки, на которых плотно сидят дети в знакомых монашеских рясах. Их тут человек пятьдесят, со спины не видно лиц. Дети периодически хлопают и дружно охают от происходящего в центре шатра. А там в самом разгаре представление кукольного театра. Невысокий постамент, задрапированный пестрой тканью, за которым прячется кукольник. Залатанные кулисы из видавшего виды, выцветшего красного бархата обрамляют потертую сцену с грубо размалеванным задником, изображающим довольно современную комнату: два стола с компьютерами, кровать, небольшая кухня с электрочайником и микроволновкой. На сцене три деревянные фигурки в одежде, неумело сшитой из лохмотьев и обрезков ткани. Красная крылатая фигурка падшего, белая крылатая фигурка ангела и черная фигурка человека с мечом. Они попеременно трясуться, показывая тем самым, кто из них сейчас произносит свою реплику. Падший говорит низким голосом Геннадия, ангел - высоким голосом Геннадия, а человек - обычным его голосом. Низкий голос получается так себе, ребенку сложно выдавать такие звуки и он периодически дает петуха.

Ангел, высоким голосом:
-Отпусти, молю! Мы любим друг друга и никому не причиним зла!

Человек, обычным голосом:
-Я пришел вас убить!

Падший, низким голосом:
-Иди с миром, человек. Я отказался от насилия и хочу просто жить.

Человек:
-Мне нужны ваши души!

Падший:
-Тогда забери меня, а ее отпусти.

Ангел:
-Я не смогу жить без тебя!

Падший:
-А я без тебя!

Под утрированное чмоканье две фигурки начинают обниматься. Что-то очень важное мелькает в сознании, когда я вспоминаю, что на самом деле происходило в тот момент. Что-то, что нужно обдумать и понять. Никогда нет времени обдумать и понять… Представление тем временем продолжается.

Человек:
-Я убью вас! Убью!

Rукольный человечек замахивается мечом и бьет целующихся. Меч рубит воздух в нескольких сантиметрах от фигурок, но из-под сцены послушно вылетают яркие красные ленточки, видимо, символизирующие кровь.

Демон, падая:
-Я люблю тебя!

Ангел, падая:
-Я люблю тебя!

Человек:
-Я пожиратель душ! Аха-ха-ха!

На сцене взрывается хлопушка, красная и белая мишура сыпется на сцену, на пол перед ней, летит на зрителей. Человек скачет по сцене:
-Мое! Все мое! Я пожру ваши души! Я пожру все души! Ом-ном-ном.

Деревянные ручки человечка не могут сгибаться в локтях, но, судя по движениям, он пытается засунуть как можно больше мишуры себе в голову. Мишура рассыпается в стороны, липнет к кулисам, покрывает черные лохмотья человечка ярким густым слоем. Фигурка поворачивается к зрительному залу:
-Этот голод не остановить!

Он направляет меч на одного из застывших в молчании детей:
-Я пожру твою душу!

Переводит острие от одного зрителя к другому:
-И твою! И твою! И твою! Я пожру все ваши души! Аха-ха-ха!

Дети начинают пищать, визжать и бросать чем попало в сцену. Камушки, огрызки яблок, куски хлеба летят в сторону торжественно закрывающихся кулис.

Я подхожу ближе к сцене, смотрю на детей и вздрагиваю. Это близнецы. Несколько десятков Геннадиев кричат, свистят и забрасывают сцену всем, что попадет под руку. Из-за сцены тем временем выходит еще один Геннадий в засаленной косоворотке, грязных штанах и ярком красном картузе с цветочком, спрашивает:
-Ну что, ребята, вам понравилось представление?

Дружный возмущенный гул зрителей.

Геннадий карикатурно удивляется:
-Ой! А что же вам не понравилось?

Один из его близнецов встает и неуверенно говорит:
-Добро должно побеждать…

Геннадий-петрушечник звонко хохочет:
-Кому должно?! Никому не должно! Никто никому ничего не должен!

Геннадий-зритель садится обратно под таким напором, а Геннадий-артист истерично продолжает:
-Мы брошенные дети нашего небесного отца! Если он допустил смерть абсолютно светлого создания, то что ему мы? Куличики песка, расплывающиеся под дождем! Наши отцы предали нас, выбросили в монастырь, где мы забыли смех, забыли радость, забыли жизнь, служа новому отцу. Который тоже нас бросил. Обманул. Предал. Нам больше не во что верить!

Зрители затихли и поникли.
-Повторяйте за мной! Нам больше не во что верить!

Зрители молчат в нерешительности.
-Не хотите? Тогда ответьте мне, во что же нам верить?

Ребята молчат и переглядываются. Я подаю голос:
-В себя.

Все оборачиваются, на меня смотрят десятки пар одинаково удивленных глаз, будто только что заметили мое присутствие, хотя я не особенно скрывался. Продолжаю:
-Нельзя всегда надеяться, что кто-то придет и все решит. Однажды нужно взять ответственность на себя. Он дал вам целый мир, пользуйтесь. Хватить выпрашивать.

Передразниваю:
-Ой, папочка, избави нас от лукавого!

Показываю кукиш.
-Во! Пора взрослеть, Гена. Пойди и сам избавься. Создатель тебе все для этого дал.

Такая простая мысль, кажется, никогда не приходила ему в голову. Он молчит с выражением удивления и смущения. Подхожу ближе, кладу руку ему на плечо:
-Ты справишься, обещаю. Тебе есть во что верить.

Мир рвется, расплывается кусками мокрой бумаги, за которой сплошной белый туман. Я стою на белом песке, вижу только белое, клубящееся облако метра на три вокруг. Одежда сухая и температура вокруг ни высокая, ни низкая. Нормальная.

В этот раз получилось гораздо легче. Похоже, я примерно нащупал, как проходить эти мороки. Для начала проверочка.
Рисую свет. Рисую… легкий разряд тока бьет по руке, как будто статическое электричество от бабушкиного свитера. Туман немного сереет, одновременно со всех сторон раздается детский голос Геннадия:
-Откуда ты здесь? Зачем? - в этих словах нет выражения, как будто это автоозвучка.

Отвечаю:
-Пришел тебя лечить.
-От чего?
-Ты плачешь, хочу тебя успокоить.

Пауза. Терпеливо жду. Из тумана передо мной медленно появляется обнаженный силуэт ребенка в одной набедренной повязке с какими-то красными полосами и точками на лице и теле. Сгорбленные плечи, тоненькие ручки, хилая грудь. Этому ребенку не помешает какой-нибудь спортивный кружок.
-Тут недостаточно успокоить,-все так же без выражения говорит Геннадий. Он подходит все ближе и я с ужасом оглядываю его маленькую фигурку. Из его глаз по щекам и подбородку идут глубокие рваные борозды и продолжаются на груди, животе, ногах. Плоть окровавленными ошметками болтается по краям ран. Будто он плакал и везде, где слезы оставили следы, кто-то нанес эти кошмарные раны тупым кинжалом. Крови не течет, но плоть блестит, говоря о том, что раны свежие. Или незаживающие.
-Ну давай, успокой меня,-говорит Геннадий все так же без выражения.
-Больно?-мне хочется прикоснуться к нему, но я боюсь сделать хуже.
-Очень,-ребенок смотрит на меня не моргая,-но не телу. У меня нет тела, это образ, чтобы тебе было проще понять.

Немного успокаиваюсь.
-Крайне достоверный образ. Тогда как ты чувствуешь боль? Без рецепторов, нервной системы и всего остального?
-А как ты живешь без души?

Пожимаю плечами:
-Ну это как раз понятно. Органика, белки, вот это вот все. Блуждающему биороботу не нужна душа, он самодостаточен.

Геннадий копирует мое движение:
-Тут тоже все понятно. Божественная воля, небесная энергия, вот это вот все. Бессмертной душе не нужен биоробот, она самодостаточна.

Я озадаченно тру лоб:
-Не понимаю.

Геннадий также безэмоционально вещает:
-По всем законам мироздания мы оба должны быть мертвы. У меня было время над этим поразмышлять. Сама суть вашего договора - насмешка над замыслом творца. Но, тем не менее, он существует. И этот же или подобный механизм использовали и в моем случае. Только, в отличие от тебя, у меня не было даже права на исполнение желания. Я просто вынул свою душу и отдал, безвозмездно.
-Да как же безвозмездно? После смерти ты вознесешься и получишь вечность в раю. Это и есть твоя награда.

Геннадий кивает:
-Да, это и есть моя награда. Я тоже так думал, пока не убил ангела.
-Ты не убивал! Это я.
-Хорошо, если тебе так спокойнее. Я тоже так думал, пока не погиб ангел. Больше я так не думаю.
-Почему?

Геннадий некоторое время молчит, потом отвечает:
-Если честно, не знаю. Просто чувствую, что больше не верю. Что-то сломалось. Мне больше не за что каяться, нечего терять и не во что верить.

Невольно улыбаюсь. Он вслух повторяет этапы моего пути. И, кажется, я понимаю причины случившегося лучше, чем он сам. Похоже, я наконец дошел. Теперь все гораздо реалистичней и стабильней, без рассыпающихся образов и перетекающих друг в друга кусков пространства. Очень тяжело смотреть на эти страшные раны, тем более на теле ребенка, тем более, если лабиринты подсознания закончились и этот образ можно контролировать. Позволяю себе немного дерзости:
-Я понимаю, что тебе важно, чтобы я прочувствовал твою боль. Но, может быть, не будем заниматься манипуляциями с детьми? Это слишком. Я так же тебе посочувствую в твоем взрослом обличии.

Геннадий снова некоторое время молчит. Затем отвечает:
-Я не знаю, как бы я выглядел старше. Я покинул тело в тринадцать лет, то тело и показываю. Но манипуляции - не моя цель. Давай попробуем иначе.

Пока я пытаюсь осознать, что все те дети, которых я видел в монастыре, скоро отдадут свои души смертоносным железкам, туман рассеивается. Мы в моей квартире, за знакомым столом. Я сижу перед чашкой дымящегося кофе, Геннадий в белых льняных штанах и вышитой красными узорами косоворотке сидит на краю стола на том месте, где я обычно его укладывал во время завтрака. Ужасные раны по-прежнему покрывают его лицо и тело. Он с удивлением трогает один из висящих ошметков кожи:
-Прости, почему-то не получается убрать.

Отвечаю:
-Ничего страшного.

Тут же поправляюсь:
-Точнее, страшно, конечно! Даже представить не могу, что ты чувствуешь.
-Можешь. Ты же бывал на отработках долга, тебе прекрасно известна боль души.
-Не думал, что это можно сравнивать.

Геннадий молчит. Обиделся?
-Нет, я не обижаюсь, не переживай.

Читает мои мысли?
Геннадий кивает:
-Это непроизвольно. Помнишь, тот странный бородатый батюшка говорил, что мы взаимодействуем сознаниями напрямую. Я уже привык к бестелесному состоянию внутри оружия, а ты цепляешься за предыдущий опыт. На самом деле мы сейчас слиты в одно. Это беседа двух сознаний и одновременно разговор сам с собой.

-Ты видел все происходящее?
-Ощущал. Как ты верно заметил, у меня нет пяти человеческих чувств. Но есть шестое, которое объединяет их все. Я бы назвал его знанием. Я просто знаю, что происходит вокруг.
-А сейчас что там происходит?
-А сейчас не знаю.

Закрываю глаза и молчу. Пытаюсь вспомнить те ощущения, которые были при отработке. Вспоминается только боль. Адская боль. Думаю о другом. Вспоминаю, как меня распылило, при попытке атаковать бьющегося в полную силу падшего. Пустота и безвременье. У меня нет тела, только сплошной поток сознания без чувств и мыслей. Комнаты нет, кофе нет, ребенка рядом нет. Пустота и безвременье.
Не выходит. Стул все также давит на мои ляжки, кофе все так же пахнет горечью и бодростью, руки сжаты в кулаки, подушечки пальцев ощущают ладони, а ладони - подушечки пальцев. Открываю глаза и снова вздрагиваю при виде изуродованного лица ребенка. Он впервые улыбается самым краешком рта:
-Мне приятно, что ты так за меня переживаешь. Правда. И твое обещание что-нибудь придумать для меня очень ценно. Но здесь вряд ли что-то можно сделать. Нас учили, что только безграничная вера праведника делает его смертельным оружием для служителей ада. А с верой у меня серьезные проблемы, которые ты не сможешь решить. Тут некому рубить головы, нет кого-то, ради кого можно пожертвовать собой, нет подвига, который можно совершить на пределе возможностей. Я медленно отделяюсь от сосуда, в который меня заключили. И здесь нет твоей вины. Просто мне пора. Это больно, но это не изменить.

Мотаю головой:
-Но ведь они как-то лечат такое! Не просто так меня сюда отправили.

Геннадий кивает:
-Да, они как-то лечат. Об этом тоже говорит тот человек в свитере. “Нужно подавить его, тогда сможешь вернуть его в стабильное…”, а потом он увидел, что тебе нечем меня подавлять. Да ты бы и не стал. Ведь не стал бы?

