Tabibu

Антон отвечает:
-Не знаю, что ты там себе думаешь, но мы так не можем.

Кристина говорит нехотя, будто сомневаясь, можно ли мне это знать:
-Я могу ускоряться в бою ненадолго. Остановить время мне не под силу, тут нужен хотя бы архимандрит, а лучше епископ.

Отвечаю покорно:
-А, ну ладно. Тогда слушайте.

И я говорю. Слова льются из меня бурным потоком, переливаясь с одного на другое, то касаясь финала, то сумбурно возвращаясь к началу. Про убитого мной несчастного Толика, про перевертыша, про ангела и демона, про затыкание дыры на заводе, про огонь прометея, про путешествие к Геннадию и его общение со мной, про видения прошлого, про свою единственную и вечную любовь, про Анфису и энергию творения, про ад внутри и снаружи, про путешествие к архиву, про безумную битву в баре.

Кристина и Антон слушают молча, перебив лишь однажды. Антон спросил, можно ли записывать и, после положительного ответа, поставил на подлокотник дивана небольшой диктофон. Я говорю, и говорю, и говорю. Я раскрываю все. Бездумно. Ничего не скрывая и не стесняясь. Возможно, хитрая паладинша что-то сделала своим прикосновением. Плевать! Чем больше слов исторгается из меня, тем легче мне становится. Невыносимое напряжение уходит вместе со словами моей спонтанной исповеди.

-...Я стоял перед зеркалом и любовался собой. А через секунду услышал крик. И узнал, что моя любимая умерла. Той, ради кого я жил, не стало. Та, ради кого я отдал душу, ушла наверх сияющим голубым свечением. Я так часто вижу сны о ней. Я уже давно не понимаю, где воспоминания, а где фантазии… Я пришел в себя в перевернутой Кии, ну а дальше вы знаете лучше меня.

У меня пересохло во рту и затекли ноги. Не знаю, сколько времени потребовалось на этот рассказ, но излив все до последнего слога, почувствовал невероятную усталость. Не ту, с которой появился здесь - тяжелую, давящую. Наоборот, усталость после долгого пути, когда растягиваешься на теплой постели и знаешь, что больше никуда не нужно. Ты сделал все, что хотел, и наслаждаешься заслуженным отдыхом.

Я снова сворачиваюсь калачиком на диване, прижимаю к себе кота, теплого, как летний грибной дождик, и засыпаю под его убаюкивающее мурчание.

Мы сидим на берегу реки. Мы сидим в обеденной зале. Мы сидим на моей тесной кухне. По небу летит клин гусей. Слуги выносят горячее. Черный кот пытается поймать струйку молока, льющуюся из кофемашины в чашку с дурацкой надписью. Ты смотришь на меня с тревогой. Ты смотришь на меня с осуждением. Ты смотришь на меня с печалью.

-Зачем?-твой нежный голос. Твой беспокойный голос. Твой разгневанный голос.

Я не понимаю вопроса, но, почему-то, боюсь уточнять. Смотрю в твои голубые глаза. В твои зеленые глаза. В твои карие глаза. Отвечаю то, что, как мне кажется, ты хочешь услышать:
-Потому что я люблю тебя.

Слезинка катится по твоей щеке. Рот искривляет гримаса презрения. Уголки глаз прорезают смешливые морщинки. Ты отрицательно качаешь головой. Ты отрицательно качаешь головой. Ты отрицательно качаешь головой.
-Но я отдал самое ценное, что у меня было, ради тебя!

Ты усмехаешься. Ты усмехаешься. Ты усмехаешься.
-Ради меня? Ради кого? Ради себя?

Я дрожу от плохо сдерживаемого… Гнева? Раздражения? Обиды?
-Ты бы вышла замуж за старика и сгнила с провинции! Растратила свою жизнь! Я спас тебя ценой собственной души!!

Этот взгляд, который ведет меня через сотни лет моего странного существования. Этот взгляд, который я точно помню. Этот голос:
-Разве я тебя об этом просила?

4 дня

Я открываю глаза. Очень высокий потолок для подвального помещения. Массивная старомодная люстра переливается хрусталем. Широкие галтели расписаны витиеватым узором. В углу паучок сплел себе уютный домик и высматривает пролетающих мух.

Сажусь. Кот давно сбежал, а пятно влаги на животе остыло. Долгожданный сон не принес облегчения. Хочется снять мокрую толстовку, поменять позу и проспать еще хотя бы сто лет.

За столом сидит, обхватив руками колени, Кристина. Ее стул стоит на земле только двумя ножками, две другие в воздухе. Она слегка покачивается на стуле, отталкиваясь от ножки стола ступнями. Это выглядит странно и неестественно, ее тяжелые латы, кажется, должны доставлять неудобства в такой позе. Но ее, похоже, все устраивает. Она о чем-то так глубоко задумалась, что даже ее привычная гримаса презрения почти разгладилась. Золотистые волосы рассыпались по плечам и частично закрыли лицо. Она почти красивая.

Антон сидит рядом со мной так тихо, что я не сразу обращаю на него внимание, пока он не подает голос. Он что, так и просидел тут все время, что я спал?

-За тобой скоро придут.

Ожидаемо.

-Будут судить?

Антон пожимает плечами:
-Не в моей компетенции. Мне поставили задачу передать тебя конвою.
-И мне не сбежать?

Антон мельком смотрит на Кристину, потом снова на меня:
-Лучше не пробовать.

Вздыхаю. Закономерный финал.
-За что меня?

Антон усмехается:
-Ну тут большой выбор. Насколько я понимаю, сейчас идут переговоры между нашими и вашими. Ты убил куратора, ты являешься вместилищем мощного оружия, ты пытался изменить ход вещей, причем дважды.
-Дважды?
-Анфиса.

Не могу сдержаться, болезненно скривляюсь:
-Ну да. Она монстр, которого вы заказали. Что это вообще за бред с этими заказами?

Антон хмурится:
-Мы не заказывали. Мы вообще редко размещаем заказы, яндекс практически автономен по части борьбы с нечистью.

Усмехаюсь:
-Такой, как Анфиса.

Антон снова вздыхает. Я помню его церковный, торжественный бас. Сейчас он говорит спокойно, без этого пафоса. Как с равным.
-Все сложно, Игорь. И не в моей компетенции…

Он останавливается, но через секунду хмыкает и продолжает:
-Ай, ладно. Ты дал нам много важных, недостающих деталей. Я попробую ответить тебе тем же. Надеюсь, меня за это не осудят.

Кристина тянет вопросительно:
-Антооон?

Батюшка отмахивается:
-Под мою ответственность,-и снова обращается ко мне,- мы долго тебя слушали, теперь ты можешь задавать вопросы. Вряд ли я смогу объяснить все, мы и сами блуждаем в неведении.
-В каком смысле?

Антон смотрит куда-то вверх и вбок:
-Тут нужно начать издалека. Тебе же известно о первом пришествии?

Отвечаю озадаченно:
-Ну, в общих чертах.

Антон кивает:
-Видишь ли, нам тоже известно только в общих чертах. Теологи до сих пор спорят о том, как все было на самом деле.

Он обводит рукой многочисленные стеллажи в комнате:
-Без ложной скромности могу сказать, что я собрал одну из лучших коллекций исторической литературы по нашему направлению.

-Неужели нельзя спросить современников? Мой куратор был чуть ли не из тех времен. Он же не единственный такой.

Антон качает головой:
-Ну что ты, мы не пользуемся игрушками сатаны. Можно лечить раны или болезни, но мы не продлеваем отпущенный богом срок жизни. А с вашими коммуникация по понятным причинам затруднена. Поэтому так ценны переданные тобой сведения.

Задумчиво киваю, Антон продолжает:
-Так вот, исходя из некоторых перекрестно проверенных источников, господь спустился на землю для того, чтобы передать людям истинное учение веры и открыть путь в царство божие.
-Не скажу, что ты открыл для меня что-то новое…
-Да, это общеизвестно. Вот только господь творил чудеса, делал это не стесняясь и публично. Многие теологи считают, что одной из целей Христа было передать людям эту способность. Управлять божественной энергией.

Бью кулаком по дивану:
-Именно этого хотела Анфиса!

Антон кивает:
-Вот видишь, все сложно. Люди оказались не готовы к этому знанию и распяли господа. Мы считаем, что люди и сейчас не готовы. Мы ждем второго пришествия, когда господь сам позволит нам прикоснуться к его дару. Люди уничтожат себя, если получат доступ к такому могуществу, поэтому мы ревностно храним эту тайну.
-Убивая ученых налево и направо!

Антон терпеливо повторяет:
-Мы ее не убивали. Я уверен, мы не давали таких указаний. Это противоречит принципам церкви. Но у яндекса есть задача на защиту информации и он ее исполняет. Я уже передал полный отчет об инциденте руководству. Уверен, в ситуации разберутся, а виновные будут наказаны.

Горько усмехаюсь:
-Наверху же не дураки сидят.

Антон уверенно кивает. Может это и правда личная инициатива Петра? Спрашиваю:
-Ты так и не ответил, зачем вообще нужен этот союз. Черти со священным оружием - звучит как анекдот.
-Здесь все тоже туманно. Считается, что дьявол позавидовал богу и тоже пришел на землю.
-Вечное противостояние добра и зла!

Антон качает головой:
-Нет, Игорь, не так. Нет никакого баланса добра и зла, дьявол и бог - не антиподы. Это как сравнивать песчинку на берегу океана с самим океаном. Да даже такое сравнение будет неверным. Господь бесконечно больше дьявола и его пришествие оставило след несравнимо глубже. Но и дьяволу кое-что удалось. После падения римской империи сгорели бесценные архивы, важнейшие знания были утеряны. Западная цивилизация погрузилась в темные века, мы потеряли почти тысячу лет своей истории и наделали много ошибок, пока научились противостоять нечистому и его приспешникам. Одним из способов этого противостояния и стал наш союз. Мы считали, что он выгоден обеим сторонам. Нечистый получает крохи энергии и не возвращается на землю, мы помогаем изгонять непослушных бесов с земли. Справедливости ради, сейчас наши считают этот союз рудиментом и думают, как бы его расторгнуть. Мы уже совсем не так слабы. Мы научились затыкать прорывы, мы сами можем изгонять бесов, а праведникам лучше быть оружием в руках верующего, чем в руках черта.
-Звучит логично.
-Конечно. Но тут есть одна проблема. Мы можем не давать вам оружие. Но отдавать души лукавому мы вам запретить не можем. Это ваш выбор, ваше решение. И это как раз аргумент в пользу сохранения союза. Многие считают, что праведник излучает священный огонь, способный растопить лучшее даже таких закоренелых грешниках, как вы. Это последняя ниточка, связывающая грешника с богом и не дающая ему погрузиться в пучины ада. Поэтому пока окончательного решения нет, все идет как идет.
-Ладно, вы не можете запретить. Но если боженька так крут, что ж сам не запретит?

Антон молчит. Я вдруг понимаю:
-Бог мертв?

Священник кривится:
-Ну не надо повторять за идиотами. Бог не может умереть, вместе с ним умрет мир. Но, раз уж у нас такой откровенный разговор, мы и правда больше не чувствуем его присутствия. Согласно источников, с того момента, как Адам и Ева вкусили с древа познания и были изгнаны из рая, он так или иначе присутствовал в жизни людей. Его доброта безгранична, а пути неисповедимы, так что до сих пор есть пространство для дискуссии по поводу великого потопа, вавилонского столпотворения и других ветхозаветных событий. А вот последние две тысячи лет спорить не о чем. Он вознесся и мы, как будто бы, больше ему не интересны.

Мы некоторое время молчим, потом я спрашиваю:
-А как же рай и вот это вот все без него?

Антон пожимает плечами:
-Путь в рай для нас закрыт, а райские создания очень редко посещают землю и не особенно разговорчивы. Это всякая нечисть шастает по земле как по своим владениям и чем дальше, тем активнее. А сверху никто не возвращался, некому описать, что там.
-Пробовали ходить?

Антон кивает:
-Мы предполагаем, что это территория блаженной близости с создателем. Мирское становится неважным, когда сливаешься с абсолютом. Поэтому там остаются и посетители, и проводники, и ныряльщики. Любой контакт с раем заканчивается одинаково - душа мгновенно возносится.
-Тогда с какой стати оттуда бегут ангелы?

Антон в очередной раз вздыхает:
-К сожалению, в силу определенных обстоятельств, мы не успели спросить об этом у той сбежавшей. Ты был там, что ты сам думаешь на этот счет?

Я отвечаю медленно, пытаясь думать и говорить одновременно:
-Ну, когда мы зашли, они обнимались. Я тогда ни о чем особенно не думал, просто решил, что можно получить душу нахаляву. Я ведь почти не встречал ангелов, только слышал, что вояки из них так себе.

Антон бледнеет, но все же кивает, стараясь сохранять спокойный вид. А вот Кристина, уже давно отвлекшаяся от своих мыслей и внимательно прислушивающаяся, бьет кулаком по столу, от чего теряет равновесие и чуть не падает со стула. С трудом удержавшись, садится уже нормально. Антон прикладывает палец ко рту и она вместо едкого комментария смачно плюет на пол. Антон отвечает:
-Давай выделим важное. Они обнимались, а еще ты говорил, что по ту сторону их свечение слилось и из красного и белого стало голубым.