Пытаюсь быть искренним, заглядываю в себя. Отвечаю:
-Не знаю. Иногда лечение может быть болезненным. А еще ты мне очень нужен. Поэтому не знаю.

Геннадий молчит.
-Слушай, по пути сюда я прошел шесть этапов. Шесть демонов, о которых говорили там, снаружи. Три твоих и три моих. И там все вертелось вокруг этой фразы “Мне больше не за что каяться, нечего терять и не во что верить.” Свою часть я прошел, повторив ее слово в слово. А твою, наоборот, убедив тебя в том, что тебе есть за что каяться, есть что терять и есть во что верить.

Геннадий молчит.
-На этом пути я многое вспомнил и многое понял. Когда меня спросили, что я хочу получить в обмен на свою душу, я пожелал быть со своей любимой. Когда меня спросили, действительно ли несколько лет с ней для меня важнее вечности рая, я своими руками выдрал пульсирующий шар из своей груди и отдал им. А потом мы были вместе. И не было у нас никакой благостной жизни в любви и согласии. Я даже не знаю теперь, любила ли она меня хоть немного, или использовала, чтобы вырваться из провинции. Тогда я этого не видел, а теперь вижу. Как будто заново прочел книгу, которую не понял в детстве. Но это все неважно. Если бы меня спросили еще раз, я бы ответил то же самое. Все что мне нужно теперь, это закрыть договор и вернуть свою душу. Тогда я смогу заложить ее снова, за возможность быть с ней еще несколько лет.

Прерываюсь на секунду, а потом продолжаю:
-Нет, не так. В этот раз если она не захочет, я не буду с ней. Мне нужно, чтобы она просто была.

Геннадий некоторое время продолжает молчать, потом произносит:
-Неужели можно кого-то так сильно любить? Кого-то, кроме всевышнего.

Я хочу ответить, но он прикладывает палец к моим губам:
-Подожди. Дай мне почувствовать.

Это очень странное ощущение. Как будто тебе массируют голову модным когда-то массажером из расходящихся веером проволочек. Только массируют изнутри. Щекотно, бегут мурашки, хочется извиваться и отпрянуть. Обхватываю голову руками, чтобы убрать эту штуку, но кости черепа мешают ее достать. Непроизвольно мычу от смеси наслаждения и раздражения. Мотаю головой, стучу рукой о стол. Это невыносимо! Ощущение резко обрывается. Геннадий смотрит все так же безучастно, но раны на его лице как будто немного бледнеют. Тяжело дышу, постепенно прихожу в себя. Ощущение щекочущих проволочек внутри головы проходит медленно, оставляя за собой неприятное эхо. Но если это поможет, то и ладно. Не самая страшная мука из тех, что мне приходилось испытывать. Геннадий молчит и тоже будто бы прислушивается к своим ощущениям. Произношу задумчиво:
-Знаешь, перед отправкой сюда я разговаривал с настоятелем. Он сказал, что бог везде вокруг. В шуме ветра, красках заката, добрых словах. Может быть, стоит поверить в это? Бросил он нас или просто решил вздремнуть пару тысяч лет, его часть все равно осталась здесь, с нами. Даже если он не услышит, есть смысл говорить ему спасибо. Даже если он не оценит, все равно есть смысл бороться со злом. Разве не в этом смысл веры? Не знать наверняка, но верить.

Геннадий кивает. На месте зиявших недавно ран незаметно возникли бугристые шрамы. Произносит:
-Забавно, что ты сам в это не веришь. Но заставляешь поверить меня.

Он снова делает паузу, как будто пытаясь что-то услышать, затем говорит:
-Мне больше не больно, мне… интересно?

Это первое слово, которое он произносит с выражением. Вопросительно-растерянно. Тянусь его обнять, он не сопротивляется, но и не отвечает на объятия. Сосредоточенно о чем-то думает. Тринадцатилетний подросток, который никогда не повзрослеет. Шепчу ему на ухо:
-Я постараюсь тебя вернуть, обещаю.

Геннадий неожиданно отстраняется, смотрит хмуро:
-Не нужно. Для этого тебе придется использовать тело какого-нибудь несчастного. Я этого не хочу.

Он грустно улыбается:
-Я ведь праведник. Чистая, безгрешная душа, своим гневом рассекающая исчадий ада.

Снова некоторое время молчит, потом произносит как-будто с трудом:
-Господь подбирает каждому крест по силам. Мне он дал такой и мне его нести. Если ты можешь так отчаянно верить в простую земную женщину… Мне должно быть стыдно за мою слабость. Ты прав, мне есть за что каяться, есть что терять и есть во что верить. Спасибо.

Открываю глаза. Я лежу в келья на твердой деревянной лавке, служащей монахам кроватью. Никаких камней, компьютеров и бородачей, только голые каменные стены и грубый дощатый пол. На соседней лавке лежит мой меч. Все прошедшее кажется далеким и нереальным. Разговаривал ли я с Геннадием или просто спал с яркими сновидениями? Шарю по карманам в поисках сумеречных линз, чтобы проверить пламя, но их нет. Рядом с моей лавкой стоит настоятель в своем торжественном голубом с золотым одеянии. Улыбается:
-Все получилось, он идет на поправку. Не знаю как, но ты смог.  Кстати, твой бешеный кот разодрал мне рясу и утащил кадило.

Усмехаюсь:
-Он вам еще в ботинки нальет, поверьте.

Священник хохочет:
-Такой дурашка! У него ушко лысеет, не забудь накапать слез. У тебя есть или дать?
-Не откажусь.
-Ладно, я распоряжусь. Пока приходи в себя, пришлю кого-нибудь проводить тебя на выход.

Он некоторое время молчит, потом произносит:
-Ты сделал хорошее дело. Я был жесток с тобой и не все рассказал заранее, но иначе ты бы не согласился.

Усмехаюсь:
-Ложь во спасение.

Он кивает и собирается уходить, я говорю ему вслед:
-Вы уверены, что не согласился бы?

Священник оборачивается:
-Не знаю. Теперь - не знаю.

У меня мелькает мысль еще что-нибудь выторговать, но я ее отгоняю. В конце концов, я договаривался с отцом Антоном и должен выполнить договоренность.
-Еще кое-что. На прошлом заказе я видел битву двух нижних, очень сильных.

Настоятель возвращается и садится на табурет рядом с моей лавкой. Подробно рассказываю все, что видел тогда. Настоятель хмурится, задает уточняющие вопросы, в задумчивости чешет бороду. Когда я заканчиваю он молча встает и собирается уйти, но перед выходом снова оборачивается:

-Спасибо, то, что ты поведал, очень интересно и очень важно. Передать такую информацию и ничего не попросить взамен - это и правда благородно. Отец Антоний прав, что-то в тебе еще осталось. И отрок Геннадий не просто так тебя принял. На выходе тебе передадут монокль. Выкинь свои допотопные линзы, с моноклем сможешь видеть сразу и здесь и там. Сначала будет подташнивать, потом привыкнешь.

Растерянно благодарю. Настоятель улыбается и выходит из кельи. Встаю с лавки, подхожу к своему мечу. Беру его в руку. Потемневшее пятно и борозды на клинке неопрятно взбугрились, как будто по ним прошелся сваркой неумелый шабашник. А еще эти новые наросты похоже на те шрамы на лице Геннадия. Возвращаюсь к своей неудобной постели, ложусь и кладу Геннадия рядом с собой. Закрываю глаза, пытаюсь немного вздремнуть, положив руку на гарду. В сознании мелькают смутные образы, будто я пылаю белым огнем и с чудовищной скоростью несусь к какому-то покрытому трупными пятнами жирдяю. Сталкиваюсь с его шеей, которая лопается и густо обдает меня черной гниющей кровью. Не останавливаясь ни на миг, сталкиваюсь с другим уродцем, крылатым, шипящим и плюющимся чем-то зеленым. Он также разваливается от моего толчка а я, покрытый новой порцией отвратительной жижи из его артерий, уже врезаюсь в следующего смердящего выродка. Хочу остановить этот калейдоскоп и открываю глаза. Геннадий, поблескивая сталью, лежит рядом. Тринадцатилетний ребенок, чувствующий каждую убитую им тварь, горящий изнутри от гнева и омерзения, но сумевший среди всего этого ужаса сохранить себя. А я еще жалуюсь на собственную тяжелую жизнь…

Щелкает, открываясь, дверь и в келью заходит знакомый молчаливый паладин. Делает приглашающий жест рукой и выходит. С кряхтением поднимаюсь, беру Геннадия и иду за ним. Мы выходим в знакомый коридор с рядами дверей в кельи и лавками между ними. На лавках сидят уже другие дети. Мы уже подходим к массивной двери, которую открывают два монаха, когда из одной кельи выкатывают две видавшие виды медицинские каталки. На одной лежит свеженький, будто только с витрины, автомат Калашникова. На другой миниатюрная посиневшая девочка, от шеи до щиколоток прикрытая простыней. Каталки буднично увозят в противоположную от нас сторону, дети на лавках осторожно косятся на происходящее, но больше никак не реагируют. Мы с паладином идем обратно тем же путем, которым пришли. Отроки с суровыми лицами все так же чему-то учатся в классных комнатах, занимаются в спортзале, чинно прохаживаются по коридорам и молятся в кельях. Райская кузня…

В небольшом помещении, с которого я начал свой путь здесь, паладин снова касается моей руки и я проваливаюсь в темноту, чтобы очнуться с дикой жаждой в кабинете директора школы при церкви. Рядом паладин, снова в широком пальто, Антон в той же самой рокерской куртке и кот, который с отчаянным мрявом бросается к моим ногам и начинает с каким-то ожесточением тереться о них, вдавливая влагу сквозь джинсы в самую кожу. Паладин прикасается к моему лбу, жажда проходит и я наполняюсь энергией. Это уже не вызывает таких эмоций, как в первые разы. Привыкаю.

Антон с улыбкой протягивает мне небольшой картонный пакетик, украшенный изображениями крестов и разных храмов:
-Тебе просили передать.

Забираю пакет, складываю Геннадия в сумку для штатива, встаю и иду к выходу ни с кем не прощаясь. В теле море энергии, а голову как будто огрели здоровенным молотом. Антон и кот следуют за мной:
-Значит справился?

Со вздохом киваю.
-Сложно было?

Киваю снова.
-Ну пойдем, провожу тебя.
-Долго меня не было?

Антон смотрит на экран телефона:
-Часа четыре.
-А будто бы четыре дня…

Мы проходим по коридору школы и выходим за ограду. Уже рядом со своей искореженной машиной я оборачиваюсь к отцу Антону:
-Ты знаешь, что там делается?
-Где?
-В этой вашей райской кузне.

Антон отрицательно качает головой:
-Не знаю. И не говори. Мне пока не положено.

Вздыхаю:
-Блажен, кто верует.

Вяло жму священнику руку на прощанье и сажусь за руль. Кот прыгает мне на колени,  яростно мурчит. У него и правда облысело ушко, а еще пожелтели зубы и на шее волосы поседели пятном перца с солью. Эх, ну что я за хозяин? В подаренном пакете звякают два стеклянных флакона миллилитров на 50 и небольшой фиолетовый футляр, похожий на пудреницу или складное зеркальце. Кот с интересом смотрит, как я достаю один из флаконов, откручиваю крышку. Под крышкой удобный дозатор, так что я переворачиваю флакон и подношу к пасти кота. Он с удовольствием слизывает появляющиеся капельки. Чувствует, что ему это нужно. Пары капель достаточно, убираю флакон и достаю круглый футлярчик. Внутри стеклышко в золотой оправе. Прилажываю его к глазнице, подпирая щекой. Стеклышко смягчается и затекает на зрачок, мир немного сереет и вспыхивает голубыми пятнами внутри прохожих. Очень необычное зрелище. Я зажмуриваю правый глаз - все нормально, открываю правый и зажмуриваю левый - вид, будто я в сумеречных линзах. Открываю оба - мир разделяется надвое, перетекает сам в себя в разных измерениях. Зажмуриваю левый глаз и достаю Геннадия из сумки. Он пылает знакомым белым пламенем праведника, но в тех местах, на которых появились шрамы, будто включили газовую горелку - бьет коротий, но плотный голубой огонек. Как интересно…

Снимаю монокль, к нему нужно привыкнуть, а мне сейчас ехать. Новой аварии моя несчастная киа не переживет. Пожалуй, вернусь в Мяу бар и побеседую еще раз с Петром Александовичем. “Знания нужно заслужить” - так он говорил. Ну что ж, посмотрим, как он сможет заслужить те знания, которые теперь есть у меня.

Продолжение

А рядом, будто две обезумевших мельницы, танцуют два меча двух суровых воинов. Один высокий, в белой тунике и с несуразно огромным золотым ключом на поясе. Второй маленький и тщедушный, в монашеской рясе из грубого льна. Кажется, этот небесный отряд способен сдерживать бесчисленные полчища неограниченно долго. Но тут по земле проходит ощутимая дрожь. Под ногами адских тварей возникают и расходятся в стороны глубокие трещины и служители сатаны с визгами валятся вниз, в жерло возникающего каньона. Огромная когтистая лапа появляется из пылающей пучины и хватается за край трещины, за ней поднимаются два рога размером со слоноподобное существо, только что казавшееся таким огромным, а за ними и голова обладателя исполинских рогов тоже показывается над землей. Пылающие огнем, криво посаженные глаза, провалы ноздрей на безносой морде, глубокие морщины, полная кривых зубов пасть - монстр вселяет в нападающих даже больший ужас, чем в защитников. Приспешники Люцифера разбегаются кто куда, многие оканчивают свой путь в продолжающих расходиться в стороны трещинах. Существо с громогласным рыком лезет из провала. Его тело и широкие шипастые крылья покрыты спутанной и грязной козлиной шерстью, на груди в неопрятных проплешинах проглядывает дряблая, сухая кожа. Защитники замерли в изумлении. Монстр, пользуясь их замешательством, с размаху накрывает высокого и низкого воина огромной пятерней. Мир рассыпается на части и схлопывается.

Я сижу на белой траве, по небу плывут белые облака, с белых берез легкий ветерок срывает белые листья и несет их к высокой золотой ограде, украшенной помпезными вензелями. В воздухе разлиты звуки арфы, хотя никто не играет. Так, стоп! Это же уже было! Откуда-то сбоку доносятся звуки битвы: звон клинков, крики боли, взрывы. Снова иду в ту сторону. Знакомая сцена начинается с того же момента - бескрайняя толпа монстров, небольшой отряд защитников, как бывалые работники мясокомбината, нарезают противников на стейки. Нужно помочь! Со всех ног бегу к ним. Земля уже начинает дрожать, а до ворот еще метров сто. Начинают расходиться трещины, когда я преодолеваю половину оставшегося пути по белой, будто выкрашенной известкой, траве. Из пропасти поднимается рогатая голова и в этот момент я хватаю высокую золотую створку. Дергаю на себя, раздается мелодичный звон, створка трясется, но не открывается. Массивный навесной замок переливается золотом и не дает воротам открыться. Со всей возможной скоростью лезу вверх, чтобы перемахнуть высокие ворота. Уже касаюсь верхушки, остается только подтянуться и перемахнуть на другую сторону. Поток воздуха обдает меня вонью козлиной шерсти, это огромная лапа опустилась на землю, раздавив двоих защитников. Мир рассыпается на части и схлопывается.

Я сижу на белой траве, по небу плывут белые облака, с белых берез легкий ветерок срывает белые листья и несет их к  высокой золотой ограде, украшенной помпезными вензелями. В воздухе разлиты звуки арфы, хотя никто не играет. Вскакиваю на ноги и бегу. Полчища монстров, битва, золотые ворота в форме арфы. Ору изо всех сил:

-Откройте, откройте!

Высокий оборачивается на крик. Это старик с аккуратно подстриженной бородой и седыми, волнистыми локонами. Он смотрит с удивлением, но не торопится мне навстречу.

-Вас убьют! Откройте скорее!-бегу и ору. Высокий, после недолгого колебания, делает шаг навстречу. Но тут начинает дрожать земля и он оборачивается на звук. Я подбегаю к воротам и продолжаю орать, но ему не до меня - он вместе со своим маленьким напарником, задрав голову, смотрит на поднимающегося из расколовшейся земли гиганта. Продолжаю кричать и трясти ворота. Огромная лапа опускается на двух защитников. Мир рассыпается на части и схлопывается.

Вскакиваю с белой травы и бегу на звуки битвы. Что есть силы ору:
-Ради бога, откройте! Откройте, бога ради! Я послан богом! Меня послал бог!

На эти отчаянные вопли высокий реагирует быстрее. Разворачивается и идет к ограде. Мелкий тоже оборачивается. Это ребенок лет десяти со строгим и воинственным взглядом. Глянув на меня полсекунды, он отворачивается и возвращается к битве. Задыхаюсь и хриплю, пытаясь бежать и орать:

-Открывай! Открывай!

Бодрый старик с некоторым сомнением, но все же начинает возиться с замком, не реагируя на происходящее за его спиной. А там уже снова поднимается отвратительная рогатая морда. Когда я подбегаю к воротам, замок уже лежит на земле. Толкаю створку, она с мелодичным скрипом распахивается. Бросаюсь к маленькой фигуре, на которую уже падает огромная лапища. Отталкиваю маленького монаха, он кубарем отлетает в сторону, такой неожиданно легкий. Лапа монстра опускается на меня. Тело взрывается болью. Мое угасающее сознание успевает увидеть, как вторая лапа монстра опускается на ребенка в монашеской рясе. Мир рассыпается на части и схлопывается.

Я сижу на белой траве, по небу плывут белые облака, с белых берез легкий ветерок срывает белые листья и несет их к высокой золотой ограде, украшенной помпезными вензелями. В воздухе разлиты звуки арфы, хотя никто не играет. Наслаждаюсь ощущениями в собственном теле. Трава мягкая, на ощупь похожа на бархат. Воздух свеж и наполнен легким цветочным ароматом. Где-то далеко слышны звуки битвы, но мне не до них. Падаю спиной на мягкую землю, любуюсь белым небом и плывущими по нему облаками. Прекрасная лебедь, миленький котик. А вот там, сбоку, будто бы табун лошадей резвится на лугу. Мир рассыпается на части и схлопывается.

Вскакиваю, бегу, кричу. Распахиваю створку, прыгаю к маленькому монаху, хватаю его в охапку и отскакиваю в сторону. Лапа монстра с грохотом опускается в нескольких сантиметрах от нас. Вскакиваю на впечатавшуюся в землю лапу, рядом с грохотом бьет о землю вторая. Отбираю у ошалевшего ребенка меч, отталкиваю его в сторону, бегу по кисти к запястью, потом к локтю. Монстр поднимает руку, опора уходит из-под ног, лечу вниз. Сверху меня накрывает другая лапа с такой силой, что даже не успеваю почувствовать боль. Какое-то время падаю в пустоте, затем пустота рассыпается на части и схлопывается.

Вскакиваю, бегу, кричу, распахиваю, подхватываю, отбираю, отталкиваю, бегу по кисти, запястью, локтю. Монстр трясет одной лапой, второй пытаясь меня прихлопнуть. В шаге от локтя прыгаю, монстр бьет одной лапой по другой и воет от боли. Приземляюсь на локоть второй руки монстра, подтягиваюсь, ползу. Монстр взмахивает лапой вверх, в верхней точке взмаха отталкиваюсь, лечу к отвратительной голове адского отродья. Метко залетаю прямо в пасть чудовища, огромные острые зубы под аккомпанимент довольного урчания разжевывают мое умирающее тело. Чудовищными спазмами невыносимой боли мир рассыпается на части и схлопывается.

Вскакиваю, бегу, кричу, распахиваю, спотыкаюсь, падаю, умираю под гигантской лапой. Мир рассыпается на части и схлопывается.

Вскакиваю, бегу, кричу, толкаю не ту створку, не успеваю, лапа прихлопывает маленького монаха. Мир рассыпается на части и схлопывается.

Вскакиваю, бегу, кричу, распахиваю, подхватываю, отбираю, отталкиваю, бегу по руке, перепрыгиваю на другую, отталкиваюсь в верхней точке немного под другим углом, лечу ко лбу монстра, он задирает голову и у меня получается удержаться, ухватившись за его вонючую шерсть. Взмахиваю мечом и со всей накопленной за бессчетное количество попыток злобой вонзаю его в глаз твари. Рев. Монстр раздирает лицо когтистыми лапами, но я уже отскакиваю в сторону и вонзаю меч во второй глаз. Монстр валится на спину, бьется головой об острый край образовавшейся в земле трещины и падает в пылающую бездну. В последний момент успеваю ухватиться за край обрыва, подтягиваюсь, вылезаю. С довольной улыбкой машу рукой старику с ребенком и сгрудившимся вокруг них ангелам. Мир рассыпается на части и схлопывается.

Сижу на белой траве, по небу плывут белые облака, с белых берез легкий ветерок срывает белые листья и несет их к высокой золотой ограде, украшенной помпезными вензелями. В воздухе разлиты звуки арфы, хотя никто не играет. Сколько еще оборотов сделает эта странная карусель? И почему победа над монстром не разорвала это кольцо? “Отрок Геннадий”-так сказал настоятель. Здесь райские врата, а дед с ключом - это, видимо, апостол Петр. А мальчишка в балахоне - мой Генка? Мир рассыпается на части и схлопывается.

Вскакиваю с белой травы, по многократно повторенному маршруту распахиваю ворота и выдергиваю мальца из-под лапы монстра, трясу его:
-Гена, что происходит?

Голубоглазый малец смотрит с удивлением:
-Гена?

Тяжелая когтистая лапа накрывает нас. Мириадой осколков страдания мир рассыпается на части и схлопывается.

Новая попытка. Трясу мальца:
-Как тебя зовут?
-Афанасссмотри!
Мне незачем смотреть на падающую сверху лапищу. В этот раз уже не успею отпрыгнуть. Вулканом боли, к которому невозможно привыкнуть, мир рассыпается на части и схлопывается.

Я сижу на белой траве. Значит, Афанас или Афанасий. Может быть, это по-прежнему мое сознание и мои демоны? Встаю и иду в противоположную от поля битвы сторону. Рай, если это он, пуст. Безмятежный и мелодичный шелест березок от дуновения легкого ветерка, мелодичные звуки арфы, изысканные ароматы цветов, фруктов, трав. И никого живого. Метрах в ста впереди сквозь клубящуюся белую дымку очертания деревьев и травы постепенно блекнут и сливаются в сплошной молочный туман. Я подхожу ближе, но от этого не становится видно лучше. Мир рассыпается на части и схлопывается.

Вскакиваю и бегу в сторону белого тумана. На этот раз удается подбежать почти к самой границе видимости - деревья здесь не имеют плотности, они, как облака в небе, состоят из белесой дымки, просто более плотной, чем та, что их окружает. Рука спокойно проходит насквозь. А еще чуть дальше пространство собирается в сплошную упругую молочную стену. Не успеваю толком поиграться с ней, мир рассыпается на части и схлопывается.

Значит, центр этого ожившего куска мятущегося подсознания там, среди битвы. Там и нужно искать ответы. Но там нет Геннадия. Или все-таки есть? В задумчивости дожидаюсь очередного витка.

Вскакиваю, бегу, кричу, распахиваю, пытаюсь рассмотреть оружие ангелов. У них почти одинаковые мечи с крупной золотой гардой и широким золотым навершием, клинки с ребром посередине. Геннадий не такой, он с маленькой иконки в нашей деревенской церквушке. На потемневшей от времени и копоти свечей доске в простой оправе слабо проступала крылатая фигура, занесшая меч над головой. Старенький батюшка Никон часто рассказывал, что это архангел Михаил зорко смотрит и решает, тьма или свет перевешивают у тебя внутри. Этот его меч, кое-где побледневший, кое-где потемневший, плоско и просто изображенный на иконе, я и вспомнил, когда распорядитель спросил, какое оружие я выбираю. Его мне и выдали в затхлом подвале, где я ошалело ощупывал грудь и живот, которые стали неуловимо и неизъяснимо легче. Простой и прямой стальной меч с аккуратными, начищенными до блеска гардой и навершием, обмотанной гладкой кожей рукояткой и неглубоким долом по центру клинка. Выдали в дополнение к деньгам, дворянству и свадьбе с Софией, о которой я так отчаянно мечтал.
Ни у ангелов, ни у старика с ребенком таких мечей нет. Мир рассыпается на части и схлопывается.

Сижу на белой траве. Почему? Почему победа над демоном не разорвала цепь? Может, не добил? Мир рассыпается на части и схлопывается.

Вскакиваю, бегу, кричу, распахиваю, подхватываю, отбираю, отталкиваю, бегу по руке, перепрыгиваю на другую, прыгаю на голову, пробиваю один глаз, потом второй. Монстр валится обратно в разошедшуюся трещину. Мир рассыпается на части и схлопывается.

Сижу на белой траве. В этот раз точно добил. Тогда почему? Ни одной мысли. Мир рассыпается на части и схлопывается.
Сижу на белой траве. Почему? Мир рассыпается на части и схлопывается.
Сижу на белой траве. Почему? Мир рассыпается на части и схлопывается.
Сижу на белой траве. Почему? Мир рассыпается на части и схлопывается.

Сижу на белой траве. Почему? Потому что это не демон! Монстр не тот демон, которого нужно победить. Демон - это что-то внутри. Что-то, что не дает жить. До этого были чувство вины, потери и, видимо, потребность в одобрении. Как-то так. Значит и здесь какая-то моя внутренняя заноза, которая не дает расслабиться и пройти фазу принятия. Или Геннадия. То, что не дает ему успокоиться и пустить меня. Монстр не демон… Мир рассыпается на части и схлопывается.