Киваю
-А у кого души светятся голубым?

Я тру виски, пораженный этим простым выводом:
-Они что, хотели стать людьми?

Антон пожимает плечами:
-Видишь ли, насколько я понимаю, у верхних и нижних нет полутонов. Дьявол сам по себе не может ничего создавать, свою силу он черпает в нас. Все падшие когда-то были ангелами, но усомнились в собственной вере.

Он встает и идет к одному из стеллажей, достает какую-то потрепанную книгу:
-Между прочим, двенадцатый век.
-Какая-то она слишком опрятная.
-Копия, конечно. У меня нет оригиналов, церковь их ревностно хранит, чтобы не повторилась трагедия прошлого.

Он раскрывает передо мной зеленую книгу, глянцевые страницы блестят и переливаются. На них - сканы какой-то старой рукописи на незнакомом языке с картинками. Как будто детсадовец рисовал маму и воспиталку - две неровные фигуры рядом, одна с нимбом и в белом балахоне, другая с рогами и в красном сарафане. Антон поясняет:

-Здесь описан момент перехода, засвидетельствованный святым воителем Ануфрием в 965 году от рождества христова.
-А записали, значит, в двенадцатом веке?

Антон пожимает плечами:
-Может и раньше, а может, передавали из уст в уста. Это не важно. По его словам, в битве за Итиль их сопровождало несколько ангелов. Они не участвовали в сражении, но благодаря их благодати князь взял город. Тут не сказано, как Святослав Игоревич смог договориться с высшими силами, ведь в наше время такое и представить себе немыслимо. Возможно, хазары обратились к дьяволу и понадобился противовес. Присутствие святых воителей косвенно подтверждает эту теорию - они ведь никогда не сражаются с людьми, только с нижними. Но это тоже не важно. Здесь сказано, что один из ангелов при виде умирающих воинов потерял веру. Видимо, какое-то подобие панической атаки. Он стал лечить и своих и чужих, затем замерцал и окрасился красным. Его зарубили прямо на месте, пока не натворил бед.

Антон закрывает книгу.
-В некоторых других источниках тоже упоминается нечто подобное. Мы можем предположить, что у ангелов и падших нет промежуточной формы. Это создания иного порядка, они обращаются мгновенно.
-А падший может стать ангелом?
-Таких случаев задокументировано не было.
-Путь в один конец. Понятно,-я мну мочку уха, как будто это поможет думать,-то есть эти двое хотели дополнить друг друга и стать людьми. А я думал, у них любовь.

Антон как-то очень добродушно смеется:
-Ну конечно, любовь! Это одна из главных движущих сил вселенной. Бог есть любовь, только через любовь они могли нырнуть друг в друга и слиться в единое.

Кристина не выдерживает, шипит:
-А ты им помешал!

Антон смотрит на нее строго, как школьный учитель, и она отворачивается, чтобы сверлить ненавидящим взглядом уже не меня, а трещинку на штукатурке под потолком.
-Не он помешал, а яндекс.

Меня вдруг посещает еще одна догадка и я произношу пораженно:
-То есть Геннадий тоже…

Антон кивает:
-Скорее всего. Праведники гораздо ближе к ангелам, чем к людям. Это безгрешные души, их наполняет непоколебимая вера. Потеряв веру, праведники гаснут навсегда. Мы молимся за их души и надеемся, что они возносятся к господу, просто иначе, чем люди.
-Но наверняка вы не знаете?

Антон снова морщится:
-Ну как, не знаем… Ну да, наверняка не знаем. Но иногда вера сильнее знания. Так вот, Геннадий, похоже, стал верить иначе. Смог совместить абсолютную веру и человечность.

Сумка с Геннадием все это время лежала рядом со мной. Я тянусь к ней, чтобы погладить друга. Кристина делает предостерегающий жест:
-Даже не думай.

Я вопросительно перевожу взгляд с нее на Антона и обратно. Антон кивает:
-Не надо, Игорь.

Я возвращаю руку на колено.
-Забыл, что я арестован. А ведь я сам вас позвал.

Кристина бросает презрительное:
-Не выдавай отчаяние за благородство. Ты подверг нас опасности, трясясь за свою тушку.
-И рассказал вам все!
-Попробовал бы не рассказать,-Кристина хищно улыбается,-а ты точно ничего не утаил? Может быть, допросить тебя с пристрастием?

Антон всплескивает руками:
-Ну началось! Успокойся, а. Помолчи немного.

Кристина краснеет, смотрит на меня с ненавистью, но подчиняется и молчит. Спрашиваю:
-И что с нами будет?

Антон мнется, но все же отвечает:
-Не хочу тебя обманывать. Вероятно, наши и ваши как-то договорятся. После извлечения заряда огня прометея, тебе выкатят штраф и отправят на отработку вниз. Без куратора вряд ли кто-то захочет связываться с таким проблемным персонажем. Геннадия отправят обратно в райскую кузню. Он уникален, на основе его опыта можно создать совершенно новые методы лечения угасающих праведников. Он спасет множество невинных душ, в том числе и благодаря тебе.
-А ты не боишься все это мне рассказывать?
-Не особенно. У тебя больше нет доступа в приложение, ты безвреден. Зато ты умный и можешь что-нибудь придумать интересное, пока мы ждем.
-А Петр говорил, что я тупой…

Антон смеется:
-Ладно, для черта ты довольно смышленый. Так лучше?

Не удостаиваю его ответом. Мы некоторое время молчим, потом я задаю еще один мучавший меня вопрос:
-Что значит, ад внутри и снаружи - одно и то же?

Антон встает и снова идет к книжным полкам. Извлекает очередной пухлый том, на этот раз красный, и несет показать мне. На страницах снова незнакомые знаки, на этот раз без рисунков, но с какими-то формулами.
-А вот это, между прочим, Леонардо да Винчи! Он, пусть и довольно сумбурно, но очень близко к сути, описал многомерное пространство ада. Настоящий гений! Я и сам не до конца понимаю, мы проходили это экстерном на третьем курсе семинарии. Да и никто, похоже, толком не понимает. По крайней мере отец Иннокентий, дававший предмет, обычно читал с листа, а на уточняющие вопросы пускался в пространные рассуждения. Как я понимаю, это что-то сродни квантовой механике на ленте Мебиуса. Леонардо соглашался с одним из основных догматов церкви - ад не субъектен, он не может существовать сам по себе. Человек - венец творения и ад существует как ответ на его сложную систему чувств и эмоций. Грубо говоря, мы сами создаем ад. Он у каждого свой, при этом воплощен и един для всех. Мы можем его увидеть и пощупать, при том, что он нематериален. Думаю, ты почувствовал этот дуализм во время своего путешествия. Когда мы туда ныряем с помощью проводника, наше сознание как будто выворачиваются наизнанку и уходит само в себя. При этом мы можем открыть туда портал и войти физически, но через некоторое время наше сознание, наоборот, вынырнет из себя в себя вместе с тяжестью ада всех остальных сознаний и растворится в них. Поэтому мы не можем там закрепиться, поэтому крестовые походы туда не закончились ничем хорошим. Дьявол тоже не самостоятелен, это воплощенная совокупность наших грехов. Спаситель искупил их однажды и мы могли начать все с чистого листа. Но мы наделали новых. И продолжаем их совершать, расширяя и уплотняя тем самым пространство ада. Ну, по крайней мере, я себе это так представляю. Высшая иерархия, скорее всего, сможет объяснить лучше. Просто это фундаментальная теология, а сейчас спрос на практическую. Все силы и ресурсы уходят туда.

Звучит запутанно и странно. Уточняю:
-Если дьявола нет, то кто скупает души?

Антон задумывается, затем отвечает:
-Дьявол не может забрать небесную энергию против воли. Он ее получает только с нашего согласия. Более того, есть предположение, что феномен договоров изначально возник как ответ на запрос. Дьявол не бегает за людьми с мешком денег в одной руке и сумкой огромных причиндалов в другой. Это люди умоляют его забрать у них великий божественный дар в обмен на сиюминутную выгоду. То есть первопричина, опять же, в нашей грешности. И все эти многочисленные распорядители, служители, приспешники и прочие адепты зла были когда-то людьми, но так или иначе отказались от божественного света. Им пути назад уже нет.

Я вспоминаю перевертыша:
-У одной получилось… правда, для этого пришлось умереть.

Антон кивает:
-Ты прав, это был необычный инцидент. С одной стороны, перевертыши - это адские создания. Они грешны изначально, по своей сути. Но дело в том, что блаженные старцы живут отшельниками, их святость наивна и немного… особенна…
-Ты как про даунов говоришь.

Антон смущается, Кристина снова бьет по столу, на этот раз удержав равновесие:
-Молчать! Еще раз ты нахамишь…

Антон останавливает ее жестом, идет к ней, гладит по латам и что-то шепчет на ухо. Та обиженно бурчит в ответ. Они пару минут о чем-то спорят, затем батюшка все-таки возвращается ко мне на диван. Кристина бросает ему вслед:
-Ну я предупредила,-видимо, хочет, чтобы последнее слово осталось за ней. Антон наконец продолжает:

-Да.. так вот. Они не дауны, Игорь. Они блаженные. Господь даровал им простой и чистый взгляд на мир. Они не понимают обмана, не воспринимают злобу или подлость, не распознают оскорбления. Им очень тяжело в этом мире, поэтому многие уходят подальше. Туда, где им не причинят боль. Мы стараемся помогать им жить в соответствии с писанием, поддерживать. И учимся у них добру, прощению, вере. Господь дал им тяжелый крест и они несут его с радостью, благодаря всевышнего за каждый дарованный день.

Видимо у меня настолько скучающий вид, что Антон прекращает этот поток ванильного словословия и переходит к сути:
-И да, они могут отпускать грехи. Подобно сыну божьему, взявшему на себя грехи человечества, они благородно забирают грешность себе и растворяют ее в своей святости. Могут отпустить грехи даже порождениям ада, демонстрируя тем самым, насколько свет сильнее тьмы.
-Ну вы-то тоже отпускаете грехи.
-Мы - нет. Грехи отпускает господь, мы лишь свидетели покаяния. Раньше священникам действительно разрешалось взаимодействовать с грешностью. Но эту практику отменили во избежание подобных инцидентов. Нас больше этому не учат.

Мне эти тонкости религиозной софистики малоинтересны, поэтому я возвращаюсь к началу:
-Значит, дьявола нет. Неужели и яндекса нет, это тоже просто ответ на запрос?

Антон смеется:
-Ну нет, эта дрянь даст сто очков вперед аду. Яндекс есть. Люди создали эту корпорацию сами, дьявол просто умело использует в своих целях человеческие наработки. Как, собственно, и всегда. Дьявол ничего не может создать, в нем…
-..нет божьей искры,-заканчиваю я за Антона,-Спасибо, мне говорили.

Я задумываюсь и по привычке неосознанно шарю по карманам в поисках телефона, чтобы загуглить краткую нейросетевую выжимку из показанной мне работы Леонардо. Возможно, цифровой болванчик сможет объяснить все понятнее косноязычного молодого батюшки. Телефона нет, зато звенят друг о друга стеклышки пузырьков со слезами ангела и липнет к пальцам последний скомканный листик. Беспомощный, говорите? Взгляд горгоны у меня пока есть. Ерунда, конечно. Но ведь несколько дней назад меня спасла простейшая вспышка…

Прокручиваю наш разговор, пытаясь как-то уложить всю полученную информацию. Отчаянная догадка колет сознание:
-Ты сказал, при путешествии наверх душа сливается с абсолютом. А может быть мне сбегать наверх ненадолго? У меня ведь нет души, вдруг прокатит.

Антон смотрит с сомнением, затем улыбается:
-Ну вот видишь! Значит не зря я с тобой поделился! Кристи, один ноль в мою пользу.

Паладинша фыркает:
-Еще не хватало вот это пустить в райские кущи.

Антон кивает:
-Ну да, вряд ли нам согласуют такой эксперимент. Но идея… интересная.

Меня это злит, ведь я нашел отличный способ хотя бы на время отсрочить неизбежное, да еще и с пользой. Хочется сказать что-то ядовитое и я, немного с опаской поглядывая на Кристину, произношу:
-Давай-ка подведем итог. Ада нет, хотя и ты и я его наглядно видели. Дьявола нет, хотя и ты и я его прекрасно чувствуем. Там все нематериально и эфемерно, при этом демоны лезут сюда толпами, да еще и рубятся за власть так, что земля трещит.  Попутно пытаясь то стать людьми, то вознестись в рай, то зачем-то сбежать в другие измерения.

Антон кивает с улыбкой:
-В аду паршиво, ты прав.

Я продолжаю, не отвлекаясь на это ироничное замечание:
-Рай есть, но его никто не видел. Бог есть, но его тысячи лет никто не чувствует. А до этого он был так себе боженька, с гнильцой.

Кристина выдает какой-то утробный звук, то ли рык, то ли хрип, и крепко сжимает рукой рукоять лежащего на столе двуручника. Я, демонстративно игнорируя ее истерику, продолжаю:
-Люди могут научиться управлять невероятной энергией внутри себя, но кучка упертых попов им это запрещает, потому что кого-то когда-то казнили, хотя попы даже не знают наверняка, что там было на самом деле. И вот сейчас есть шанс сбегать к боженьке на аудиенцию, но попы этого не позволят. Потому что так не принято. Или потому, что попам это невыгодно..

Кристина сидит красная и громко дышит, даже Антон слегка нахмурился. Я жду ответа и мне отвечают. Уверенный, раздраженный и смутно знакомый голос откуда-то сбоку:
-Что за ересь вы тут развели?

Мы втроем одновременно поворачиваемся на голос. В углу комнаты стоит в торжественном золотом облачении и пузатой митре невысокий седобородый священник. Его лицо прекрасно мне известно по многочисленным мемам и разоблачающим статьям в телеге. Кристина вскакивает и вытягивается по струнке, выставив двуручник перед собой и уперев его острием в пол. Антон встает и кланяется:
-Ваше святейшество.

Я тоже встаю, раз уж так принято, и продолжаю разглядывать внезапно возникшего. Верхние никогда не вызывали у меня особого пиетета, а про их высшее руководство ходят такие слухи, что сложно воспринимать этих людей с уважением. Как это часто бывает, в жизни патриарх очень сильно отличается от своего маркетингового образа. Он, конечно, выглядит старше. И измотаннее. Казалось бы, с его ресурсами можно благословлять себя по сто раз на дню и никогда не уставать. Тем не менее, у него под глазами мешки, а взгляд уставший. Что не отменяет стремительности в речи и движениях. Он вскидывает массивные золотые часы, смотрит время:
-Так, к делу. У меня мало времени. Что тут у нас?

Антон, не поднимая глаз, произносит почтительно:
-Ваше святейшество, я бы никогда не позволил себе...

Его прерывает нетерпеливый жест:
-К тебе мы еще вернемся. Много болтаешь. Давай лучше ты, коротко и по делу,-он указывает пальцем на Кристину. Та, задыхаясь от волнения, произносит ставшим внезапно каким-то по-детски смущенным голосом:
-Ваше святейшество... Даже не знаю, с чего лучше начать...

Еще один нетерпеливый жест и она замолкает, патриарх произносит:
-Теряем время. Ты попробуй, только не мямли,-он указывает на меня.

Значит, коротко и по делу. Ладно, попробую:
-У меня есть огонь прометея, я хотел сжечь закладные на души, но не вышло. Попутно убил своего куратора. Теперь меня отключили от яндекса и скоро отправят в ад.

Патриарх кивает:
-Кто дал?

Пожимаю плечами:
-Видимо, сам Прометей.

Патриарх еще раз кивает задумчиво:
-Значит, силы для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженным... Старый дурак нашел способ обойти барьер. Когда он уже поумнеет?

Под звуки этого риторического вопроса я вдруг замечаю, что кот замер в прыжке за зависшим в воздухе перышком. Время стоит, двигаемся только мы четверо. И патриарх все равно торопится?

Он смотрит на меня проницательным и глубоким взглядом, будто читает самые глубины моей отсутствующей души. Произносит:
-Значит, вернешь ее или умрешь, пытаясь. Не думай, что до тебя никто не пробовал. Все, что возможно, уже было и не раз. Ты сделаешь только хуже. Ты всегда хочешь как лучше, а делаешь хуже.

Усмехаюсь:
-А вы умеете поддержать.

Он отвечает серьезно:
-Наша задача не поддержать, а уберечь заблудшие души.

Киваю с усмешкой, спрашиваю:
-Мне тут запрещают сгонять в рай. У меня нет души, так что могу и вернуться без всяких противоестественных слияний с абсолютом.

Антон возражает:
-Я не запрещал. Я сказал...

Нетерпеливый жест патриарха и он снова замолкает. Патриарх хмурится:
-Можно. А зачем?
-Как минимум удостовериться, что рай и бог действительно есть. Мне тут сказали, что оттуда никто не возвращался и вы не до конца уверены.

Антон снова вмешивается:
-Я этого не...

И опять останавливается под суровым взглядом патриарха. Тот снисходит до ответа мне:
-Рай есть, это несомненно. Как и бог. Но нам туда не надо, парадокс Евы.

Уточняю:
-Кого?
-Евы.

Антон шепчет:
-Потом объясню.

Патриарх кивает:
-Да, объяснишь. А еще объяснишь, зачем якшаешься с чертями и выбалтываешь внутреннюю информацию..

Он снова смотрит на часы. Стрелки на них двигаются даже при застывшем времени:
-Все, пора. Повелеваю. Ты,-он указывает на Кристину,-не доложила о ереси в установленном порядке. На покаяние и в патруль. Ты,-указывает на Антона,-ересь сжечь, память вычистить. На покаяние и в семинарию на пересдачу. Пока не получишь благословение настоятеля, от церкви отлучен. Ты,-указывает на меня и несколько секунд молчит. Затем принимает решение и произносит,-Будь ты ведом благими намерениями, мог бы послужить свету. Но ты не стремишься к богу, тебя сжигает страсть и похоть. В тебе нет раскаяния. А главное, в тебе нет веры. Ты закрыл для себя путь к всевышнему, так пожинай же плоды своего выбора. В казематы. Заряд извлечь, далее 5 дней ареста. А там пусть все будет по воле господней. Исполнять.

Он пропадает, как и не было. Кот ловит перышко и с мрявом катается с ним по полу. Мы, будто одновременно лишившись сил в ногах, валимся на землю. Звенит о плитку упавший двуручник Кристины. Она усаживается на пол, закрыв лицо руками. Ее плечи слегка трясуться, между блестящих пластин латных перчаток одна за другой набухают и падают на пол капли. Антон подходит к ней, садится на колени рядом, пытается погладить по плечу. Она отмахивается, ругается, всхлипывая:
-Не трогай меня! А я говорила! Говорила!

Антон пытается погладить ее по коленке, Кристина убирает ногу, передразнивает сквозь рыдания:
-”Под мою ответственность!” Ну и где она, твоя ответственность?

Антон мямлит:
-Ну я напишу прошение. Они же должны понять. Он же должен разобраться…

Кристина презрительно всхохатывает, давясь слезами и как-то очень по-детски жалуется:
-Семь лет, Антон… Семь лет убила, чтобы перейти в гвардию. Я в эти железки вросла уже! И опять в патруль… Второй раз я же не выдержу, Антон.

У Антона трясется губа, будто он тоже вот-вот расплачется, продолжает бормотать:
-Они разберутся. Мы будем бороться.

Кристина вздыхает и встает, вытирает глаза внешней стороной ладони. Это плохо помогает, металл скользит по коже и размазывает влагу по лицу. Подходит ко мне, так и сидящему на диване:
-Руки.

Я отрицательно качаю головой:
-Можно не надо?

Паладинша поджимает губы и поднимает правую бровь:
-Сопротивление?
-Нет, нет. Просто подумайте. Я сгоняю к боженьке, принесу от него весточку. Вас сразу простят. Все танцуют и целуются.

Антон отвечает устало из угла:
-Нельзя. Парадокс Евы.
-Да что это за ерунда такая?

Антон поясняет:
-Второй курс. Не пойму, как я мог забыть. Если по-простому, наша сила основана на вере. Мы беззаветно верим во всевышнего, в праведность и неисповедимость его путей. И он дарует нам силу. Святые праведники достигли совершенства в своей абсолютной вере, ты сам видел, на что они способны. Если мы докажем отсутствие бога, то лишимся нашей веры. Но суть парадокса в том, что даже доказав его существование, мы все равно лишимся веры. Нам просто не во что будет верить. А значит, сила нас покинет. Так Ева вкусила с древа познания и была изгнана из рая. Не все подвластно разуму, иногда нужно просто верить.

Спрашиваю:
-Но ведь непосвященные иногда взаимодействуют с энергией без всякой веры. С этим как быть?

Антон вздыхает:
-Да, есть основания полагать, что этот парадокс ложен.

У меня появляется идея:
-В баре осталась девушка. Очень хороший проводник. Она водила в ад, сможет провести и в рай!

Антон отрицательно качает головой:
-Проверять мы не будем.

Усмехаюсь:
-То есть вы боитесь доказать то, во что верите? Даже имея такую возможность?

Бывший батюшка хочет ответить, но Кристина перебивает, зло глядя на него:
-Тебе мало было? Хочешь вообще никогда не вернуть сан?

Антон снова вздыхает:
-Да я, похоже, и так не верну. Меня  недолюбливали за вольнодумство и инстаграм. Кто ж благословит того, кого отлучил сам патриарх. Дураков нет.

Кристина бледнеет, шепчет:
-Антоша…

Затем снова поджимает губы и не просто со злобой, а с лютой ненавистью смотрит на меня:
-Я сказала, руки!

Сейчас меня изолируют, продержат пять дней в казематах, а потом передадут на вечные муки за просрочку. А это хуже смерти. Намного хуже. И о чем печалятся эти двое? Они спокойно помрут лет через пятьдесят и радостно вознесутся. А я буду испытывать адские муки, в перерывах бродя бесплотной тенью по земле примерно вечность. А может быть, даже больше.

-Что завис! Последний раз говорю, руки!

Я послушно поднимаю руки и правой по памяти рисую взгляд горгоны. Мои собственные зубы дробят мне небо, я лечу через диван и распластываюсь по полу. Потом приходит боль. И только потом понимание того, как кулак паладинши влетел мне в челюсть.

-Да что ж ты за тварь неблагодарная,-даже немного растерянно произносит Кристина, пока мое сознание растворяется в красном тумане.

Он поднимает руки перед собой и начинает выводить сложный рисунок, одновременно бормоча что-то зловещее на латыни. Песок перед нами бурлит и пенится, краснеет, плывет. Нас обдает волной жара. Вверх тянутся пылающие нити, сплетаются причудливыми узорами, надуваются, пузырятся, лопаются. Волны расплавленной жидкости медленно льются к небу, застывая неровными буграми, чтобы быть залитыми новыми волнами дымящегося янтаря. Будто ребенок лепит из пластилина несуразную башенку, только исполинских размеров. Хотя, для башни эта штука слишком широкая. Может быть, щит? Лодка, стремящаяся носом к небу? Огромное сооружение из матового стекла медленно остывает, твердеет.

Ворота!

Две бугристые створки нависают над нами, готовые вот-вот обрушится. Уже совсем плотные внизу, сверху они все еще колышатся жидкими гребнями. Отвратительный скрип стекла о стекло заставляет зажмуриться и закрыть ладонями уши. Створки медленно с хрустом расходятся, будто ломается плитка белого шоколада, осыпаясь на желтый песок стеклянным дождем в том месте, где двери соединились и слиплись. В постепенно открывающемся проеме - ровные ряды книжных шкафов, им нет конца ни вдаль, ни вверх.

Петр, обливаясь потом и продолжая рисовать символы, кричит:
-Игорь, подойди ближе и бей!

Я иду к нему.
-Быстрее же! Я не удержу долго!

Мы стоим рядом, у Петра от потоков горячего ветра развеваются седые волосы, он обливается потом, напряженно выписывая обеими руками узоры. Необъятная пустыня вокруг, исполинские створки ворот перед нами, обжигающие нас, зовущие войти. А дальше - тот самый легендарный архив. Тысячи? Миллионы? Миллиарды? Сколько душ было продано, чтобы заполнить эти бесконечные стеллажи?

Прометей дал мне единственный шанс изменить правила нашего мира. Видимо, у него своя обида и на верхних и на нижних. Я уничтожу договора, а вместе с ними и больное взаимодействие двух непримиримых соперников. Больше не будет людей без души, больше не будет оружия с душой.

-Да бей же! Сейчас или никогда!-кричит Петр. Створки, открывшись едва ли на четверть, застыли на несколько секунд и медленно пошли в обратную сторону.

Я закрываю глаза. Вереница образов мелькает у меня перед глазами. И почти все они - Петр Александрович в той или иной ситуации. Как он встретил меня, как учил. Как по-отечески вел через сложности нашего ремесла. Всегда мягкий, всегда готовый поддержать и помочь. Его участливое и заботливое выражение лица всегда давало мне силы. С этим участливым и заботливым выражением он сказал “Отсюда не возвращаются” и бросил Арсена с Полиной. Оно проросло в нем, застыло намертво. Будто инстадива, как под копирку выставляющая свою рабочую сторону, одинаковая на тысяче снимков. “Нельзя убивать людей”, как щенка отшлепал. Видимо, за потери среди чертей их там очень сильно ругают. Может быть, даже срезают KPI. А теперь бросил своих, ни на секунду не задумавшись. Что ты такое, Петр Александрович?

То ли жар от ворот, то ли внутренняя усталость, но меня все раздражает и бесит. Бесов бесит. А меня, видимо, должно чертить. Я хмыкаю.

Створки медленно идут друг к другу.
-Игорь, бей! Ради всего, что тебе дорого, бей!

Узлы вздутых вен выступают на руках и лбу Петра. Он рычит и уже не чертит, а будто давит невидимую стену.
Как он трогательно отреагировал на информацию о райской кузне. А про огонь прометея пропустил мимо ушей. Не придал значения. Или уже знал… Знал, про экспедиции в ад, знал ключ к архиву договоров, знал столько всего и никогда не говорил об этом. Но не знал, что в нашем оружии живые души! Неужели нечто настолько важное можно было от него скрыть? Или это все просто спектакль? Я снова вспоминаю Анфису. Это ведь я ему все про нее рассказал…

Я смотрю на Геннадия, удобно расположившегося в руке. Здесь не нужны сумрачные линзы, но Геннадий не излучает пламя. Как я сразу не заметил? Похоже, второй раз он мне не поможет.