Вскакиваю, бегу, кричу, распахиваю, бросаюсь к одному из ангелов. Он увлечен битвой, поэтому легко выдергиваю крест из его руки, прыгаю к монстру. Рубящий удар в спину невиданной силы косо делит меня на две неравные части. Сквозь боль и гаснущее сознание вижу, как нижняя часть делает еще несколько нелепых шагов и заваливается на бок. Мир рассыпается на части и схлопывается.

Вскакиваю, бегу, кричу, распахиваю, выхватываю крест, кувыркаюсь вбок, еще раз в другую сторону, отталкиваю маленького монаха, уворачиваюсь от лапы и бегу по лапе монстра. Перепрыгиваю на другую, соскакиваю на плечо монстра и прикладываю крест к его виску. Дикий рев. Бугристая, морщинистая кожа сереет и осыпается пеплом. Вместе с распадающейся грудой серой пыли падаю вниз, успеваю уцепиться за край пропасти, откашливаясь и отплевываясь от серой взвеси. Мир рассыпается на части и схлопывается.

Опять не так.

Вскакиваю, бегу, кричу, распахиваю, подбегаю к мальцу, отталкиваю его, но не трогаю меч. Прыгаю на лапу монстра без оружия, бегу, перепрыгиваю на другую, в верхней точке спрыгиваю, приземляюсь на плечо, подскакиваю к голове, обнимаю огромное ухо, с пробивающимися пучками воняющих козлятиной волос. Шепчу в покрытую зеленоватой серой дыру:
-Покайся, брат. Он простит.
Дрожь проходит по всему телу монстра. Он удивленно мычит. Повторяю:
-Покайся, брат. Тебе есть за что каяться.

Мир рассыпается на части и схлопывается.

Сижу на красной скале. Передо мной огромное плато, разделенное надвое золотым забором. За забором белая трава и белые деревья, перед забором замерли в пылу битвы ангелы, старый апостол, юный монах и бесчисленное море разномастных монстров. Рядом со мной сидит демоненок в монашеской рясе. Два крохотных рога еле-еле пробиваются у него на лбу, из-под рясы выглядывает кисточка хвоста. Его кожа не совсем кирпичная, скорее он мулат с легким оттенком ржавчины. И человеческие глаза - голубые, с белыми белками. У демонов часто зрачки красные, а белки пожелтевшие, будто от хронического гепатита.

Демоненок всхлипывает:
-Ты думаешь, я не каялся? Он не слышит.

Молчим. Я вспоминаю свои молитвы в родной деревне, демоненок тоже о чем-то думает. Говорю:
-Знаешь, это не всегда получается в одиночку. Даже самый лучший психолог не может лечить сам себя, методики просто не работают. Нельзя же, например, самого себя защекотать. Здесь тоже нужен второй. Кто-то, через кого бог увидит твое покаяние. Давай попробуем.

Демоненок недоверчиво смотрит на меня исподлобья, затем тихо произносит:
-Ты не священник, так нельзя. Я бы исповедался апостолу Петру, но он не станет меня слушать.

Смотрю на застывшего в боевой позе старца с огромным ключом на поясе. С такого расстояния он еле различим, маленькая белая фигурка вдали. Качаю головой:
-Это все морок. Настоящие здесь только мы с тобой. Так что я - лучшее, что у тебя сейчас есть.

Демоненок прикрывает рот руками, потом начинает пятиться от меня:
-Это ты, нечистый, сбил меня с праведного пути! Изыди! Изыди, дьявол!

Довольно странно видеть пятящегося от тебя демоненка, крестящего тебя и кричащего: “Изыди!” Мир вибрирует и идет трещинами.

Не так!

Передо мной внутренний ребенок личности девятнадцатого века. Все должно быть проще. Встаю перед демоненком на колени:
-Прости меня, Геннадий, ибо не ведал я, что творил.

Демоненок застывает и мир застывает вместе с ним. Осторожно продолжаю:
-Я принимаю этот грех и на страшном суде засвидетельствую, что твоя душа невинна, а все зло на мне.

Кожа демоненка светлеет, рожки медленно рассыпаются забавными русыми копнами волос, кисточка хвоста куда-то пропала. Передо мной ребенок лет тринадцати, по его щекам текут слезы, он говорит дрожащим голосом:
-Мне есть за что каяться.

Киваю:
-Тебе есть за что каяться, но не за это. И ты сможешь покаяться, обещаю.

Мир рассыпается на части и собирается снова.

Мы сидим на твердых камнях колодца во дворе небольшого монастыря. Прохладный ветер со скрипом шевелит ставни узких окошек. Здесь никого, кроме нас. Геннадий, все еще в образе тринадцатилетнего монаха, задумчиво смотрит вперед. Рискую спросить:
-Почему Афанасий?

Геннадий слегка дергает головой, будто стряхивает какие-то мысли. Странно смотрит на меня:
-Ты кто?

Значит, обнулились. Ладно, начнем все сначала.
-Меня зовут Игорь и я продал душу дьяволу.

Звучит, как приветствие на собрании анонимных чертей. Геннадий молчит, ждет продолжения. И я продолжаю:
-А ты Геннадий, мой праведник. Твоя душа заключена в меч, которым я рублю разных адских тварей.

Геннадий улыбается:
-Как же я в мече, когда я здесь? И какой же ты черт, черти рогатые и с хвостами. А ты усталый и одет как паяц.
-Как паяц?
-Ну а кто еще напялит полуробу и синие портки и будет говорить то, чего нет? Только дурачок площадный.

Оглядываю свою толстовку и джинсы. Значит, дурачок площадный, ну-ну. Переспрашиваю:
-Ладно, паяц так паяц. А все-таки почему Афанасий?

Геннадий хмурится:
-Что, “почему Афанасий”?

-У райских врат битву с дьявольской ордой приняли ангелы, апостол Петр и отрок Афанасий. Ангелы и апостол понятно, а почему Афанасий?

Геннадий хмурится:
-Не может случиться битвы у райских врат. Бог не допустит.

Ироничное “бог мертв” чуть было не срывается с моих губ, но я успеваю остановиться на кривой усмешке и говорю другое:
-Что это за место?

Геннадий оглядывается:
-Эта наша обитель, здесь отроки готовятся принять великую службу во имя господа.

Уточняю:
-И в чем она заключается?
-Нас пока не посвятили. Нужно усердно молиться, не пускать дьявола в душу и истово верить. Тогда самых достойных из нас примут в ряды посвященных.

Молчим. Я не могу понять, в чем здесь демон. Ну обитель, ну посвящение. Просто воспоминания?

Тихо шелестит листва, кружась по вымощенному кривыми булыжниками дворику. Солнце белеет размазанной кляксой за темно-серыми облаками. Неровно чернеющие деревянные стены обители нависают со всех сторон. Будто это не внутреннее пространство монастыря, а дворик для прогулок заключенных.
-Тебе не хочется быть посвященным, да?

Геннадий смотрит с удивлением:
-Как можно этого не хотеть? Служение господу есть высшее блаженство и наиболее достойный путь земной пред жизнью вечной.

Киваю:
-Значит, переживаешь, что тебя не сочтут достойным?

Геннадий поджимает губы:
-Сочтут.
-Тогда что?

Маленький монах смотрит немного раздраженно:
-Что “что”?
-Что тебя тревожит.

Геннадий молчит некоторое время, потом смотрит мне в глаза:
-Меня ничего не тревожит, я отдал себя воле господа.

Непробиваемый. Геннадий бросает:
-Славная беседа. Но мне пора.

Встает и уходит в одну из дверей монастыря, чтобы тут же выйти из соседней, подойти к колодцу и сесть рядом со мной. Произношу:
-И снова здравствуй, Гена.

Ребенок сурово смотрит мне в глаза:
-Отрок Геннадий. А ты кто?

Ну поехали по-новой.
-А я Игорь.
-Почему ты здесь?

Пожимаю плечами. Геннадий говорит задумчиво:
-Здесь никого нет даже из братии. А ты чужой. Кто тебя пустил?

Снова пожимаю плечами:
-Видимо, ты.

Геннадий отворачивается и смотрит в серое небо:
-Я не мог, у меня нет ключей.

Думаю, что еще сказать. Геннадий встает:
-Славная беседа, но мне пора.

Встает и идет к одной из дверей, я за ним. Он заходит в дверь, я вхожу следом и выхожу во внутренний двор монастыря. Посреди двора каменный колодец, на его краю сидит странный человек в черной полуробе и синих портках. Право слово, будто блаженный на ярмарке. И взгляд такой, с чудинкой. Сажусь рядом. Кем бы он ни был, его пустили в монастырь, а значит он мне брат. Проявлю смирение. Чудак вопрошает:
-Почему Афанасий?

Причем здесь отрок Афанасий? Тоска сжимает мое сердце, я не в силах ответить, даже несмотря на все свое смирение, а потому произношу иное:
-Ты кто?

Странный человек отвлекается и отвечает:
-Меня зовут Игорь и я продал душу дьяволу.

И правда, блаженный. Что еще чудного скажет? И он говорит:
-А ты Геннадий, мой праведник. Твоя душа заключена в меч, которым я рублю разных адских тварей.

Не могу сдержать улыбку:
-Как же я в мече, когда я здесь? И какой же ты черт, черти рогатые и с хвостами. А ты усталый и одет как паяц.
-Как паяц?
-Ну а кто еще напялит полуробу и синие портки и будет говорить то, чего нет? Только дурачок площадный.

Он взирает на свое облачение, будто впервые его увидел. А потом переспрашивает:
-Ладно, паяц так паяц. А все-таки почему Афанасий?

Больно, гоню образы прочь, держу себя в узде, как учили:
-Что, “почему Афанасий”?
-У райских врат битву с дьявольской ордой приняли ангелы, апостол Петр и отрок Афанасий. Ангелы и апостол понятно, а почему Афанасий?

Что он несет?! Отвечаю:
-Не может случиться битвы у райских врат. Бог не допустит.

Он шевелит губами, осекается и переводит тему:
-Что это за место?

Я и сам рад сменить тему:
-Эта наша обитель, здесь отроки готовятся принять великую службу во имя господа.

Он продолжает задавать свои чудные вопросы:
-И в чем она заключается?
-Нас пока не посвятили. Нужно усердно молиться, не пускать дьявола в душу и истово верить. Тогда самых достойных из нас примут в ряды посвященных.

Молчим. Может быть, побольше поведать ему о служении? Это для братии все ясно как день, а чужаку нужно разъяснять, будто дитю малому. Подумываю, с чего начать, но он спрашивает первым:
-Тебе не хочется быть посвященным, да?

Опять несусветная глупость:
-Как можно этого не хотеть? Служение господу есть высшее блаженство и наиболее достойный путь земной перед жизнью вечной.

Он кивает:
-Значит, переживаешь, что тебя не сочтут достойным?

Оскорбление или глупость? Он глупец, значит глупость. Бросаю короткое:
-Сочтут.
-Тогда что?

Уже хочется нагрубить, сдерживаю порыв и играю в его игру:
-Что “что”?
-Что тебя тревожит?

Ну да, так я тебе все и выложил. Ты не батюшка, чтобы тебе раскрывать сокровенное:
-Меня ничего не тревожит, я отдал себя воле господа.

Пора это прекращать. Встаю:
-Славная беседа. Но мне пора.

Иду к двери в коридор с кельями, чтобы немного передохнуть и обдумать этот разговор. Распахиваю дверь и выхожу во внутренний двор монастыря. Посреди двора на камнях каменного колодца сидят двое - черт Игорь и отрок Геннадий. Подхожу к ним с приветствием, но мои легкие исторгают лишь порыв ветра, который колышет скрипучие ставни. Не желаю слушать их странный разговор, взмываю вверх призрачной тенью, оставляя внизу монастырь, колодец и двух таких непохожих друг на друга собеседников. А там, наверху, меня ждут белые облака, бесконечная синь неба, космическая чернота, отблески далекого света в темной и мокрой трубе, отполированные водой камни, звуки вращающегося ворота, кое-где подгнившее деревянное ведро, обтянутое узкой полоской металла, смех двух мальчишек лет десяти, их лица, серые и неразличимые из-за яркого диска солнца за их макушками. Я вода, булькающая и немного выплескающаяся от ударов ведра о стенки колодца. Ворот скрипит и крутится, меня несет все выше. Тоненькие руки ребенка тянутся ко мне, я ощущаю их мягкость своими капельками, стекающими по стенке ведра. Две слабые ручки не могут удержать ведро со мной и им на помощь приходят еще две, такие же мягкие. Детские. В четыре руки мальчишки вытаскивают ведро из колодца, отвязывают и с трудом тащат на монастырскую кухню. Под суровым взглядом какого-то монаха они пыаются спрятать смех, но не могут сдержаться и прыскают снова. Монах качает головой и неодобрительно цокает. Один из мальчишек на ходу поднимает маленький камушек с земли и прячет его в кулачке. Остатки влаги на его ладошке смачивают камушек и я становлюсь им. Долго лежу в мягкой, теплой ручке. А потом мной рисуют на деревянной стене кельи. Верхний слой дерева сходит и я становлюсь соавтором прекрасного пейзажа. Там солнце, там река уходит за горизонт, там шумит хвойный лес. Там сидит белка размером с волка и медведь размером с хомяка. А в небе парят резкие галочки, то ли чайки, то ли грачи.