Смотрю на пыжащегося Петра:
-Где мы на самом деле?

Он рычит, хрипит, у него трясутся от напряжения руки:
-Перед архивом, идиот! Бей!

Отрицательно качаю головой:
-Вы выбросили Августину ради служения аду. Что вам кучка чертей?

Петр Александрович расслабляется, будто и не держал секунду назад закрывающиеся исполинские ворота. Отвечает мягко:
-В аду, Игорь. Конечно, в аду. Но в этом аппендиксе ты никому не навредишь.

Он спокоен и сосредоточен, напряжение в нем осталось, но теперь оно едва заметно, а не театрально. Ворота перед нами чернеют, идут трещинами и застывают ненужным уже куском грязного стекла. Картинка бесконечной библиотеки меркнет. Нет больше жара, нет лишних звуков. Бесконечность песка, теплый ветер, уродливые двери и мы трое. Трое.

Федя переводит взгляд с меня на Петра и обратно:
-Что тут вообще происходит?

Петр морщится:
-Ты тупой, Федя. Как ты дожил-то до своих лет такой тупой?

Усмехаюсь:
-Где-то я это уже слышал. Может, ученики под стать учителю?

Петр вздыхает:
-Может и так. А может, нужно быть невероятно тупым, чтобы продать душу дьяволу и надеяться на хороший исход.

Федя молчит, насупившись. И правда, редкостный тупица. Нашел время для обидок.
-Анфису тоже вы?-вопрос, на который я уже знаю ответ. Петр молчит.
-Но зачем все это? Почему просто не убить меня, как ее?

Петр нервно усмехается:
-Да потому что я хороший руководитель, Игорь! А ты хороший работник, еще послужишь. Зачем лишаться такого черта, когда можно его просто разрядить? Пламя прометея - невероятно мощная штука, но ее нужно уметь применять и знать, когда это сделать. Ты не знаешь и никогда не узнаешь. Я же уже обо всем договорился! Не хочешь в кураторы - не надо. За час до списания платежа тебе придет уникальное,- Петр с издевкой изображает руками кавычки,- предложение о рассрочке. Не та дурь, что была, а нормальный вариант. Годик поработаешь сверхурочно и погасишь. Давай, лупи своим крестиком в дверь и пошли назад.

Федя обиженно спрашивает:
-А мы тут зачем?

Петр нетерпеливо отмахивается:
-Ой, для убедительности.
-Для убедительности нужно было убить Полину и Арсена?

Петр мешкается, образ доброго дедушки как-то не вяжется с его действиями. Он произносит, как будто подбирая слов:
-Иногда каждый из нас устает и начинает искать смерть… И тогда есть только два пути. Оба вниз.

Федя бледнеет:
-А мы со Светой?

Петр немного наклоняет голову и смотрит на Федю, как строгий учитель:
-Ну вы же живы! Все под контролем.

Федя хмурится. Я произношу с насмешкой:
-Нельзя убивать людей, Петр.

Куратор смотрит устало:
-Они уже были мертвы, просто еще не понимали этого. Вы еще нет. Игорь, поверь, это единственный шанс для тебя спастись. Ты хороший человек, тебе еще есть ради чего жить. Я тебе помогу, может быть даже выбью какие-нибудь преференции. Нужно просто пальнуть в эту дырку. Разряд уйдет в подпространство и выжжет никому не нужную складку. И все от этого только выиграют.

Задумываюсь. Он хмурится, зловеще смотрит исподлобья:
-Не хочу тебе угрожать, но сейчас у тебя нет выбора. Сделка или смерть

Мне не по себе, но я не хочу просто так соглашаться:
-Ладно. Похоже вам это очень нужно. Мне тоже кое-что нужно. Мы уменьшаем платеж до десяти… Нет, до пяти душ в месяц. И если что, вы мне дадите в долг. Я больше не хочу на отработку.

Петр улыбается:
-До семи, Игорь. Это минимум.

Киваю:
-Вы уже все продумали заранее… Ладно. Давайте заканчивать этот цирк.

Смотрю на оплывшие очертания странных ворот. Петр внимательно и напряженно следит за каждым моим движением. Поднимаю руку, рисую линию. Петр смотрит, будто ковбой, немного приподняв руки над поясом. Вторая линия скрещивается с первой. Не каждый день можно увидеть, как работает огонь прометея. Петр мельком смотрит на то, что осталось от ворот и куда я направляю заряд. Я рву зеленый браслет на запястья, не закончив рисунок.

-В добрый путь, странники.

Эхо голоса сливается с нетерпеливой мелодией телефонного звонка. Мы за столом в мяу баре одновременно открываем глаза. Все, кроме Полины и Арсена. Невероятное количество событий происходит за один миг. Полина синеет, узлы вен фиолетовыми полосами проступают у нее на висках и лбу. Арсен харкает кровью и падает лицом на стол. Странная девушка-проводник застыла в ужасе. Петр отпрыгивает назад и вскидывает руки. Света хватает ятаган и с рыком запрыгивает на стол. Федя запутывается в стуле и заваливается назад вместе со своим оружием. Я тянусь к Геннадию и начинаю рисунок свободной рукой.

Под опостылевшее треньканье стандартной мелодии сяоми мы втроем молча и напряженно крутим руками. Никто уже не считает стоимость, души льются со счетов в ненасытную пасть яндекса. Света рисует ускорение времени, Петр одной рукой рисует отмену всех аффектов на Свету, другой дублирует ускорение времени, я рисую отмену всех аффектов на Петра. Небесная энергия с едва уловимым треском нейтрализует сама себя. Петр рисует портал и поток плазмы на меня, я отбиваюсь молекулярным зонтом и наконец нащупываю Геннадия. Света накрывает возникающий за спиной Петра портал куполом льда и делает шаг вперед. Петр шпарит нас двоих ядовитой плетью, купол льда плавит огненным дождем. Мы рефлекторно рубим тугие лозы мечами, Света бьет в ответ молнией, я кислотой. Федя прыгает из-за стола, замахиваясь булавой. Петр встречает его точным ударом между ног, ни на миг не прекращая крутить руками. Невероятный уровень мастерства! Он запускает в нас луч звезды и отражает себя на метр в сторону, молния и кислота прошивают его исчезающий образ, плавят столы за его спиной, взрывают посуду. Федя с криком боли валится на пол, в падении рисуя лечилку и тут же вскакивает. Света соскакивает со стола, бьет камнепадом. Ей еще шаг и можно будет достать Петра ятаганом. Я оказываюсь у нее за спиной и луплю внутренним взрывом, чтобы ненароком не задеть девушку. Петр снимает негативные аффекты, остужая вскипающую кровь, и рисует каменную кожу, падающие булыжники не причиняют ему вреда. Федя запускает огненный шар, я бью потоком лавы, Света лупит костром жанны. Какое дурацкое совпадение! Петр сбивает все три атаки простым иммунитетом к огню и получает миг передышки, чтобы вывести что-то более сложное. Он начинает рисунок черной дыры в сторону Светы, она блокирует стабильностью пространства на миг раньше, чем нужно. Петр не заканчивает черную дыру, выводя вместо нее серебряный кол. Идиотский и долгий рисунок, который почти никто не использует, но который по какой-то причине начинается так же, как черная дыра. Его рука резко удлиняется острым отростком и бьет Свету в сердце, она пытается отбить ятаганом, но каменная кожа защищает мягкое серебро удлинившейся руки, меч со звоном отскакивает, острие пробивает грудь несчастной. Петр шипит от нестерпимой боли, пламя ятагана все-таки его обожгло. Света хрипит, плюет кровью, рисует самую сильную лечилку. Петр встряхивает вытянувшейся рукой, девушка с криком боли обрывает рисунок и повисает безжизненным мешком. Федя кричит и бросается вперед, предыдущий опыт его ничему не научил. Я повторяю недавний маневр Петра, отражаясь за его спиной. Через мой оставленный позади образ уже летят брызги антиматерии, выкидывающие из пространства стул, кусок стола и пола. Петр втягивает отросток металла и отклоняется назад, Федя пролетает перед ним и снова распластывается по земле. Я бью Петра в спину по диагонали, чтобы сложнее было увернуться, но он с какой-то нечеловеческой гибкостью продолжает движение обратным сальто и Геннадий со свистом рубит пустоту. Руку щекочет мягкий разряд, Геннадий забирает управление себе. Он ведет мою руку так, что я кручусь на месте. Разворачиваюсь и бью Петра снова с невероятной скоростью. Он отбивается, скрестив запястья, но взгляд у него удивленный. Как будто до этого он вел бой к победе, не особенно напрягаясь. Но мой финт его озадачил настолько, что он использовал обе руки для защиты, ненадолго оставшись без возможности рисовать. Пламя Геннадия не видно без линз, только по сдавленному стону я понимаю, что руки Петра горят. Святому гневу праведников нижние так и не научились сопротивляться, так что это чуть ли не единственная наша возможность завалить кого-то быстрее, сильнее и могущественнее, чем мы. Геннадий бьет еще раз, Петр на этот раз уклоняется, я рисую короткое прикосновение будды, но Петр успевает схватить меня за запястье, чтобы не застыть в прострации. Света наконец валится на землю, разбрызгивая кровь. Девушка проводник, неловко прикрываясь рюкзаком, пятится к выходу из бара. Федя бьет оглушением, Петр будто спиной чувствуя атаку, рисует отмену аффектов одной рукой, другой бьет меня в печень, успев нарисовать ледяной кулак. Я бы пропустил удар и на этом бой закончился, но Геннадий плашмя лупит собой по локтю Петра и его удар уходит в сторону. Мы сплетаемся в клинче, я бью Петра лбом в нос, у меня сыпятся искры из глаз. Непробиваемая каменная кожа защищает Петра от таких глупостей. Я держу запястье Петра, не давая рисовать, он держит мое, не давая двигаться Геннадию. Мы топчемся на месте, пытаясь перебороть друг друга старой доброй физической силой. Федя подскакивает сзади и бьет булавой слева направо. Петр приседает, уходя от удара, его хватка ослабевает и Геннадий блокирует удар булавы, который чуть не раздробил мне плечо. Петр пружинисто встает, резко вскидывает ладони перед нашими лицами. Геннадий отклоняет его руку и заряд кинетики взрывает колонну сбоку от нас. Федя не успевает, его голова отлетает в стену. Тело секунду трепыхается и заваливается. На атаку Петр тратит драгоценный миг и Геннадий, сделав косой полукруг, вонзается ему в живот, пробив уже порядком поистрепавшуюся каменную кожу. Петр верещит, будто рукастый хряк из ада, отскакивает назад, разбрызгивая кровь, судорожно наугад ставит защиту за защитой, отражает себя к давно освобожденному от ледяного купола порталу и прыгает в него под мой рисунок отмены пространственных аномалий. Треть его головы, плечо и рука исчезают где-то в неведомом, а оставшаяся часть, отрезанная гильотиной схлопнувшегося портала, распластывается по полу кровавым мешком. Треньканье телефона наконец затихает, кто-то на том конце так и не дождался ответа.

Тлеют и дымятся разбросанные стулья. Черными пузырями бугрятся декоративные панели потолка. Покапывает, оттаивая, вмерзжая в лед кофемашина. Зелеными дырами зияют оплавленные кислотой буковые полки. Безжизненным веником желтеет в расколотом горшке полутораметровый фикус. Синеют, краснеют, сереют разбросанные по комнате в разных позах пять трупов. Ни одна душа не тревожит застывший, дымный воздух, возносясь. Из-под располовиненного стола таращится мокрый кот. Всхлипывает девушка, на четвереньках подползшая к останкам Петра, гладящая по синей щеке огрызок его головы. Она будто не замечает, как пропитывается красным ее юбка в рюшечках, как бордовые разводы мажут куртку и руки. Тихо причитает:
-Как же так? Он же такой хороший… хороший…

Хочется как-то ее успокоить, но я не придумываю ничего лучше, чем оправдываться самому:
-Он хотел нас убить!

Она качает головой, продолжая гладить почти обезглавленное тело по остаткам головы, хнычет:
-Не верю. Он хороший. Всегда можно договориться.

Отвечаю жестко:
-Он служил злу, убивал, предавал. Он заслужил смерть!

Она будто не слышит:
-Он мне так помогал. Нам помогал.
-Нам?
-Оракулы, проводники, провидцы, ныряльщики, слышащие… Он же организовал приют, вы не знали?

Отвечаю:
-Не слышал. В любом случае, это все небескорыстно. Он хотел вас использовать!

Девушка перестает укачивать труп, замирает, смотрит на меня. Слезинки оставляют на ее щеках грязные борозды. Она произносит тихо:
-А какая разница? Он дал нам шанс на нормальность, спас нас. Без него нам не жить…

Мне нечего больше ответить на этот полный боли взгляд. Я отхожу от всхлипывающей девушки, вытаскиваю телефон и проверяю баланс, чтобы казаться занятым. Зачем? Непонятно.

Приложение отвечает белой надписью на желтом фоне “По техническим причинам сервис временно недоступен. Попробуйте обновить экран или зайдите позже.” Числа у значков душ и черткоинов заменены вопросиками. Ну вот, доигрался. Рисую простенькое тире с точкой и щелкаю пальцами. За один черткоин должен появиться небольшой огонек на кончике большого пальца. Рисунок ожидаемо не срабатывает. Ну вот, допрыгался. Ладненько, раз здесь мне не рады, пойду к верхним. Звоню отцу Антону. Милый женский голосок воркует мне в ухо “На вашем счете недостаточно средств”. Ну вот, довоевался. Даже на бесплатном тарифе для чертей закончились деньги. Оборачиваюсь к девушке:
-Можно позвонить с вашего телефона?

Она вытирает слезы, молча вводит пин на экране и протягивает мне трубку. Поразительная отзывчивость! Старательно набиваю цифры телефонного номера, подглядывая в свой телефон. Короткие гудки, затем знакомый голос:
-Слушаю
-Антон, привет, это я. Игорь. Нужно увидеться, твоим будет интересно.
-Да, привет. Скажи вкратце, что передать.
-Это не телефонный разговор, но твои правда будут довольны.
-Так нельзя, пойми. Субординация. Сейчас, подожди.

Он сбрасывает вызов и через полминуты перезванивает с другого номера:
-Говори, это закрытая линия.

Я мешкаюсь, не зная с чего начать. Слишком много всего случилось. Наконец отвечаю:
-Передай своим, что у меня есть оружие, способное нанести ущерб аду.

Короткое молчание. Затем напряженное:
-Я включу громкую связь, повтори.

Вздыхаю, повторяю.
-У меня есть оружие, способное нанести ущерб аду…

Голос бесячей паладинши, полный отвращения:
-Да врет он все. Это ж черт.
-Ну ладно, Кристиночка, не суди и не судима будешь. Ты сам где?
-В мяу баре.
-Ко мне сможешь подъехать.
-Да, конечно,-вдруг осекаюсь,-хотя… могу ведь и не доехать. Мне все заблокировали, приложение, ресурсы. Я совсем беспомощен теперь. Может, сами заберете?

Голос Кристины:
-Это нейтральная зона, для нас закрыта. Сейчас подумаю… Дойди до угла Восстания и Саперного переулка, там Пятерочка. Я тебя встречу.

Вредина невежливо сбрасывает вызов. Смотрю по карте, куда идти. Да, недалеко, буквально три-четыре квартала. Пешком 12 минут, на машине 4. Ну что ж, поехали. Пытаюсь отдать девушке телефон, но она ничего не слышит и не видит - так и баюкает безжизненное тело. Кладу телефон рядом с ней. Свой, ставший бесполезным, тоже оставляю. Вдруг по нему отслеживают или еще как-то нагадят. Проверяю карманы: два пузырька слез ангела, стеклышко сумеречного монокля, который так толком и не пригодился, мятые листочки с огненным лучом и взглядом горгоны - вот и все мои пожитки. Выхожу с котом на одной руке и мечом в другой в зябкие, влажные сумерки. Какой-то парень с фиолетовыми волосами фотографирует разбитый бампер. Завожу машину и выруливаю, она идет очень легко. Я уже привык к скрежету пластика о землю, а тут тишина. Наслаждаясь этой тишиной сворачиваю с Жуковского на Восстания, хочу включить музыку, но передумываю. Тишины хочу больше. И отдыха, хотя бы короткого. С этими мыслями жду зеленого на углу Некрасова. Значок пятерочки краснеет впереди. Зеленый кружок сменяет красный, трогаюсь. Грохот, треск, металл автомобиля гнется, брыжжет стекло, орет кот, дверь вспучивается, выгибается, мир переворачивается, крутится, громыхает, застывает перевернутым. Сознание темнеет и гаснет.

Я стою перед зеркалом, приосанившись любуюсь собой. Для своего возраста я неплохо сохранился, на вид не дашь и тридцати. Я, конечно, сильно устал. Красные глаза от недосыпа. Мешки под глазами. Этот страдальческий взгляд. Все временно. Высплюсь, отдохну и буду молодым и красивым! Немного колет осознание того, что это искусственная молодость, но я отгоняю печальные мысли. Сегодня предстоит выход в свет, моя любимая наряжается в своих покоях. Еще одна мысль колет мне сердце - она тоже немолода, наше время постепенно уходит. Оно стоило того! Встреть я распорядителя еще раз, сделал бы то же самое. Моя любовь ничуть не угасла за эти годы. Так странно смотреть на утекающее по капельке счастье, оставляющее за собой добрые воспоминания. Многие годы счастья для меня, многие годы счастья для нее. Оно того действительно стоило!

Кричит служанка. Иду на крик. Быстрее, быстрее! Коридор, столовая, коридор. Крик становится громче, прерываемый всхлипываниями. Покои любимой, распахиваю двери и врываюсь без предупреждения. На широкой кровати лежит, раскинув в стороны руки, любовь всей моей жизни. Бледна. Бездыханна. Подбегаю к ней, глажу похолодевшие руки и лоб. Не могу сдержать крика боли и отчаяния. Вижу распахнутое окно, подбегаю к нему. Кто это сделал? Зачем?

Я найду его! Найду и уничтожу! Я посвящу всю свою отданную дьяволу жизнь только этому!

Возвращаюсь к любимой, глажу ее холодную руку. Боль в сердце сливается с болью в голове и болью в плече. Теперь есть только боль.

Открываю глаза. Правая рука безжизненной плетью лежит вдоль тела. Нестерпимая боль пульсацией красного застилает мир. Гребу левой, тащу Геннадия из узкой щели между вмятиной двери и треснувшим креслом. Кот испуганно таращится из кривой, изломанной полости, бывшей недавно бардачком.

Кое-как выбираюсь на асфальт, встаю, с трудом держась на ногах. Хочу переложить куда-то Геннадия, чтобы нарисовать лечилку, но тут все вспоминаю и уже не пытаюсь. В мое многострадальное такси на полной скорости въехал мерс Карлевича. Мою машину перевернуло, смяло и бросило на тротуар, их толкнуло в другую сторону и впечатало в столб метрах в двадцати от меня. Карлевич с Малышом рвут сработавшие подушки безопасности и пытаются выбраться из машины. Малыш с трудом выталкивает мелкую для его огромной туши дверь автомобиля, распрямляется на свои два метра и вскидывает сайгу Милану. Его миниатюрный напарник побеждает искореженный автомобиль гораздо быстрее и успевает накинуть лечилку, распрямляющую его переломанный нос и подсушивающую синяки Малыша. Я наблюдаю за ними и медленно пячусь, вскинув перед собой Геннадия. Карлевич поигрывает финкой Степаном, кричит хриплым басом:
-Игорь, не дури. У нас сопровождение, мы тебя не тронем.

Прохожие разбегаются в стороны. Кто-то кричит. На перекрестке образуется пробка, некоторые водители и пассажиры выходят из машин и стараются скрыться, некоторые ошарашенно наблюдают за странной сценой из девяностых. Я продолжаю пятится, не сводя глаз с Малыша и его ружья. Громко отвечаю им:
-Повышенная?

Карлевич на миг мешкается:
-Да нет, обычная.

Но у Малыша тревожно бегают глаза и я все понимаю:
-Не умеете вы врать… Можете сходить в бар, там пять трупов. Не хочу, чтобы вы стали еще двумя. Давайте просто каждый пойдет своей дорогой.

Карлевич задумывается на секунду, затем соглашается:
-Ладно, давай,- и небрежно опускает руку с финкой.

Малыш жмет на спусковой крючок. Геннадий разворачивается к стрелку плоскостью и слегка наклоняется. Несколько дробин, летящих мне в сердце, со звоном отскакивает от полированного металла клинка. Но он слишком узок, оставшиеся шарики прошивают мне плечи, руки, живот. Меня толкает назад, но мне удается устоять. Я рисую огненный луч, Малыш отскакивает в сторону и машина бывших коллег вспыхивает ярким пламенем. Разворачиваюсь и несусь, пригнувшись, зигзагами, под звуки новых выстрелов. Кажется, машины, столбы и сгущающаяся темнота защищают меня от прицельной стрельбы. Кажется, я смогу сбежать. Простейшее оглушение, от которого у меня нет теперь защиты, валит меня на землю. Геннадий отлетает в сторону и со звоном крутится на асфальте. Я трясусь и размазываю кровь по земле. Будто в сонном параличе все осознаю, но не могу пошевелиться.

Слышу приближающиеся шаги и ворчание Карлевича:
-Ну и зачем нужны были эти сложности?

Сейчас Малыш закинет меня на плечо и понесет куда-то, откуда нет возврата.

-Именем господа, остановитесь!-запыхавшийся голос Антона.
-Оружие на землю, твари!-стальной голос Кристины.

Шаги чертей замирают. Хриплый бас Карлевича:
-У нас заказ от яндекса, вы не имеете права нам мешать.

Насмешливый ответ Кристины:
-Давай, животное, окажи сопротивление. Я так люблю шинковать ваши бездушные тушки.

Напряженная пауза. Голос Антона:
-Мы медленно забираем его и уходим. Я напишу в поддержку запрос, чтобы вам не начисляли штраф. Господу угодно призвать раба своего, никто не может противиться его воле.

Приближаются мягкие шаги Антона и цоканье саботанов Кристины. Меня берут за руки и неловкими рывками тащат куда-то по асфальту. Искалеченная рука взрывается болью. Не могу даже кричать.

Отдаленный фальцет Малыша:
-А чего она его не лечит?

Раздраженное шипение Кристины:
-Быстрее тащи, не жалей.

Кряхтение Антона:
-Да тащу. Тяжело! Еще меч это дурацкий. На, сама попробуй.
-Сунь его меч за ремень. Давай вместе.

Меня разворачивают и поднимают. За ноги несет Антон, за плечи Кристина. Снизу вверх их напряженные лица кажутся такими странными на фоне света проплывающих фонарей.Кристина перехватывает меня поудобнее, моя голова заваливается назад и за блеском ее начищенных лат я вижу медленно приближающийся зеленый фасад Пятерочки. Шаг за шагом мы продвигаемся к краю нейтральной зоны.

Наглый хрип Карлевича:
-Эй, дамочка! Ну-ка верни пассажира!

Тяжелые вздохи Кристины и Антона сливаются в один. Я снова валюсь на землю, отпущенный обоими одновременно, бьюсь головой и бессмысленно пялюсь в горящий надо мной фонарь. Его свет плывет и дрожит то ли от потери крови, то ли от сотрясения мозга. Усталое Кристинино:
-Что вам опять?
-На понт нас брать не надо. Ничего вы нам тут не сделаете, я проконсультировался. Есть официальный ответ поддержки, что никаких оснований отменить заказ нет.
-Ну-ка, покажи.

Кристина цокает в сторону чертей, Малыш протестует:
-Эй, эй, стоять! Буду стрелять!,-и на последнем слоге дает петуха.

Кристина останавливается, ее голос, даже не усиленный аурой, торжественно и распевно грохочет:
-Смеешь угрожать паладину? Ну стрельни, мразь. Мне хватит стали доспехов, чтобы погасить твою пукалку. И острия меча, чтобы вспороть твое жирное пузо. А если хоть капля моей крови оросит землю, вас найдут, выпотрошат и подвесят за самое дорогое. Хваленые адские муки покажутся вам курортом. Инквизиторы свое дело знают.

Судя по дрожи в голосе Малыша, он уже напрудил в штаны:
-Давай уйдем, а?

Карлевич непримирим:
-Не дрейфь, вали ее. Яндекс разберется.
-Еще не хватало… Сам вали!
-У тебя огнестрел!
-А у тебя, типа, нет дальнобоя? Жарь молнией эту консервную банку.

Кристина всхохатывает:
-Ладно, девочки, вы пока спорьте, кто возьмет на себя ответственность за мою смерть. А я пойду. Дела.

Она возвращается ко мне и под ее с Антоном пыхтение я продолжаю свое парение над землей. Бывшие коллеги нам больше не мешают. На пешеходном переходе через Саперный переулок руки Кристины наливаются силой, она легко закидывает меня на плечо и облегченно выдыхает:
-Ну наконец-то.

Теперь моя голова болтается у нее на спине, я вижу только сталь доспехов и больно бьюсь о ножны. Перейдя переход, Кристина скидывает меня на лестнице в пятерочку и прикладывает ладонь ко лбу. Боль, наполняющая мое тело, к которой я почти привык, уходит. Металлические шарики выходят из тела и перекатываются под разорванной тканью толстовки. Энергия и радость наполняют тело, но их сменяет тревога:
-Кот!
-Что, кот?-удивляется Антон.
-Кот остался в машине.

Кристина отрицательно качает головой:
-Ну нет, я туда не вернусь. Мы и так нарушили все, что только можно и нельзя.

Упираюсь:
-Без кота никуда не пойду.
-Ладно,-устало соглашается Кристина и уходит, чтобы сесть в старенький опель, припаркованный на месте для инвалидов. Опускает окно, зовет Антона:
-Поехали домой, а? Он никуда не идет. Пусть остается.

Антон говорит мне сердито:
-Не капризничай. Поехали. Я кого-нибудь пришлю.

Мотаю головой:
-Он не дастся.

Антон сжимает кулаки и произносит сквозь зубы:
-Да твою ж мать!

Я молчу. Мне не стыдно и не обидно. Мне никак. Даже благословение паладина толком не вернуло бодрость моему опустошенному последними событиями организму. Антон идет к машине, произносит обреченно:
-Поехали за котом. А потом ты удалишь мой номер и больше никогда не будешь мне звонить.