Потом мной стучат о стену в странном ритме. И с другой стороны кто-то отвечает на стук. Это похоже на азбуку морзе, но не она. Как-то проще. А потом меня пинают на пыльных булыжниках детские ножки. И снова детский смех, будто звенят колокольчики. А потом я снова в маленьком теплом кулачке и соленая влага сочится по мне сквозь детские пальчики. Теперь я слезы, смочившие кожу от глаз до подбородка. Шиканье монаха, мальчишка сдерживается изо всех сил. Не ревет, не хнычет. Но меня не сдержать, я солеными струйками теку по его щекам и яркое солнце сушит меня, рассыпаясь во мне тысячами отражений. А в них другой ребенок гордо целует крест и уходит в центре торжественной процессии, которую возглавляет настоятель в голубом одеянии, а замыкают монахи в черных робах. А я все теку двумя речками слез, высыхаю, рассыпаюсь отражениями и снова теку. Целое море слез. Я испаряюсь под солнцем, оставляя после себя маленькие кристаллики соли, собираюсь в темную тучу и выпадаю дождем на двоих, сидящих на краю колодца. Один маленький, задумчивый, настороженный. Другой высокий, с тоской в глазах и пощербленным ожогами лицом. Буду им.

Я неловко обнимаю сидящего рядом на краю колодца ребенка, он не сопротивляется. Слабый укол ревности немного отвлекает - ведь я с Геннадием больше двухсот лет, а плачет он по давно забытому другу. Но я отгоняю эти глупые мысли. Он меня и не знает человеком, а тот мальчишка стал другом, когда он был живой.
-Скучаешь по нему?

Геннадий отрицательно качает головой, хочет что-то сказать, но его губы предательски дрожат, а глаза блестят от подступающей влаги. Он прячет голову у меня на груди и беззвучно трясется. Я аккуратно глажу его по русой макушке. Из глубины моей толстовки доносится сердитое:
-Мне нечего больше терять.

Улыбаюсь и глажу взъерошенную макушку:
-Конечно же есть. Память о нем.

Сквозь всхлипывания слышу:
-Лучше забыть. Эта память мешает служению.

Глажу ребенка по спине:
-Ну-ну, как же мешает. А вдруг вы еще встретитесь.

Геннадий отстраняется и внимательно смотрит мне в глаза:
-А это возможно?

Киваю.
-А как?

Пожимаю плечами
-Не знаю. Но я тебе помогу, обещаю.

Маленький монах наивно и доверчиво обнимает меня. Повторяю:
-Тебе есть, что терять.

Коричневые стены, голубое небо, желтое солнце, серый булыжник. Цвета начинают перетекать друг в друга, образуя забавные узоры, и растекаются в стороны.

Продолжение

Значит, мне нужно победить себя? Может быть, свои страхи? Но я никогда не боялся трупов, это просто пустые оболочки. Никогда не боялся быть погребенным заживо или оказаться в братской могиле. Нужен свет. Нужен фонарь. Пуговица - значит, одежда. Карманы. Опускаюсь на корточки, шарю под ногами. Пуговица, еще одна. Ремень, карман. В кармане пусто. Во втором тоже. Опускаюсь на колени и пытаюсь медленно передвигаться. Волосы. Переношу вес на эту голову под рукой, она проворачивается и отъезжает в сторону. Нащупываю плечо, грудь. Переношу вес туда. Плоть немного продавливается, но выдерживает. Аккуратно продвигаюсь, второй рукой нащупываю ткань. Куртка? Ищу карманы. Там снова пусто. Еще немного продвигаюсь на четвереньках. Где-то внизу раздается утробный рык, среди звенящей тишины взорвавшийся зловещим громом. Пытаюсь встать, поскальзываюсь, падаю. Под руками сплетение рук, ног, голов. Еще один рык с другой стороны. Приближающийся шум, будто раздвигаются ветки или мешки. Зажмуриваюсь.

Все неправда, все у меня в голове. Значит, этим можно управлять.

Это мой мир! У меня за спиной мой верный меч! Шарю за спиной - пусто. Не так.

Это мой мир! Выхватываю свой верный меч из-за спины. Яркое сияние пламени праведного гнева освещает пространство вокруг. Отвратительная морда трупоеда, стремительно несущегося в мою сторону по огромному кургану из трупов. Трупоед замирает, его безобразное, покрытое струпьями и язвами тело дрожит, то ли от нетерпения, то ли от страха. Морда как у гигантской летучей мыши ощерилась двумя рядами острых клыков. Он издает еще один утробный рык и, пятясь, отступает. Осматриваюсь, не теряя монстра из виду. В глаза бросается камуфляж. Голова вдвшника пялится на меня неподвижными зрачками на посиневшем лице, тело в позе зародыша наполовину скрыто другими телами. Я его угомонил буквально вчера. Еще одно изуродованное гримасой боли знакомое лицо, этого выловил позавчера. Все лица здесь мне знакомы. Это мое личное кладбище. Как же их много! Искромсанные, окровавленные, покрытые кровью, грязью и гноем тела свалены горой, подножие которой теряется в зеленоватом тумане.

Пламя меча начинает отрывисто мигать, как будто это светодиодная лампа, срок службы которой подходит к концу. Это мой мир! Не помогает, пламя мигает и медленно тускнеет. Я - настоящий герой, уничтоживший тысячи адских тварей. Это мой личный склад трофеев, я хочу рассмотреть их получше! Пламя вспыхивает с новой силой. Так-то лучше. Делаю уверенный шаг вперед, тело под ногой неподвижно, идти легко. Нужно дойти до края этой горы трупов и найти выход. Сбоку торчит песья голова. О, трофеи из цеха. Вспоминаю то сладкое чувство невероятной силы. Хорошая была охота. Иду дальше по плотной тропе из тел, которые будто специально выложены так, чтобы мне было удобно. Слева что-то белое. Крыло! Измазанные кровью перья среди груды тел. Ангел тоже это заслужил? Пламя резко гаснет, будто его задули. Непроглядная тьма. Торжествующее рычание слева, справа и снизу. Трусливые падальщики! Откуда в вас столько смелости, чтобы нападать на меня? Вы же жрете трупы!

Неужели и я?

Неужели этот ужасный запах разлагающегося мертвеца - от меня?

Не чувствую рук. В кромешной тьме кажется, что их у меня нет. Сгнили и отвалились. Пытаюсь кричать, но изо рта вырывается только хрип, бульканье и несколько зубов. Падаю на колени, потом на живот. Не могу пошевелиться. Над ухом чувствую дыхание монстра, слышу его довольное сопение в предвкушении трапезы. Она напала первая! Не помогает. Я могу попытаться обмануть настоятеля, но зачем обманывать себя? Я убил ее, чтобы получить лишнюю душу на счет и быстрее закрыть долг. Меня приподнимает и немного разворачивает. Падальщик отрывает кусок от моего бесчувственного тела.

Вижу взгляд любимой.

Кровь ангела на моих руках?

Да плевать!

Я залью кипящей лавой и райский сад, и райский лес, и райский мегаполис вместе с его рафинированными обитателями, если это поможет вернуть ее! Боль в руке, могу пошевелиться.

Мне не за что каяться!

Это мой мир! Рисую знак лечения, рисую знак огненной стены, рисую знак левитации. Взмываю вверх над горящей горой трупов и визжащими трупоедами. Руки и ноги на месте, боли нет. Огненное море подо мной волнуется и потрескивает. Где-то там, среди языков пламени, остался мой погасший меч. Огонь зеленеет и понемногу начинает спадать. Его языки переплетаются и сливаются в один. Зеленая прозрачность пламени густеет, становится плотной. Подо мной зеленая сплошная поверхность. Проглядывает трава, можно заметить маленькие цветочки. Левитация заканчивается и я медленно опускаюсь на залитый солнцем луг. Невдалеке опушка соснового леса, слышно журчание речки. Иду к лесу. Какие огромные сосны! Между стволов вижу пологий берег реки и какие-то фигуры в белом. Подхожу ближе. Это барская дочка с няней вышли на прогулку. Ей 9. Как и мне. Если отец узнает, что я опять сбежал, быть беде. Но я не могу ничего с собой поделать - каждый раз удираю с поля и подглядываю тайком, когда Софьюшка с няней выходят на прогулку. Она похожа на фарфоровую куклу - белая кожа, черные волосы, аккуратное платье в рюшечках. Нет, рыжие волосы. Или русые? Софьюшка оборачивается, будто что-то услышала и я любуюсь ее милым личиком. Карие глаза. Голубые глаза. Зеленые глаза. Какие у нее глаза? На берегу сидит, обернувшись на меня, керамическая фигурка размером с ребенка. На месте лица белая блестящая поверхность. Как я мог забыть? Карие глаза. На блестящей глазури будто бы неумелый художник блеклой акварелью выводит несуразные овалы глаз. Курносый нос? Нос с горбинкой? Широкий нос? Нелепые изображения лица, как с конкурса рисунка для старшей группы детского сада, сменяют одно другое. Все не то.

-Опять здесь?! Ирод!

Оборачиваюсь, но не успеваю увернуться от увесистого кулака бати. Мир взрывается болью в виске, валюсь с ног, темнеет в глазах. Детский крик, ругань няни. Отцовский голос, он путанно извиняется, что-то пытается объяснить. Сгребает меня за шиворот и волочет куда-то. Темнота.

Полупустой амбар. Я лежу на полу, надо мной нависла огромная темная фигура. Вокруг светло, но я не могу разобрать ни черт лица, ни одежды. Будто человек передо мной в сплошном слепом пятне, однако как я ни кручу головой, он не становится виден лучше. Только здоровенная рука с кочергой, занесенная надо мной. И голос:

-Не понимаешь ты по-хорошему, да? Ешь, пьешь, а толку с тебя шиш! Ну я-то тебя научу уму разуму.

Рука с кочергой стремительно опускается. Боль в ноге, кричу не своим голосом. Скорее, верещу, как раненый хряк.

-Я-то тебя отучу от работы бегать.

Рука с кочергой опускается во второй раз. Кричать уже не могу, только сиплю. Да я тебя сам поучу! Рисую лечение. Рисую молнию. Рисую огонь. Ничего не происходит.

-Что ты мне машешь?! Не понял значит отцовского наставления?!

Рука с кочергой опускается в третий раз. Что-то хрустит, боль взрывается фейрверком и заполоняет сознание.

Красная темнота.

-Ах, Гришка, какая скука! Каждый божий день, будто день минувший! Чахну я здесь, умираю…

Софьюшка идет вдоль речки, ссутулив плечи. Ей 14, как и мне. Легкое голубое платье развевается на ветру, темные густые волосы собраны в аккуратную косу. Золотистые волосы? Русые волосы? Я не успеваю за ней,  рукой подталкиваю бедро, чтобы шустрее перекидывать ногу вперед, но получается несуразно и все равно медленно. Кое-как ковыляю вслед, пытаясь не упустить ни слова. А она уходит все дальше, не оборачиваясь. Громко говорю, надеясь, что она задержится, чтобы послушать:

-Ну что вы, барыня, вам жить и жить! Такое имение, за день из конца в конец не обойдешь! В столице бывали, в такие дома вхожи!

Она замирает, но не оборачивается:

-Вот и нянечка говорит, что нужно радоваться тому, что даровано господом. А я не хочу!

Она топает ногой:

-Не хочу!

Оханье где-то сбогу:

-Вот ты где дитятко! А я уж обыскалась, избегалась. Побереги старушку, Софьюшка!

Запыхиваясь и путаясь в листве сквозь густой лес торопится нянечка. А с ней конюх Федот и камердинер Арсений. Федот бежит ко мне:

-Тебе что барин велел?! Слов не понял, так я тебе делом поясню! Не приближайся к ней!
Огромный кулак молниеносно врезается в переносицу. Падаю в холодную речную воду. Софья даже не оборачивается. О чем-то препирается с нянечкой. Заволакивает красная тьма.

Мы сидим рядышком на холме, перед нами бескрайний лес. Солнце идет к закату. Легкий ветер обдувает лицо. Я так близко к ней, что дух захватывает. Мое плечо почти касается ее плеча. Ей 16, как и мне. Никого прекраснее я не видел в жизни! Сижу в оцепенении, боясь повернуть голову. Жадно вдыхаю запах ее цветочных духов.