Хмыкаю:
-У меня и телефона нет.

Иду следом. Антон садится за руль, кидает Геннадия на задний диван рядом со мной, трогается. Авария видна отсюда, до нее всего три квартала. Но улица стоит недвижимой пробкой, а эти три квартала абсолютной беспомощности кажутся сложнее, чем весь путь в ад и обратно. Батюшка, солидным движением огладив густую бороду, жмет на газ и, зажав клаксон, выезжает на пустую встречную полосу, под внимательным, но смиренным взглядом Кристины.

-На все воля господа,-важно произносит он, разгоняя древнюю колымагу до сотни буквально за 3 секунды. Меня вжимает в сиденье, я не успеваю испугаться, а мы уже возле раскуроченных аварией машин. Куда-то спешат пешеходы, зеваки снимают на телефоны, в пробке бибикают особенно нетерпеливые шоферы, будто и не было здесь перестрелки несколько минут назад. Я выскакиваю и бегу к смятому буквой Г такси. С усилием рву дверь со стороны пассажира. Она сначала не поддается, но потом все же со скрипом раскрывается на десяток сантиметров. Оттуда с осуждающим мрявом выскакивает мокрый кот, одурело несколько раз тыкается лбом мне в штанину, продолжая мяучить. Беру его на руки, бегу обратно. Возле сгоревшего автомобиля замечаю озадаченных Малыша и Карлевича. Они провожают меня сердитыми взглядами. Сажусь в машину, гладя мокрую шерсть кота. Трогаемся. Антон выезжает уже на свою полосу, теперь свободна она, и снова давит газ в пол. Квартал за кварталом проносятся мимо, сливаясь причудливым переплетением света и тени. Впереди, посреди дороги, мы видим высокую фигуру в темном плаще. На голове капюшон, глаза закрыты очками несмотря на сумерки. Кристина выдыхает, первый раз вижу ее испуганной:
-Падший!? Да что же ты наделал такое?

Антон и не думает снижать скорость, летит прямо на преградившего нам путь и рычит:
-Перенос! Чтобы прямо на границе зоны! На три!

Кристина закрывает глаза, сводит руки в молитве и что-то быстро шепчет. Машина ускоряется, фигура, вскинувшая руки и выводящая какой-то рисунок, стремительно приближается, Антон кричит:
-Три!

У Кристины срывается голос, она бормочет еще несколько слогов скороговорки и выкрикивает “Эклипсиc”, когда капот автомобиля впечатывается в существо, озарившееся рубиновой вспышкой. Мир моргает, мы падаем на диван. Антон ошалело сжимает кулаки и дергает ногой, будто все еще давит на газ. Кот дыбит шерсть, больно вцепившись мне в бедро. Кристина выдыхает:
-Удалось…

Продолжение

Пробираюсь сквозь густой сумеречной туман ко входу в бар. На двери надпись “Закрыто”, хотя время уже позднее и сюда уже давно должны пускать людей. В плохо освещенном помещении бара за своим привычным столом сидит мой наставник и, как выяснилось, куратор. Вокруг что-то обсуждают коллеги. Хочется назвать этих людей друзьями, но я и Димона совсем недавно считал другом. Такие понятия для людей, я же давно стал орудием зла и вряд ли могу кого-то так называть. Кот будто читает мои мысли и растерянно тыкается в ботинок. Даже тебя не могу, мой маленький питомец. И Геннадия не могу. Звание друга нужно заслужить, а я вряд ли что-то по-настоящему заслужил в этом послежизнии.

Иду к Петру, он улыбается мне своей фирменной теплой улыбкой. Будто и не было того сурового воина, будто и не было того убитого горем старика. Мой грязный, потрепанный вид его ничуть не смущает. Привычный заботливый и умудренный опытом взгляд доброго учителя.
-А вот и ключевой элемент нашего плана,-Петр явно доволен,-присаживайся.

Ребята расступаются, давая мне сесть за стол рядом. Их лица взволнованны и тревожны. Полный плохо скрываемой боли взгляд Полины, сосрдоточенный и суровый - деда Арсена. Их я ожидал увидеть. Полина давно ищет смерти, Арсен - старый друг Петра. А вот то, что Свету и Федю привлекли к этой авантюре, я удивлен. Хотя Федя-то понятно, этот сделает ради своей безответной любви все что угодно. Но самой-то Свете это зачем? Из всех нас она чуть ли не ближе всех к выкупу. Осторожная, циничная, невероятно прагматичная. Говорят, она чуть ли не дочка одной из крепостных самого Ганнибала. Не знаю, правда ли это, но когда Петр только начинал учить меня премудростям чертовской жизни, она уже рубила нечисть своим ятаганом Осипом, облачившись в великоватую ей форму Семеновского полка и называясь Светославом. Через “е”.

-Пока тебя не было мы тут кое-что обсудили,-Петр обращается ко мне,- Здесь все, кому я могу доверять. И все, кто согласился помочь. Ты подзадержался, так что в детали я тебя посвящу позднее. Ты ведь идешь?

Я злобно ухмыляюсь:
-Сделать яндексу больно? Иду хоть в самое сердце ада!

Петр добродушно смеется. Такой смех звучит немного странно, учитывая обстоятельства. Будто мы собрались на пикник в лесу, а не в путешествие, из которого вряд ли вернемся. Петр смотрит на часы:
-Время пришло, позвольте вам представить…

Он смотрит на вход в бар. Мы все оборачиваемся. Никто не входит. Петр похлопывает ладонью по столу. Хмыкает. Берет телефон и набирает номер. Никто не отвечает. Петр нетерпеливо набирает сообщение. Телефон вибрирует ответным сообщение. Петр задумчиво произносит:
-Нужно подождать пятнадцать минут. Ладно, Игорек, так даже лучше. Присаживайся.

Я сажусь за стол рядом. Ребята уже все слышали, тем не менее Федя и Арсен остаются послушать план еще раз. Света уходит к стойке бара что-то налить, Полина утыкается в телефон и с грустным видом что-то строчит в мессенджере. Петр начинает своим мягким, успокаивающим голосом:
-Шансов вернуться у нас немного. А вот шанс лупануть твоей вундервафлей - прилично. Уж не знаю, на что рассчитывал Прометей, но точно знаю, на что у нас есть только одна попытка. Его огонь выжигает абсолютно все. Не только материю, но и время. И пространство. В том числе и многомерное пространство, в том числе и внутреннее пространство. По крайней мере так мне объяснил оракул, который видел его действие через одного из полубогов древности. Наши договора хранятся не в каком-то определенном месте, это отпечатки сознания в прошлом, спроецированные на один из кругов ада. Это очень глубоко, за пределами материальных форм, в непосредственной близости к Люциферу. Там уже не работают не то что законы физики, там сама материя - это только тень бурлящих потоков дьявольской воли. Это тоже цитата, уже другого оракула. Не знаю, что именно это означает, но чтобы попасть туда нам нужен проводник. Его-то мы и ждем.

Петр бросает нетерпеливый взгляд на неподвижную входную дверь. Продолжает:
-Я не знаю, что там. В обычной ситуации нас просто размажет, будто в черной дыре. Но я стабилизирую пространство и дам тебе цель, ребята прикроют тебя от материализующихся всполохов тьмы, а ты ударишь огнем Прометея и рассеешь сам факт существования договоров. Если все пройдет удачно, вы все будете свободны. Не знаю цены этой свободы. Надеюсь, яндекс просто забудет о возможности выкупать души. Может быть, мы и сами перестанем быть в момент подписания.

Петр вздыхает:
-Не знаю. Это риск, мы ударим в один из столпов мироздания. Последствия предугадать невозможно, но я точно знаю, что яндексу будет больно.

Если до этого я слушал с некоторой растерянностью, то последняя фраза меня убедила. Киваю:
-Я в деле.

Петр улыбается:
-Я и не сомневался.

Смотрит на часы. Поджимает губы и пишет новое сообщение. Читает ответ:
-Так, просит еще пятнадцать минут.

Смотрит на меня:
-Может быть, шахматы? Судя по всему, минут тридцать у нас есть. Как съездил?

Я поджимаю губы и неопределенно развожу руками и стараюсь не выдавать бурлящие внутри эмоции. Пусть эта информация дойдет до него немного позднее, к еще одному “Нельзя убивать людей” я пока не готов.

Два часа спустя Света допивает четвертую чашку кофе и задумчиво смотрит в пустоту. Федя пытается болтать с ней, не замечая или делая вид, что не замечает равнодушия в односложных ответах. Полина сидит возле окна и сверлит нетерпеливым взглядом телефон. Арсен расклыдывает пасьянс. Я проигрываю шестую партию. Отчаянная безбашенность, с которой мы готовились штурмовать ад, сменилась напряжением. Мысли о небытии можно отбросить на мгновение безрассудства. Но потом они все равно вернуться и накроют тяжестью безысходности. Похоже, все по-немногу понимают, что хорошего исхода не будет. Яндекс всегда прав, яндекс всегда побеждает. Возможно, есть резервная копия договоров, кнопка перезагрузки или еще какая-то защита. Надеюсь Петр знает, что делает. Я смотрю на его сосредоточенное лицо и делаю шах.

-Ну рано же!,-огорченный женский голос у меня над ухом. Незнакомый, мягкий,-нужно было подготовить ф5 и после взятия он уже не закроется, там будет связка ладьей.

Пока она произносит эти слова, я разглядываю ее. Миниатюрная, с густой копной черных волос, в небрежной косухе и пышной белой юбке с рюшечками. Своими огромными карими глазами она сосредоточенно смотрит на доску. Девушка из тех, про кого можно сказать “от четырнадцати до тридцати пяти”. Петр нехарактерным для себя раздраженным тоном произносит:
-Мы тебя третий час ждем.

Девушка делает небрежный жест, будто отмахивается от назойливой мухи:
-Ну, значит так было надо. Доигрывайте, а я пока подготовлюсь.

Она резко отворачивается и уходит к другому столу, отчего ее белая юбка красиво развивается и становится еще пышнее. Петр тяжело вздыхает и закрывается от шаха конем. Такой защиты я не видел, он должен был закрыться слоном, чтобы сделать связку на ферзя и ладью, я бы взял пешку ферзем и на любой ход пожертвовал коня ради атаки на короля. Там точно можно вернуть ладью, а где-то даже маячит мат. Но теперь жертва теряет смысл, я просто отдаю ладью за слона и теряю инициативу. Меня ждет еще одно поражение. Я встаю:
-Ладно, потом доиграем.

Петр кивает и тоже встает. Остальные ребята собираются вокруг стола, на который странная девушка вытряхивает содержимое небольшого зеленого кожанного рюкзачка. Пудренница, зубная щетка, какие-то фантики, скидочные карты, ручка, монетки рассыпаются на столе. Девушка бормочет:
-Ну где? Ну я же точно брала.

Потом хлопает себя по карманам куртки, восклицает:
-А, вот. Сама переложила, сама забыла.

С этими словами она достает из кармана небольшую застежку с обрывком зеленоватой цепочки. Сгребает все со стола обратно в рюкзак, несколько монеток и ручка падают на землю, но она этого не замечает, вешает приоткрытый рюкзак на спинку стула, садится. Я поднимаю ручку и монетки с пола, протягиваю ей.
-Ой, спасибочки,-она мило улыбается и кладет ручку с монетками в карман куртки. Ручка опасно торчит из кармана, будто вот-вот выпадет снова. Девушка тем временем берет Петра за руку, будто бы надевая браслет ему на запястье защелкивает замочек, обрывок цепочки при этом болтается по столу. Девушка забирает замочек, раскрывает и как бы надевает на руку уже подошедшей Полине. Петр говорит:

-Ребята, присаживаемся вокруг. Позвольте представить нашего проводника…

Девушка прикладывает палец к его губам:
-Не нужно лишних якорей, мы ведь скоро уплываем.

Петр кивает, девушка тем временем надевает невидимый браслет на руки остальных, произносит:
-Так, готово. Мне нужны координаты.

Петр выкладывает на стол листик, исписанный незнакомыми символами. Девушка хмурится:
-Знаешь, если вам нужно мое мнение…

Петр отвечает резко:
-Не нужно.

Девушка будто не замечает тона, она прищурившись и приоткрыв рот смотрит куда-то вверх и вбок. Говорит размеренно и тихо:
-Ну… ладно. Все собрались? Выложите своих спутников перед собой так, чтобы они немного касались вашей кожи.

Ятаган Светы, револьвер Полины, наган Арсена, булова Феди и мой Геннадий с стуком оказываются на столе. Петр не кладет ничего. Девушка смотрит на меня и говорит, будто извиняясь:
-Питомца придется оставить здесь, прости.

Смотрю на кота, разлегшегося на соседнем столике, кот смотрит на меня. Я думаю о том, что, возможно, его никогда уже не увижу. Кот, вероятно, думает о том, что я опять забыл налить ему молока. Нет, мне нужно вернуться. Нельзя пропадать, его не пристроив. Я киваю девушке, она продолжает:

-Теперь давайте возьмемся за руки,-одной рукой я беру грубую, мозолистую ладонь деда Арсена, другой - горячую, будто у нее температура, ладошку безымянной девушки, которая тем временем произносит:
-Мы отправляемся в плаванье к далеким берегам. Там нет тяжести наших тел и мыслей, только…

Резкое пиликанье телефонного звонка рассеивает внезапно нахлынувшую сонливость. Девушка усиленно моргает и непонимающе смотрит вокруг. Хмурится и вырывает ладошку из моей руки, достает телефон из кармана косухи. Ручка и монетки снова сыпятся на пол, когда она отвечает:
-Да, алло. Я же говорила, у меня сеанс. Не знаю, когда. Все, не звони мне пока. Я сама позвоню.