-Клянусь, я наложу на себя руки! Мне теперь не мил белый свет! Вот прямо сейчас пойду и выпью мышьяка столько, чтобы тут же отдать богу душу!

Мое лицо пылает. По щеке катится слеза. Мне нечего ответить, кроме того, что если она это сделает, я последую за ней. Но ей до меня вряд ли есть дело, поэтому молчу. Ее сосватали старому генералу Рябцеву, до свадьбы всего две недели. Она теперь все время сравнивает себя с птицей, которую запрут в золотой клетке. Это невыносимо!

Она тихо плачет, закрыв лицо руками. Встает и, обхватив руками плечи, понуро идет в сторону усадьбы. Я поднимаюсь и ковыляю ей вслед. Она махает рукой:

-Ой, да оставь же меня. Привязался! Без тебя тошно.

Не смею возражать, чтобы не огорчать Софью иду в противоположную сторону. Слезы так и катятся по щекам, у меня нет сил их даже стереть с лица. Ковыляю в нашу деревенскую церквушку, чтобы хоть немного успокоиться. Она чуть больше нашей семейной избы, только сверху высится украшенная крестом маковка. Зато внутри запах ладана и свечей умиротворяет и приводит в порядок мысли. У алтаря несколько небольших икон, бережно хранимых отцом Никоном. Среди них самая главная: из резного позолоченного оклада будто из окошка Божья матерь с младенцем печально смотрит на всех, приносящих свои боли и страхи. Она точно меня поймет! Она обязательно попросит у Бога за несчастную Софьюшку! Становлюсь на колени перед иконой, долго и путанно произношу все известные мне молитвы вперемешку с просьбами смилостивиться и спасти невинную душу. От мысли о том, что старый и толстый солдафон имеет право прикоснуться к чистой, невинной девушке у меня темнеет в глазах. Слова молитвы перемешиваются и звучат невпопад. Божья матерь все также печально смотрит на меня. Слышит? Не слышит?

-Ну хватит уже колени протирать, Гришенька. День деньской маешься. Богу молиться - это дело правильное, да только меру тоже нужно знать-мягкий голос отца Никона за спиной, -Знаю я твою беду. Тут уж ничего не попишешь. У самого сердце болит за девчушку, да делать нечего. Господь учит смирению.

Хочется закрыть уши руками, чтобы не слышать этот бубнеж про “на все то воля божья” и “неисповедимы пути”. Каждый день одно и то же. Сначала Никон радовался, что я так много времени провожу в церкви, но в последнее время стал прохладнее. Скоро, поди, прогонять начнет. Слезы застилают глаза, будто через мутное стекло вижу печальный и проницательный взгляд с иконы. Она так смотрит на всех! Хоть про неурожай жалуйся, хоть на дырку в рубахе, хоть на то, что мир рушится. Смотрит и ничего не делает! Бог учит смирению? Ну нет, не на того напали. Встаю с колен, произношу:
-Раз бог учит сидеть и ничего не делать, когда похоть жрет невинных, так пшел он к черту, такой бог.

Смачно плюю в икону. Оборачиваюсь к отцу Никону, он секунду не понимает, что произошло, а потом с ревом бросает на меня. Но что мне дряхлый старик? Легко отталкиваю его в сторону и под крики и проклятия ковыляю наружу. Здесь мне больше жизни нет. Мне вообще больше жизни нет. Нужно выкрасть коня, взять топор и расправиться с негодяем Рябцевым. Его поместье недалеко, если действовать без задержек, то все получится. Иду в сторону конюшни, за спиной слышу крики. Отец Никон вышел из церкви и оглашает всю округу самыми отборными проклятиями. Время дневное, все в поле. Надеюсь, никто из мужиков его не услышит. А бабы… Ну что мне бабы? Нужно торопиться! Стараюсь ковылять как можно быстрее, я неплохо наловчился это делать в последнее время, стараясь поспеть за легкими ножками моей ненаглядной. Навстречу по пыльной дороге идет незнакомая бабка, сгорбленная, в коричневом балахоне. Мы странно идем навстречу друг другу - я хромая и подволакивая ногу, она кряхтя и опираясь на длинный посох. Из-под капюшона видна только нижняя половина лица, которую я различаю все лучше.  Подбородок покрыт короткой щетиной. Бабка или дед? Грубый мужской голос произносит:

-Значит, к черту такого бога?

Рву себя из немощного, хромого тела. Слишком больно это все вспоминать!  Темнота. Неужели все было так? В какие закоулки памяти я запрятал вот это все, оставив только теплоту ощущений в дымке забытья? Этот взгляд! Его я так и не вспомнил отчетливо, только грубо нарисованные каракули на фарфоровой голове. Но он же был! И это то, то я точно никогда не забуду! Или он тоже - только игра воображения? Тоже дорисован фантазией?

Я во фраке стою у стены бального зала, зубы скрипят от злости. София в пышном платье, выписанном из Парижа, кружится в танце с каким-то корнетом. Элегантно завитые золотистые локоны рассыпаны по плечам. Каштановые локоны? Русые локоны? Обдумываю колкость, которая приведет к дуэли с этим наглым мальчишкой. Ловлю взгляд любимой. Вот он! Это он? Смесь раздражения, насмешки и брезгливости. Как больно! Рву себя из тела. Темнота.

Неужели я столько лет себе врал? Это была любовь или просто крепостной крестьянин так и не смог стать чем-то большим, так и остался вечно ищущим одобрительного взгляда своей госпожи? Принявший презрение как вызов, вечно мечтающий доказать, что достоин… Я давно ее лишился и уже никогда не найду. Демона прошлого нельзя победить, только отпустить.

Мне больше нечего терять!

И не за что каяться!

Все трясется. Что-то падает, кто-то кричит. Нет, не все трясется. Это меня трясут за плечо:

-Ну же, просыпайся!-взволнованный голос Димона. С трудом разлепляю глаза. Кровь на потолке. Кровь на стенах. Компьютерный стол перевернут, в углу привалился к стене вредный бородач, на его груди расплывается четыре красных пятна, стена за ним в дырках от пуль. На другой стене священник болтается на вогнанном в стену коротком мече. Петр Александрович рывком извлекает меч из стены и священник кулем валится на землю. У входа распластался обезглавленный паладин. Его головы нигде нет. Видимо, куда-то закатилась…

Петр Александрович улыбается:

-Очнулся! Ну все, валим.

Он делает изящный пасс рукой и в стене возникает мерцающий провал телепорта, на той стороне что-то темно-красное, какие-то фигуры. Конкретнее не разобрать. Димон прыгает первым. Я соскакиваю с гладкого камня, хочу взять лежащего рядом Геннадия, но Петр мотает головой:

-Нет, нельзя. Он всё. Выдадим тебе нового, пошли.

Ложбинки на клинке Геннадия углубились и стали трещинами. Он, действительно, все. Если возьму за рукоять, лезвие так и останется лежать на камне, рассыпавшись на осколки. Прыгаю в портал вслед за Димоном и оказываюсь в широком красном зале, полном демонов в черных доспехах, с пылающими бордовым огнем мечами. Меня подхватывает один из них, краснолицый с аккуратными рожками, и мягко отводит в сторону, расплывшись в одобрительной улыбке. Из портала выпрыгивает Петр и идет ко мне, а в портал тем временем плотным строем начинает заходить отряд демонов в черных доспехах и с пылающими красным мечами. Такого количества я еще никогда не видел. Один за другим они все идут и идут, пропадая в подрагивающем овале телепорта.

Оглядываюсь. Пол выложен бордовой плиткой, стены драпированы рубиновым бархатом, потолок расписан фресками. Смутно знакомые библейские сюжеты, только все они касаются адских мук. Вот в огненное озеро бесы бросают грешников. Вот черви грызут человеческие тела. Вот крылатые демоны гонятся за испуганными полуголыми людьми. Изображения пугающе детализированы, на лицах читается боль и страдание. Если бы Микеланджело взяли на работу сатанисты, он, наверно, примерно так бы расписывал их сатанинские храмы.

Петр Александрович панибратски кладет мне руку на плечо и хлопает по груди:
-Молодец! Игорек, молодец! Сколько лет мы искали райскую кузню, а в итоге они сами нас туда привели!

Димон ухмыляется и показывает большой палец.

Петр продолжает:

-Я уже доложил вниз, там такой переполох. Обещали, что нас пригласит кто-нибудь из руководства.

Петр Александрович с азартом потирает руки, Димон о чем-то задумался с мечтательной улыбкой. Строй демонов наконец заканчивается. Их зашло не меньше сотни!

Помещение, в котором мы находимся, напоминает какой-нибудь зал Эрмитажа, я так и вижу здесь очкастого экскурсовода, гнусавым голосом произносящего “Мы перемещаемся в рубиновый зал дворца Люцифера, здесь богатые вельможи преподносили связанных девственниц его превосходительству. А по праздникам в этом зале, выполненном в готическом стиле, устраивали сатанинские оргии. Кровавые жертвоприношения, межвидовые сношения, хруст костей и стоны рабов. Ах, какое было время! Какое время!” Открываются массивные двери и с другого конца зала к нам идет падший в деловом костюме, за ним следуют несколько демонов в доспехах и бесы, тоже соблюдающие новый адский дресс-код. Петр Александрович подталкивает меня в спину:

-Пошли, пошли. Это к нам.

Мы встречаемся в центре зала, здороваемся. Ладонь у падшего горячая, рукопожатие крепкое. Демоны безучастно смотрят, бесы лезут здороваться, но падший тихо гортанно рычит и они нелепо разбегаются и прячутся за спинами демонов. У падшего суровое, строгое лицо и абсолютная тьма в глазах, к которой я, наверно, никогда не привыкну. Кажется, стоит тебе задержать взгляд и ты утонешь в этой бездонной мрачной пустоте. Он с улыбкой произносит низким голосом с небольшой хрипотцой:

-Велено доставить к главному как можно быстрее. Проходите.

С этими словами он открывает очередной портал. В этот раз на другой стороне ничего не видно, только фиолетовое и красное мерцание. Падший предупреждающе машет рукой своей свите и один заходит в портал. Мы по одному заходим за ним и оказываемся на небольшом полукруге остывшей лавы. Невыносимо жарко, душно, воняет серой. Из-за копоти и черного дыма видно метров на пять вокруг. По сторонам пузырится и течет желто-оранжевый поток жидкого огня, перед нами белеет огромный позвоночник какого-то великана. Падший идет вперед и поднимается по позвоночным дискам, как по лестнице. Мы следуем за ним. Довольно скользко, я пару раз почти оступаюсь, но Петр каждый раз в последний момент удерживает меня.

Падший двигается намного быстрее и пропадает из поля зрения, мы оказываемся в вонючей черной дымке на лестнице-позвоночнике, по сторонам в темноту уходят исполинские ребра. Но вот они сменяются лопатками, потом ключицами, а мы все идем и идем вверх. Начинается шея, которая упирается в висящую в воздухе черную платформу. Я ступаю на нее и одновременно выхожу из вонючего серного облака. Здесь гораздо больше простора! Повсюду, насколько хватает взгляда, высятся красные скалы. В бордовом небе изящно кружатся падшие, демоны и другие крылатые твари. Посреди круглой каменной платформы на возвышении из черепов стоит трон, сложенный из костей и украшенный ошметками кожи и плоти. На троне гордо восседает кто-то в ослепительно белой тунике, у его ног полулежат соблазнительные демоницы. Встретивший нас падший обернулся и в полупоклоне приглашает нас подойти. Петр слегка подталкивает меня в спину и с Димоном идет вслед за мной. Чем ближе я подхожу, тем сложнее делать следующий шаг. Чем ближе я подхожу, тем отчетливей понимаю, кто сидит на троне. Аккуратная каштановая борода, волнистые волосы до плеч, всеведущий взгляд проницательных глаз. Это лицо я видел на сотнях икон. Всегда разное, всегда одно. Я вдруг понимаю, что больше не могу идти. Ноги трясутся, я их больше не контролирую. Спаситель встает с трона и степенно спускается по черепам, демоницы с полными вожделения стонами оглаживают его голые ступни и с тоской смотрят ему вслед. Он распахивает объятия, дрожь в ногах вдруг пропадает и я бросаюсь к нему.

-Спасибо, сынок,-от ободряющего бархатного баритона я наполняюсь счастьем до краев.

Его объятья похожи на возвращение домой после очень долгого путешествия. А сам он - найденный наконец отец, с которым разлучили в далеком детстве. Двести лет одиночества кончились, мне больше не нужно искать давно забытую любовь, не нужно переживать об ошибках. Я здесь, я с ним. Там, где всегда и должен был быть! Все врут, никому нельзя доверять! Только он не врет, только ему - можно.

Неужели может быть так хорошо? Неужели может быть так просто? Неужели меня могут любить. Ценить. Благодарить.