Она сбрасывает вызов, кладет телефон, снова берет меня за руку и сбивчиво продолжает:
-Так, что… нет тяжести тел, мыслей… только… А, да! Только всеобъемлющая бесконечность нашего сознания, способная постичь любые глубины вселен…

Телефон звенит на столе. Девушка вздрагивает и снова отнимает руку, чтобы ответить:
-Уфф… сынок! У меня сеанс!... Ну в холодильнике же… Да, там где и всегда… Нет, справа… Конечно, тебе просто было лень посмотреть. Все, у меня сеанс. Пока.

Она сбрасывает вызов и кладет телефон на стол. Берет меня за руку, глубоко вздыхает под испепеляющим взглядом Петра и перешептываниями Светы и Феди. Произносит после паузы:

-Только бесконечность сознания, способная постичь любые глубины вселенной. Я открываю вам путь, но пройти его вам предстоит самим. Это будет сложная дорога, где единственный маяк - ваша воля. Главное, помните, ничто вас не держит, вы сами и путник, и дорога, и цель. Чтобы вернуться, разорвите браслет. Это можно сделать в любой момент. Главное - не опоздать. Времени там нет, но есть отметки на его отражении здесь. Успейте вернуться до того, как ваше сознание растворится. В добрый путь, странники…

Последнее слово отдается гулким эхом, сопровождаемое нетерпеливой мелодией телефонного звонка.

***

Ад должен быть красным и черным. С реками лавы, бурлящими котлами, мерзко хохочущими чертями, вилами, тыкающими нежные филеи грешников. Ад не может быть пустотой. Но я в пустоте. Я будто бы закрыл глаза и вижу желтые и белые клубы мерцающих точек, какие-то линии, переходящие одна в другую. Вижу, но знаю, что всего этого нет. Это просто какие-то образы, кажущиеся видимыми на закрытых веках. Когда ничего нет, мозг сам додумывает то, что видит. То, что слышит. Я слышу монотонное гудение в ушах. Я не чувствую рук, зато ощущаю зуд на лопатке. Хочется почесаться. Пытаюсь как-то подвигать отсутствующими лопатками, зуд только усиливается, переходя из физического ощущения во внутреннюю тревогу. Мне страшно, что я застыл в этом состоянии навсегда. А может быть, это была ловушка? Яндекс прислал эту странную женщину, чтобы навсегда запереть нас в каких-то закоулках ада. Может быть, в соседнем помещении с нашими развешанными стройными рядами душами. Ужас наполняет меня, я чувствую его черные щупальца, обволакивающие и мерзкие. Клубящиеся точки и линии отдаляются, я падаю куда-то, куда невозможно упасть. Ищу браслет на запястье, но запястий нет. Обманула! Все вокруг обман, ничему нельзя верить! Память взрывается фонтаном образов, сменяющих друг друга. Каждый мой обман режет меня острым лезвием по отдельности и одновременно со всеми остальными. Как обманывал отца, чтобы сбежать на берег реки. Как обманывал любимую, чтобы она не беспокоилась. Даже как я обманывал грешников, чтобы добраться до их душ. Я будто становлюсь на место всех обманутых мной и вся их боль от осознания моей лжи взрывается во мне ярким феерверком непонимания, злости, отчаяния. Пространство вокруг уплотняется, среди бесконечного ужаса я чувствую давящий пресс материи, который вот-вот раздавит меня. Да оно и к лучшему, ведь неистовую боль тысяч расщепленных сознаний невозможно выносить. Скоро все кончится!

Чувствую легкое поглаживание где-то внутри, среди густых наслоений обмана слышу тихое “...единственный маяк - ваша воля. Ничто вас не держит, вы сами и путник, и дорога, и цель”

Хочу уйти отсюда! Хочу встретиться со своими! Хочу оказаться там, где хранятся договора!

Неистовый вихрь чужих эмоций и чувств накрывает второй волной. Материя прорастает в меня, я постепенно каменею, будто какая-то археологическая древность. Мне больше ничего не нужно, только прекратить эту неистовую бурю эмоций. Смотрю напоследок в суровые глаза моей единственной любви. Я не смог, прости. Смотрю напоследок в восторженные глаза Анфисы. Фейерверк злобы и гнева взрывается внутри. Я хочу сделать яндексу больно! Каменные объятия превращаются в желе, меня швыряет куда-то вверх и вбок, гнев и ярость всех, кого я когда-то разозлил, густым водопадом смывает ложь, заполнявшую меня только что до краев. Моя злоба относительно яндекса растворяется среди бесконечности гнева в мой адрес. Похоже, разозлил я гораздо больше людей, чем обманул. И не только людей. Среди вихря разрывающей меня на части ярости я чувствую святой луч гнева убитого мною ангела. Кажется, он должен испепелить меня. Но я хватаюсь за него, как за спасательный круг и рвусь куда-то вверх. Мерцающие точки сливаются в единое белое мерцание, я стремительно возношусь куда-то к свету. Не туда! Бросаюсь внутрь луча, где гнев ангела густо перемешан с растерянностью от обмана. Растворяюсь в ней, белые клубы снова темнеют, скольжу по лучу и выплевываю себя к точке, с которой начал. Обматываюсь лучом, будто бинтами, хватаю его край, продавливаю окружающую черноту. Вываливаюсь на твердые камни, радуясь боли от падения. По крайней мере теперь у меня есть тело.

Оглядываюсь. До самого горизонта тянутся фиолетово-красные скалы, над нами пустота без цвета или расстояния, будто слепое пятно - глаза просто не могут воспринять информацию о том, что сверху. Мы на широком плато, усыпанном фиолетовыми булыжниками. Пространство наполнено какой-то серебристой взвесью, клубящейся забавными узорами под мягкими дуновениями теплого ветра. Арсен, сидя, трет виски и оглядывается, Света стоит на коленях и держит за руку Полину, которая бьется на земле будто в эпилептическом припадке. Посиневший Федя стоит рядом с ними обхватив плечи, будто ему очень холодно. У всех на запястьях изумрудно сияют браслеты из какого-то непонятного сплава. Петр одобрительно кивает мне и сурово оглядывает всех нас:
-Получилось. Нужно торопиться. Света, пойдем, ей не помочь

Света оглядывается задумчиво:
-Да, не помочь… Почему здесь?

Петр пожимает плечами:
-Так надо.

Света задумчиво поигрывает ятаганом. В своем кожаном наряде она похожа на женщину-кошку из провалившегося когда-то блокбастера. Особенно похожа своим кошачьим взглядом. Презрительно-негодующим. Через секунду она говорит решительно:
-А мне не надо,-резким движением разрывает браслет и опадает на землю серым пеплом.

Петр поджимает губы, но никак это не комментирует, вместо этого обращается ко мне:
-Нужно двигаться. Похоже, нас ненадолго стабилизировало, чтобы размазать физически.
-Как это?
-Да не знаю! Говорил же, не знаю. Все, что я читал и слышал, слишком противоречиво. Здесь нет времени, но оно есть. Нет материи, но она есть. Нет телесной оболочки, но она есть. Тамплиеры писали, что только вера способна проложить путь через круги ада. И они же писали, что из ада не возвращаются. А они штурмовали преисподнюю минимум трижды. В тридцатых здесь потерялись несколько экспедиций академии наук, они заходили через безверие. Я читал методички и архивы, метод рабочий, но психически непосильный для людей. Ученые прожгли проход и задокументировали увиденное. Все как на картинах средневековых художников - реки лавы, уродливые твари, пылающее небо. Они хорошо начали и даже создали плацдарм, но потом их все-таки смяло. Оба способа используют силу, на которую ад отвечает удвоенной силой. Мы же идем через принятие. Проводник принимает единство добра и зла, его взаимность и созависимость, отказывается от оценок, соглашается с правом на любое действие или бездействие. И мы скользим, укрытые его безусловным согласием. Так раньше не ходили в ад, этим способом ныряют в себя. Но ад внутри и снаружи по сути одно, так что должно было сработать. И, как видишь, сработало.
-Ничего себе, укрытые. Я еле выбрался.
-Это путь, без проводника ты бы не зашел и не вышел.
-А почему ты сразу не сказал? Может, было бы легче?
-Было бы стократ сложнее, это тоже описано в методичках. Ты бы услышал это мозгами, и привязывался к рациональному. А здесь территория греха, то есть изначально эмоциональной и чувственной категории. Мы вообще не должны физически существовать здесь, слишком глубоко. Это или проводник нас стабилизирует, чтобы дать передышку, или сам ад, чтобы уничтожить. Давай верить, что первое. Но я все-таки боюсь, что второе.

Отвечаю с усмешкой:
-Давайте согласимся на оба варианта.

Петр одобрительно кивает:
-А ты быстро схватываешь. Да.

Арсен и Федя давно оставили вздрагивающую на земле Полину и внимательно слушают наш диалог. Федя задумчиво трет сияющий браслет:
-А мы правда уничтожим договора?

Петр кивает:
-Правда. Нас должно было стабилизировать перед архивом. Не знаю, как это будет выглядеть. Здесь нет ничего материального, это тоже концепт. Как и огонь Прометея.

Он вздыхает:
-Вообще все концепт, что здесь, что на земле. Просто там воля господа сохраняет его в материальной форме, ее отблески дают материю у входа в преисподнию на какую-то глубину, а сюда его свет уже не проникает.

Федя еще некоторое время трет браслет, затем все-таки отпускает его:
-Что дальше?

Петр делает жест головой в сторону далеких скал:
-Идти. Это путь, значит нужно идти.
-А Полина?-я смотрю на вздрагивающую, бледную девушку.
-Догонит нас, когда выйдет.
-А если не выйдет?
-Значит не выйдет. Мне очень жаль ее, но мы все знали, на что идем,-Петр смотрит своим фирменным сочувствующе-добрым взглядом, но я чувствую, что ему на самом деле плевать. Где он настоящий? Где заканчивается маска куратора?

Арсен прищуривается и задает вопрос:
-Может порвать ее браслет?

Петр отрицательно качает головой:
-Она может выйти только сама, нам его порвать не под силу.
-Тогда давай я понесу?

Петр колеблется, но после раздумий все-таки кивает. Арсен с кряхтением берет Полину на руки.

Я вздыхаю:
-Ладно, идем

Мы здесь в своей земной форме. И даже наше оружие с нами. Геннадий удобно лежит в руке. Молчит. Федя поигрывает свое булавой, внимательно оглядываясь. Петр идет вперед бодрой для старика походкой. Арсен с Полиной на руках немного отстает. Молчаливые скалы нависают над нами. Серебристая взвесь плавно расплывается, будто мы идем сквозь воду, наполненную блестящим песком. Ад внутри - это то же самое, что ад снаружи. Нужно запомнить, это как будто бы ключ к чему-то важному. У меня уже было такое ощущение, но я никак не могу вспомнить, когда. Я иду, оглядывая спокойный пейзаж вокруг. Фиолетовые на первый взгляд скалы оказываются покрытыми прожилками черного и какими-то невысокими темными растениями. Под ногами фиолетовое покрыто серебристой пылью и черным песком. Здесь всего три цвета, которые сливаются в причудливые сочетания. И небо давит своей неразличимостью. Я все пытаюсь понять его цвет, но только зря щурю глаза, пока они не начинают болеть и слезиться.

Мы все идем среди унылых одинаковых камней по ровному плато, не различая пройденного расстояния. Я понимаю, что не чувствую усталости. Даже самые простые движения обычно отзываются хоть каким-то напряжением. А здесь я просто плыву вперед, легко переставляя ноги, не ощущая веса тела. Оглядываюсь. Арсен тоже идет легко, несмотря на свою ношу. Полина уже не трясется, теперь она периодически вздрагивает, будто ей снится дурной сон. Петр останавливается, мы быстро его догоняем. Он сосредоточенно о чем-то думает, рассуждая вслух:
-Если бы мы были в голивудском боевике, я бы сказал, что здесь тихо. Слишком тихо.

Мы тревожно оглядываемся. Вокруг действительно неправдоподобно тихо. Как будто нас заманивают в ловушку. Ждут, чтобы мы расслабились. Убаюкивают монотонностью и отсутствием красок. Стоит нам отвлечься и земля разверзнется, а из трещин полезут какие-нибудь гады. Я буквально вижу это будущее. Чувствую, как дрожит земля подо мной от топота несметных полчищ адских тварей, спешащих нас разорвать.
-Эй, Игорь,-Федя трогает меня за руку, я взрагиваю и осматриваюсь. Та же тишина, никакого топота, никаких трещин,-все нормально? У тебя глаза подкатываются, как будто засыпаешь.
-Нормально, нормально,- я трясу головой и окончательно прихожу в себя

Петр смотрит на меня, потом куда-то вбок, будто прислушивается к себе. Произносит задумчиво:
-Нет, не подсознание. Какой-то внешний фактор.

Смотрит на всхлипывающую Полину на руках Арсена:
-Давай все-таки попробуем ее оставить. Мне кажется, она нас держит.