“Мы зло, Григорий. Абсолютно зло и гордимся этим.” фраза распорядителя внезапной иголкой колет в висок. “А своего Генку просто закопайте в ближайшем лесу…”

Образ священника, висящего на коротком мече Петра Александровича. Если он куратор, то почему его праведник с ним? Освобождаюсь из обволакивающих, теплых объятий. Смотрю в полные благодарности и одобрения глаза. Слова Прометея: “Он цвета любви. Цвета печали.” В этих глазах можно увидеть все что угодно, но не печаль. Ну что ж, если ты и правда Люцифер, то у меня есть для тебя подарок! Вырываю руку и рисую полосу, дьявол вскидывает руки, пытаясь мне помешать, но я держу его второй рукой и, чтобы успеть завершить знак Х, бью лбом в нос. Нет объема, меня обнимает рисунок на гладкой стене, в которую я с размаху влетаю головой. Пространство рвется, как бумага, и я проваливаюсь в пустоту.

Мне не за что каяться.

Мне нечего терять.

Мне не во что верить.

Я сижу на белой траве, по небу плывут белые облака, с белых берез легкий ветерок срывает белые листья и несет их к  высокой золотой ограде, украшенной помпезными вензелями. В воздухе разлиты звуки арфы, хотя никто не играет. Все прошедшее было странным сном, таким реалистичным минуту назад и таким нелогичным сейчас. А происходящее в эту минуту - тоже сон? Видимо, я все-таки еще двигаюсь к слиянию с Геннадием. Как понять, на каком этапе я сейчас?

Откуда-то сбоку доносятся звуки битвы: звон клинков, крики боли, взрывы. Встаю и иду в ту сторону, поднимаюсь на небольшой белый холм. Передо мной раскинулось огромное поле битвы. Белая земля оканчивается золотыми воротами, створки которых напоминают по форме арфу, а за ними простирается изрытая воронками, перелопаченная земля. Перед воротами десяток ангелов сражается с полчищами демонов. И две бескрылые фигуры  у самых ворот - высокая и маленькая - спина к спине рубят мечами подступающую орду отвратительных тварей. В них летят огненные шары, но растворяются, столкнувшись с мерцающим куполом, накрывающим небольшой отряд верхних. Рисую первый пришедший на ум знак, молнию, но ничего не происходит. Это мой мир! Выхватываю из-за спины Геннадия, пылающего праведным гневом. Моя рука пуста, так тоже не работает.

Продолжение

Паладин встает и тоже протягивает мне руку. Я пожимаю ее и проваливаюсь в темноту.

Жажда, будто я не пил неделю. Сухость по рту. Каменный сводчатый потолок. Голос:

-О, пришел в себя.

С трудом поворачиваю голову. Знакомый паладин, теперь уже без плаща, стоит в своих начищенных, блестящих латах, держа двуручник на плече. За спиной у него болтается чехол с Геннадием.

Шепчу:

-Воды...

Паладин качает головой и прикасается пальцем к моему лбу. Все проходит, я сыт, напоен и переполнен энергией. Хочется бежать, делать что-то великое... Знакомое чувство, такой эффект на меня уже накидывала суровая блондинка из той же компании. Во второй раз справляться с нахлынувшей волной проще. Пружинисто вскакиваю с каменного ложа, укрытого тоненьким матрасиком. Мы в узкой келье, солнце с трудом пробивается через малюсенькое окошко под потолком.

Паладин делает приглашающий жест и выходит, я следую за ним.

Широкий по меркам монастыря коридор, десятки деревянных, потемневших от времени, дверей в другие кельи. Некоторые открыты, внутри молятся, читают, спят дети 6-7 лет в монашеских робах.

Проходим мимо большого помещения, в котором монах что-то рисует на доске, а несколько десятков таких же детишек сидят за партами и внимательно следят за ним. Все очень аскетично - камень, дерево, практически никаких предметов интерьера и икон. Разительное отличие от той школы, что я видел недавно. Снова кельи, за ними еще один большой класс, на этот раз для физических упражнений. Дети висят на шведских стенках, прыгают через козла, пинают мяч. Несколько монахов у стен наблюдают за происходящим с суровыми лицами. Что-то не так, но я не сразу понимаю, что.

Смех! Столько малышей и совсем не слышно смеха. У всех детей сосредоточенные, строгие лица. Это вообще возможно в таком возрасте?

Мой проводник открывает одну из дверей, по виду ничем не отличающуюся от очередной кельи, но внутри просторное помещение, большой стол, стеллажи с книгами, выцветшими и пожелтевшими. За столом сидит священник в вышитом серебряными нитями голубом одеянии. Ему лет сорок, у него очень сосредоточенный и строгий взгляд. Совсем как у местных детишек.

-Приветствую вас. Я настоятель этой обители. Мне доложили, что вы пожелали совершить благое деяние и позволить нам излечить праведника.

Я киваю, он продолжает:

-Готовы ли вы совершить еще одно богоугодное деяние и покаяться. Ибо без покаяния нет прощения.

Отрицательно качаю головой:

-Я здесь не за этим. У нас договор - информация в обмен на помощь Генке. Остальное не интересно.

Монах удивленно переводит взгляд с меня на паладина и обратно:

-Ах вот оно что... Ну хорошо. И какую информацию вы хотите получить в обмен на спасение нашего брата?

Поднимаю палец вверх, чтобы объяснить, что это я собирался расплачиваться информацией, но в последний момент выдаю невнятное:"Мууээээ... дайте подумать". Такой шанс нельзя упускать! Сажусь на жесткий стул перед священником и пытаюсь собраться с мыслями, паладин садится рядом.

-Вы не подготовили вопросы заранее?-в голосе настоятеля слышится раздражение.

-Я не думал, что вы согласитесь,-говорю первое, что пришло в голову,-вы ведь таких как я не очень. Думал, отберете меч и выбросите на помойку без парочки жизненно важных органов.

Паладин хмурится:

-Ложь есть серьезный грех. Вам, бездушным тварям, этого не понять!

Ухмыляюсь:

-Ага, а ложь во спасение - уже нет. Вы, святоши, всегда найдете, как выкрутиться.

Глаза паладина сверкают, он вскакивает, стул с грохотом отлетает и валится на пол.

Священник делает примирительный жест:

-Тише, брат Иоанн, не кипятись. Проявим смирение и терпимость к нашему гостю. Сомнения, закравшиеся в чистую душу праведника - нечто немыслимое. Покажем же нашу благодарность за помощь, пусть и не бескорыстную. Он привык к договорам и сделкам, в его мире нет места благим делам без награды. Но наш брат увидел в нем еще теплющийся божественный свет. Увидим же его и мы.

Он внимательно и благожелательно смотрит на меня, хотя и видно, с каким трудом ему это дается. Как будто соседский ребенок принес свои каракули и ты вынужден нахваливать это уродство, чтобы не обидеть малыша.

Я интересуюсь самым очевидным, чтобы выиграть еще немного времени на размышления:

-И сколько у меня вопросов?

Священник задумывается:

-Ты снова играешь в сделки и договора. Душа праведника бесценна, мы ответим на любое количество вопросов. Однако многие знания - многие печали. Ты не узнаешь того, чего тебе знать не следует.

-То есть все-таки не бесценна?

-Бесценна. Но мы не позволим тебе навредить большому, спасая малое.

Я снова задумываюсь. Какой-то период удивительных открытий. Я с таким трудом нашел распорядителя, который показал мне новый взгляд на реальность. После этого Прометей его перевернул. Теперь верхние по ошибке согласились сделать еще один оборот. Как будто открылся какой-то шлюз и новое льется на меня бурлящим потоком. Неизвестно, куда он меня вынесет.

-Ну хорошо, начнем с азов. Я многие годы честно выполнял свою работу, надеясь закрыть долг и освободиться. Мне не было дело до вашей войны добра со злом или как там еще...

Настоятель меня перебивает:

-Нет никакой войны. Есть бог и его свет, озаряющий землю. А есть диавол, как воплощение пороков и страстей. Он существует только там, где нет бога. Как тьма не существует сама по себе, тьма есть отсутствие света. Так и диавол есть лишь отсутствие бога. Мы не воюем, как не воюет дезинсектор с тараканами. Мы травим погань, плодящуюся по закоулкам и подвалам человеческих душ.

Хочется покивать, как кивают шизофреникам, чтобы не злить недоверием к их бреду. Но я все равно возражаю:

-Но силенок сходить в преисподнюю у вас нет. Там тараканы вас сожрут.

Священник качает головой:

-Среди бесконечности вселенной есть крохотная подвижная складка пространства, в которой диавол обустроил свое логово. Возвращаясь к метафоре, дезинсектор, со всей его химией, ядами и отравляющими веществами, не может до конца избавиться от тараканов. Они прячутся самых маленьких щелочках и полостях, чтобы со временем выползти обратно. Мы - наместники бога на земле и именно землю взяли под свою опеку. Пути господни неисповедимы, а воля его непознаваема. Если он соизволил отвернуться от убежища диавола, то так тому и быть. Жизнь земная лишь испытание перед жизнью вечной, для каждого оно свое. У нас такое.

-Но количество прорывов растет?

Священник кивает:

-Настало безбожное время. Церкви пустеют, люди живут в праздности и безверии. Но наша история хранит периоды темного времени для человеческих душ, когда было значительно хуже. Поэтому волноваться не о чем, обуздать диавола в наших силах.

-Но ведь вы вынуждены заключать договора с нижними. Как минимум, мы с Геннадием тому доказательство.

Священник поджимает губы, но тут же расплывается в доброжелательной улыбке:

-Всевышний даровал нам бессмертную душу и свободу воли. Некоторые рабы господни распоряжаются его дарами бездумно. Диавол прячет выманенное обманом в зыбких складках реальности, откуда несчастным нет пути к жизни вечной. Мы не могли позволить бездушным созданиям бродить по земле и творить хаос, а потому приставили к каждому несчастному праведника. Это не договор, а ультиматум. Было множество редакций договора человека с диаволом, пока мы не пришли к окончательному варианту. Мы не вмешиваемся, пока у человека есть шанс на спасение и пока он пытается искупить свою ошибку служением.

-Служением нижним?

Настоятель улыбается:

-Какая наивность. Неужели тебя никогда не удивлял то, чем ты занимаешься? Гоняешься за ожившими трупами, беглецами из ада и прочей нечистью?

-Но мы же отправляем эти души в нижний банк, где их перерабатывают в темную энергию. В этом весь смысл!

Священник смеется:

-Как же вас там дурят! Никто не может управлять движением души и нет никакого нижнего банка. Есть лишь чистилище, где все окончившие свой путь на бренной земле ждут Страшного суда. Души грешников и правда нестабильны, диавол черпает из них свою силу в краткий миг перехода в мир иной. Он - паразит, живущий за счет страданий и страстей. Он выдумал много способов прильнуть к небесному свету создателя, извратить его и использовать в своих гнусных целях. Но он, по сути, лишь комар, назойливый и вредный, но не способный нанести ущерба божественному замыслу.

Вспоминаю встречу накануне:

-Я слышал, что раньше все души были серыми, Олимп, Стикс и все прочее из древнегреческих мифов когда-то существовали. А потом души стали голубыми и красными.

Священник прикрывает лицо рукой, как будто я сказал какую-то несусветную глупость:

-А вы сами-то видели эти серые души? Повторю за вами: есть мифы про Олимп, Стикс, древнегреческих богов и серые души. А есть реальность, которую вы видите каждый день. И чему стоит верить: тому, что вы видите или тому, о чем вам врут? Диавол и его приспешники вас так часто обманывали. Это просто еще один их обман. Это для нас ложь - грех. Для них - заслуга.

Смотрю на него и понимаю, что все сказанное стоит делить на десять. Намеренно он врет или по неведению, но это просто еще одна точка зрения, совсем не обязательно соответствующая действительности. Хочется спросить про другое:

-Кто-нибудь закрывал договор?

Священник делает паузу, похоже, подбирает слова. Наконец он произносит:

-Диавол коварен и хитер, а обманутые им несчастные, заключив сделку с нечистым, приблизили себя к геенне. Только искренние раскаяние и вера могут спасти эти заблудшие души.

-Ничего не понимаю… Договор-то кто-нибудь закрывал?

-На все воля господа. Лишь он вправе призвать душу к себе в райский сад или бросить в геену.

Меня это начинает раздражать:

-Вы не хотите отвечать или не знаете?
Священник вздыхает:

-Мы не ведем учет.

То есть святошам плевать на проданные души и их судьбу, им просто нужны шестерки для выполнения грязной работы. Интересный подход от “наместников бога на земле”.

-Мне несколько раз говорили, что бог мертв. Что это значит?

Священник морщится:
-Еще одна хлесткая фразочка приспешников Сатаны. Бог есть все сущее. Бог жив, пока жива сама материя пространства. Бог есть любовь. Бог жив, пока хотя бы в одном человеке теплится божественный свет. Сначала диавол убедил людей, что его нет. Теперь он пытается убедить людей, что нет бога. Хотя стоит открыть глаза, вдохнуть полной грудью, услышать шум ветра и можно почувствовать бога. Ну а вам, как посвященному в тайну небесной энергии, тем более странно сомневаться.

Смотрю на собеседника, на его участливую и благожелательную улыбку. Даже распорядитель отвечал понятнее.

-Мне нужно закрыть долг за этот месяц, но меня отрезали от приложения и скоро перестанут давать новые заказы. Как еще я могу заработать душ на ежемесячный платеж? Я могу работать на вас напрямую?

Священник снова морщится. Разговор со мной дается ему все сложнее:

-Мы не пользуемся вашим приложением, нам отвратительна сама мысль о купле-продаже божественного света. Мы полагаемся на веру и господа. Я не знаю, как вам помочь. Но если ваш наниматель сам нарушил договор, его ждут серьезные последствия. Уверен, он не будет этого делать. Обманет, запугает, купит. Но не нарушит.

Некоторое время молчу. Наконец перехожу к тому делу, за которым пришел:

-А почему праведник плачет?

Священник снова поджимает губы, но теперь уже не пытается совладать с собой и говорит резко и сурово:

-А как ты сам думаешь?-он как-то внезапно, но очень органично переходит на ты,- Каково тому, кто несет свет и отдал всего себя служению, причинить боль райскому созданию? Пусть оно и ослушалось, пусть оно и спустилось на землю без разрешения, не дело праведника судить ангела и выносить ему приговор. Праведник сопровождает заблудшего на его пути к искуплению. Но ты предпочел совершить непоправимое и уйти еще дальше от бога. И за что? За единичку на дисплее смартфона. Воистину, глупец!

Возмущаюсь:

-Она первая напала!

Священник кивает:

-Да. Поэтому мы с тобой сейчас разговариваем. А теперь попробуй объяснить это праведнику.

Удивляюсь:

-Это каким образом?

-Поговори с ним. Мы выполнили твою просьбу, теперь ты выполни нашу. Объясни отроку Геннадию, что в случившемся нет его вины. Покайся, уверуй. Покажи, что его служение приносит пользу. Это будет первым этапом исцеления.

-Мне говорили, что починить его можно в райской кузне.

-Починить... Ты сейчас находишься в этой самой, как вы это называете, райской кузне. Здесь праведники знакомятся с тем вместилищем, в котором будут служить.

-А зачем эти сложности? Почему он не может быть человеком с мечом, например? Как ваши паладины.

-Несправедливость и несовершенство мира могут поколебать веру праведника. Святые воители так же, как и простые люди, подвержены сомнениям и искушениям. Праведник, источающий священное пламя - чистая душа. Ты же видишь, что бывает, когда в его душу закрадываются сомнения. Пламя слабеет и гаснет.

Раздумываю над услышанным.

-Ну ладно. Что нужно делать?

Священник улыбается с облегчением:

-Если ты закончил с вопросами, то следуй за мной.

Мы снова выходим в тот же широкий сводчатый коридор и идем вдоль дверей в кельи:

-Вы многое пережили вместе, отрок Геннадий вел твою руку в сражениях, ты указывал ему цель. Создать устойчивый контакт с праведником - очень сложная задача, ведь он полностью отдался служению. Успех здесь не гарантирован. Но сейчас его вера дрогнула, а значит мы можем попробовать достучаться. Для начала мы попробуем использовать уже существующую между вами связь, так больше шансов на то, что он позволит приблизиться.

Мы тем временем сворачиваем в другой коридор, подходим к тяжелым воротам, которые с трудом открывают двое монахов в серых робах и оказываемся в очередном безликом сводчатом коридоре с десятком дверей. Здесь на вид опрятнее и чище, камень на стенах хорошо отполирован, нигде нет ни соринки. Между кельями установлены деревянные лавки. На некоторых сидят дети лет десяти поодиночке, рядом с каждым небольшая картонная коробка. Монах в черной рясе открывает одну из дверей и мы проходим в просторный зал. Здесь нет окон, в каменных стенах выдолблены полки, на которых расставлены какие-то инструменты и папки. По центру зала на полметра от земли выступает белый полированный мраморный прямоугольник. В углу вполне эргономичный компьютерный стол, за которым в удобном офисном кресле сидит спиной к нам какой-то человек с широкой лысиной в центре растрепанной шевелюры и что-то набивает на логитековской клавиатуре. Вижу какую-то странность и сначала думаю, что дело в неподходящем этому месту оборудовании. Но через секунду все-таки понимаю - нет проводов. Ни системник, ни монитор не подключены. Но монитор светится и изображение отзывается на действия человека.

Паладин выходит из-за моей спины, достает из чехла Геннадия и аккуратно кладет на мрамор. Настоятель обращается к парню в кресле:

-Отец Иннокентий, вот тот, кого мы ждали.

Тот нетерпеливо отмахивается, не оборачивается и продолжает что-то печатать. Священник жестом предлагает мне пройти к мраморному прямоугольнику:
-Ложись так, чтобы затылком прижаться к рукояти меча. Скоро начнем.

Я послушно ложусь и закрываю глаза. Мрамор холодный и твердый, но лежать довольно удобно. Спина расслабляется и как будто принимает самую правильную форму из всех возможных. Или камень обволакивает и принимает форму спины, оставаясь холодным и твердым. Я так устал, я могу проспать целую вечность…

-Молодой человек, не так быстро!

Сипящий раздраженный голос. Открываю глаза, надо мной склонился неопрятный бородач в очках с огромными линзами в толстой оправе. Он раздражающе щелкает пальцами прямо у меня перед носом:

-Потерпите минуту, нужно наладить канал.

Он задирает мне штанины и рукава, кладет на запястья и лодыжки что-то мокрое и холодное. Еще один предмет, я успеваю рассмотреть какую-то ржавую железку, оказывается у меня на лбу.

-Я смотрю, вы извне. Слушайте и запоминайте, я постараюсь выражаться так, чтобы даже вам было понятно. Психоэмоциональное взаимодействие с предметами - нестабильный и рискованный процесс. Он состоит из трех этапов. Первый мы называем принятием. Ваш жизненный опыт, ваши ценности и жизненные установки, а особенно ваши психологические травмы будут мешать наладить устойчивый канал связи. На первом этапе вы боретесь с самим собой. Это понятно?

Киваю и кусочек металла съезжает с моего лба на глаз, оставляя мокрую борозду. Бородач нетерпеливо возвращает его на место, вытирает глаз ворсистым рукавом своего свитера. Слышу голос священника:

-Отец Иннокентий, но у нас не слияние. Я вам говорил, помните.

Бородач поворачивается ко мне спиной, его растрепанная шевелюра забавно прыгает, когда он говорит, трясясь от раздражения:

-А что вы мне тогда голову морочите? Так бы сразу и сказали! Я еще думаю, зачем притащили такой экземпляр, он же по-любому крякнет. Только время потратим.

Дрожь проходит по всему телу. По-любому крякнет? Пытаюсь пошевелиться, но предметы на руках и ногах не позволяют, будто это магнитные оковы. Вскрикиваю:

-Эу-эу! Что значит, крякнет? Я не хочу!

В поле зрения появляется настоятель. Он смотрит на меня ласково и сочувствующе:

-Ты же любишь договоры. Изволь исполнить наш. Ты узнали все, что хотел. Теперь будем лечить Геннадия.

-Но вы не говорили, что это опасно!

-А ты и не спрашивал. Пожалуйста, успокойся. Иначе фазу принятия не пройти.

-А что будет, если не пройду?

Священник смотрит на бородача:
-Отец Иннокентий?

Суетливый мужик в свитере грубой вязки все также раздраженно отвечает откуда-то сбоку под стук клавиш:

-Что будет, что будет… Нейронные связи спалим нахрен, вот что будет. Станешь овощем или отдашь богу душу.

Нервно усмехаюсь:

-В моем случае дьяволу.

Бородач ворчит:

-Ой, да без разницы. Так, готово. Слушай внимательно, я постараюсь объяснять так, чтобы даже ты понял.

-Это я уже слышал.

Бородач бьет кулаком по столу и взвизгивает:

-Не перебивай!-затем продолжает на тон ниже,- Не перебивай, а то собьюсь. Психоэмоциональное взаимодействие с другим сознанием - нестабильный и рискованный процесс. Он состоит из трех этапов. Первый мы называем принятием. Ваш жизненный опыт, бла-бла-бла, уже говорил. Ты борешься с самим собой. Это понятно?

Отвечаю, чтобы не уронить железку:

-А если спалим нейронные связи, нельзя применить лечилку и восстановить.

Бородач передразнивает:

-”Низя плиминить личильку”... Нельзя, там скорость реакций такая, что для восстановления нужен кто-то не ниже митрополита. У тебя есть знакомый митрополит, который примчится тебя вытаскивать? Вот и у меня нет. По первому этапу понятно?

-Более или менее.

-Хорошо. Второй этап - проникновение. Ты окажешься среди демонов чужого сознания. Победи их, сбеги от них или помирись с ними - любым способом проникни как можно глубже. Вопросы?

Качаю головой, железка скатывается со лба на ухо и падает куда-то вниз. Бородач издает раздраженный то ли хрип, то ли рык исчезает из поля зрения. Откуда-то снизу слышу:

-Третий этап - слияние. Он может оказаться как самым простым, так и самым сложным. Ваши сознания плотно слились и вы можете общаться напрямую. При этом каждый из вас будет всесилен в создавшейся складке реальности, тебе нужно будет подавить его, тогда сможешь вернуть его в стабильное….

Он осекается:

-Так, стоп. Ты что, бездушный?

Бородач оборачивается к настоятелю:

-Вы себе это как представляете?

Голос настоятеля:

-Какие-то сложности? Я не в курсе технических нюансов, вы же знаете.

Бородач фырчит и исчезает из поля зрения. Слышен стук клавиш и ворчание:
-Вы знаете, какой бывает результат без внятного ТЗ? Вот вы мне пишите: “То-се, стабилизируем отрока, туда-сюда, подготовить оборудование, провести инструктаж.” Ваше сообщение? Где здесь хоть слово о том, что стабилизировать будет черт? Вы хоть раз сливали пустое тело с одушевленным предметом? Можете предугадать последствия?

Растерянный голос священника:

-Да у нас и с проблемными праведниками немного опыта. Поэтому мы вас и пригласили.

Я не вижу, но по голосу хорошо представляю, как бородач всплескивает руками и закатывает глаза так высоко, что видны одни белки:

-Это невозможно! Полная некомпетентность! Я отказываюсь так работать!

Топот, хлопок двери, оправдывающийся голос настоятеля. Я поворачиваю голову, железка скатывается со лба и со звоном укатывается по полу куда-то в сторону. В помещении остался только паладин, он с растерянным видом смотрит то на дверь, то на меня, то на экран монитора. Обращаюсь к нему:

-Видимо, на сегодня все. Может, отпустишь меня. А то ноги и руки затекли.

Тот отрицательно мотает головой. Выглядывает в коридор, возвращается обратно. Через секунду в помещение вихрем влетает вредный бородач, идет к компьютеру, тараторя:

-Только потому, что я уважаю вашу работу! И только под вашу полную ответственность!

За ним заходит настоятель и кивает. Бородач опять кладет железку мне на лоб:

-Да не вертись ты уже!

И исчезает из поля зрения. Снова удары по клавишам и ворчание:
-Я не могу предугадать результат эксперимента. Я снимаю с себя ответственность и за одного и за другого.

Громкое нажатие на какую-то клавишу, предметы на моих запястьях и лодыжках теплеют, железка на лбу начинает покалывать, будто бы слабыми электрическими разрядами. Растрепанный бородач снова склоняется надо мной:
-Теперь расслабься и закрой глаза.

Меня трясет, я пытаюсь вырвать руки, пошевелить ногами. Безуспешно. Верчу головой, но железка больше не падает, она прилипла ко лбу. Бородач хмурится:
-Расслабься, кому сказал! Кто-нибудь, держите голову.

Чувствую чьи-то сильные руки на висках. Запястья горят, будто их прижигают кочергой. На лбу слышу сильный треск, сквозь который пробивается голос бородача:

-Теоретически, все должно быть не так плохо. По первой и второй стадии, скорее всего, все то же самое. Там энергия не задействована, только сознание. Сейчас успокойся, чем спокойнее войдешь, тем проще пройти. Проблема в третьей. Ты в ней будешь бессилен, полностью во власти другой души. Чем это кончится я не знаю. Вплоть до того, что он заберет твое те...

…мнота.

Холодный камень подо мной как-то подозрительно мягок. Получается двигать руками, ощупываю что-то мягкое податливое, липкое. Какая отвратительная вонь! Пытаюсь встать, мягкое и склизское расходится под ногами, утопаю по щиколотку, будто среди обернутых ватой корней деревьев. Хватаюсь за что-то мокрое, все-таки встаю на ноги. Шарю по карманам в поисках телефона - его нет. Значит нет ни приложения, ни банального фонарика. Какая же вонища! Как будто залез в мусорный бак, который не вывозили месяц. Вонь и тишина.

Продолжение