Арсен хмурится:
-Но она же может прийти в себя
-Вряд ли,-возражает Петр,-она уже не пытается.
-И что с ней будет?

Петр пожимает плечами и с привычным участливым выражением лица заботливо произносит:
-Отсюда не возвращаются.

Отворачивается и идет вперед. Федя колеблется, манерно прижимает руки к груди, мнет их и мнется сам, затем все-таки с виноватым видом уходит. Мы с Арсеном смотрим друг другу в глаза. Морщины изрезали его лицо глубокими бороздами, среди них почти незаметны старые шрамы. В гражданскую его родной аул переходил из рук в руки от красных к белым и обратно несколько раз и совсем обезлюдел. У Арсена было трое сыновей, одного расстреляли белые, другого красные, третий ушел к шариатистам и погиб в каком-то забытом сражении за ненужный рубеж. Сам он был уже тогда стариком, увел в горы семью, в которой остались женщины да дети, и несколько лет жил грабежом, чтобы хоть как-то их прокормить. Он часто делится подробностями своей непростой жизни за игрой в нарды, но на этом моменте обычно замолкает и уходит в себя. Наверно, тогда и случилось что-то, заставившее его продать душу. Да, его лицо похоже на сморщенную губку, он слегка сгорблен и абсолютно сед. Но в его выцветших глазах все еще горит пламя молодого джигита, готового отдать жизнь ради семьи. А может быть, даже больше. Этим его взгляд так отличается от умудренного опытом и снисходительной мудростью взгляда Петра.
-Ладно, иди,-Арсен отводит глаза и укладывает Полину на землю,- без тебя им никак, а я что-то устал. Отдохну немного и догоню.

Я стою в нерешительности, Арсен смотрит в сторону и, поигрывая своим наганом Юрием, мягко подгоняет меня:
-Иди, иди, родной. Все хорошо.

Я повинуюсь. Петр и Федя уже далеко, но я легко их догоняю, а Арсен и Полина как-то очень быстро остаются позади.
-Такое чувство, что мы спокойно могли идти вдвоем,-немного нервно говорю я в спину Петру.
-Не могли,-спокойно отвечает он,-такой путь нельзя пройти без потерь.

Федя недоверчиво смотрит на него и нервно теребит зеленый браслет:
-И кого мы потеряем следующим?

Петр молча пожимает плечами, даже не пытаясь его успокоить. Я хочу его отвлечь, хотя мы оба все понимаем:
-Я вышел последним. Долго вы меня ждали?

Федя как будто и сам рад отвлечься от невеселых мыслей. Он отпускает браслет и отвечает:
-Ну… какое-то время. Мы втроем вышли как будто одновременно. Или с какой-то незаметной разницей. Петр уже нас ждал, чтобы похвалить. Вы с Полиной тоже уже были там, бились в конвульсиях. Мы сначала пытались вас разбудить, гладили и звали, потом просто ждали. Болтали. Ну а потом ты открыл глаза.
-О чем болтали?
-Понятно о чем, что у кого было. Как кто шел.
-И как?
-Да примерно одинаково. Мне, например, сначала было очень плохо, так плохо, что хотелось исчезнуть. Как когда просрочил платеж, но только это уже не исправить. Долго. Так долго, что я начал уже забывать себя. А потом меня кто-то обнял. Как мама. И я услышал, что я ни в чем не виноват. Что все, что было - только опыт, хороший или плохой. Что все было именно так, как должно было быть, и не могло быть иначе. Звучит по-идиотски, знаю. Но там это говорилось не словами, там я весь наполнился этим ощущением… Не знаю… безнадежности, что ли. Но такой, радостной безнадежности. Спокойной. А потом вышел.

Я тру виски. Очень странный рассказ.
-И что, у всех было так же?
-Ну примерно. Сначала плохо, потом ласковое прикосновение и спокойно. А у тебя что, не так?

Я думаю, рассказывать ли подробности, но мне не дает ответить Петр. Он указывает вверх:
-Смотрите!

Небо невидимого цвета идет вполне видимыми трещинами. Глубокие борозды проходят по куполу буквально в сотне метров над нами, от них плетутся узорами бороздки поменьше и через секунду небо осыпается на нас осколками. Петр рисует зонтик, над нами возникает прозрачная полусфера, по которой бьют опадающие куски фальшивого неба. А за ним - красные клубящиеся всполохи оранжевого-красного пламени. Так давно ожидаемое нами огненное небо ада.

От рисунка Петра остается красный след в пространстве перед ним, который медленно перемешивается с серебристой взвесью и оседает на землю. Петр смотрит на свою руку. Рисует незнакомый символ в форме рваного овала и вокруг нас широким кольцом поднимается ледяной частокол. Рисунок так же ненадолго остается в пространстве, а затем опадает серебряно-красным блеском. Петр произносит озадаченно:
-Не списывают. Парни, у меня не списываются души. Попробуйте сами.

Я отвечаю:
-У меня и телефона-то нет, проверить. Оставил на столе.

Федя согласно кивает:
-И я.

Петр кивает:
-Ладно, не важно. Рисуйте, что хотите. Если спишут, я все компенсирую.

А в образовавшийся провал над нами в это время с оглушающим шипением влетают крылатые змеи. Это не драконы, а именно длинные змеи с раздвоенными жалами, огромными клыками и покрытыми темными перьями широкими крыльями. Петр рисует узор и мощный зеленовато-оранжевый вихрь взмывает им навстречу. Шипение сменяется визгами боли, когда идущая вверх волна касается чешуйчатых тел. Мясо слезает с костей и испаряется серыми волнами, сыпятся белые скелеты причудливых уродцев и разваливаются при столкновении с защитной полусферой над нами. Как только волна уходит в огненное небо провал заполняется еще большим количеством крылатых змей. Их так много, что они с трудом протискиваются через образовавшуюся дыру. Купол непередаваемого цвета трещит и рушится под напором несметного полчища. Петр рисует еще одну волну, визги боли заполняют все пространство вокруг, скелеты и кости сыпятся сверху непрерывным дождем. Купол над нами продолжает осыпаться, в отверстие врывается новая волна крылатых змей, а среди них я замечаю новых существ - козлоподобных уродцев с перепончатыми крыльями и трезубцами в лапах. Петр отправляет вверх третью волну, в ответ на которую эти существа бросают трезубцы в нас, прежде чем испариться в оранжево-зеленом тумане. Трезубцы легко прошивают защитную полусферу и врезаются в землю вокруг нас. Пока мимо, но это только пока. Мы с Федей растерянно смотрим вверх, пока Петр воюет с ордами адских тварей. Нужно вспомнить какие-то рисунки. Я закрываю глаза, представляю экран смартфона. Память на удивление ясна. Я мысленно листаю экран туда, где были самые дорогие иконки. Ничего из этого я никогда не использовал, только иногда по вечерам любовался аккуратными изгибами линий и представлял себя кем-то из руководства. Вроде того дядьки в футболке и шортах на старом заводе, которой без труда ломал законы мироздания. Но я помню только иконки с рисунками, я никогда не читал описаний. Да и названия мало о чем говорят. Мы пользуемся банальными огненными шарами, ледяными стрелами, сгустками кислоты и прочей дешевой дребеденью. Что-то серьезнее, вроде искривления пространства или управления временем, удается потрогать считанные разы. А это даже не середина списка. В конце даже по названиям невозможно понять, как действует тот или иной рисунок. Что, черт возьми, должна делать “энтропия валентности”? А “антихроновый сдвиг”? Лучше с этим не баловаться, а то еще расщеплю нас всех на мельчайшие частицы. И я рисую знакомый мне по рассказам коллег дорогущий спектральный барьер.

Пылающее небо над нами окрашивается веселенькими цветами радуги. И фиолетовые скалы становятся радужными. Это нас накрыл огромный куб, состоящий из широких полос каждого из 7 цветов. Я раскрываю ладонь, как будто увеличиваю картинку на телефоне, и куб послушно увеличивается вслед за моим движением до самой границы осыпающегося купола. Крылатые козлики и змеи, сталкиваясь с расширяющимся кубом, окрашиваются в цвет встреченной полосы. И безжизненно падают вниз. Куб меняет свойства материи, чтобы она отражала соответствующий цвет, и жизненные механизмы перестают работать. Желтую кровь не гонит по венам желтое сердце, зеленые нейроны не генерируют заряд. Цветные тушки бьются о защитную полусферу Петра и осыпаются на горы костей первых волн тварей. Петр одобрительно кивает мне, я гордо киваю в ответ, Федя наконец подключается к битве. Его фантазии и памяти пока хватает только на заряды молнии, прошивающей нападающих яркими серебристыми вспышками. Неистовый визг влетающих и тут же лишающихся жизни тварей стихает, а на смену ему приходит грохот бьющихся друг о друга скал. Земля вокруг дрожит, фиолетовые скалы ходят ходуном и, осыпаясь, медленно уходят вниз. Где-то там остались Арсен с Полиной. Плато, по которому мы шли, скрылось за невысокой грядой, которая теперь тоже размякает и сыпется фиолетово-черным камнепадом.

Петр рисует какой-то незнакомый круг и ведет рукой вокруг себя. Там, куда он указывает пальцем, земля взрывается каменным фонтаном, под которым шипит и плавится раскаленный металл. Широкое кольцо плотно стягивает землю в нескольких метрах вокруг нас, а за ними скалы разрушаются с удвоенной скоростью уже навстречу друг другу. Все вокруг с грохотом валится и мы втроем оказываеся на узком круге земли в радужном кубе. Над нами пылает разноцветное небо и несметные полчища радужных тварей летят к нам со всех сторон. Наш жалкий обрубок скалы стоит на тонкой ножке в океане из лавы, которая так же нелепо разноцветна. А из лавы к нам уже лезут какие-то клыкастые кабаны с шипастыми пятипалыми конечностям, ловко цепляясь за скалу и нетерпеливо оттряхивающие налипшие капли огня.

Петр рисует одновременно обеими руками, я никогда не видел такой техники. Световой поток бьет в гущу крылатых тварей, следом их окатывает волной какого-то серого вещества. Но их становится все больше, скоро уже само небо не будет видно за их копошащимися тушами. Спектральный куб начинает мерцать, даже столь мощная защита не может справится с таким количеством безрассудно ныряющих тварей.

Петр кричит сквозь визги уродов и рокот бушующей лавы:
-Мы не удержим, нужно уйти глубже. Не пойму, почему мы вернулись в начало.

Я рисую ускорение времени, чтобы спокойно подумать, но узор опадает красным песком без всякого эффекта. Времени же здесь нет. Но материи тоже нет, однако другие рисунки работают. Видимо, время уже максимально ускорено или течет по другим законам.

Петр закрывает глаза и глубоко вдыхает. Ага, самое время для медитации! Среди рокота лавы и визгов тварей он абсолютно спокоен. Его силуэт излучает едва видимое бордовое мерцание, дрожит и слегка расплывается. Через несколько мгновений он слегка окрашивается в цвета радуги. Нет! Это радужный куб проглядывает сквозь прозрачность силуэта куратора. Он быстро теряет четкость и уже почти пропадает, когда кто-то будто бы наводит резкость и резко вернувший очертания Петр со стоном падает на колени. Радужный куб совсем побледнел, защитная полусфера пошла небольшими трещинами, туши погибающих монстров плотным потоком сыпятся в лаву, сотни рукастых кабанов застыли перед теряющим свои свойства кубом и ждут возможности ринуться дальше вверх.

Я рисую новый куб, показавший такую хорошую эффективность. Узор возникает и тут же рассеивается, куб получается кривым и бледным. Я вывожу его чуть меньше предыдущего, но долго он не протянет. Серебристая взвесь вокруг, так густо клубящаяся раньше, совсем рассеялась, лишь редкие песчинки кружатся в горячем воздухе. Действительно, нужно уходить. Я следую примеру Петра, закрываю глаза и пытаюсь освободиться от окружающего. Все идет, как идет. Иначе и быть не могло. Нам суждено дойти до архива и уничтожить его, никаким демонам не суждено нам помешать! Я вернусь туда, где меня ненавидят за обман и пойду в другую сторону. Моя голова тяжелеет, я отбрасываю тело и растворяюсь в чужом восприятии. Судорога проходит по телу, ноги тяжелы, будто весят несколько тонн. Я падаю на фиолетовый камень, не в силах пошевелиться. Рядом полулежит Петр. Федя бьет своими молниями в разные стороны, выжигая остатки так безрассудно потраченной нами энергии, его заряд из плотных сияющих разрядов постепенно превращается в хлипкие всполохи, уже не разящие тварей десятками, а бьющие по одной. Скоро они смогут разве что слабо пощекотать. Петр шепчет:
-Пора, Игорь. Бей. Не вышло, как мы хотели. Но хоть кого-то пожжем.

Радужный куб совсем поблек и вот уже первая крылатая змея прорвалась сквозь него, слегка окрасившись оранжевым, но выжив. И будто по сигналу послышался восторженный визг кабанов, бросившихся вверх сквозь потерявшую свои свойства защиту.

Я поднимаю руку, собираясь рисовать наклоненный крест. Нужно слушать умных людей. Нужно хоть что-то сделать правильно. Рисую первую линию и закрываю глаза, чтобы не видеть, как бездарно будет потрачен дар Прометея. Ничто уже не важно, ничего уже не изменить. Среди всполохов красного на закрытых веках вижу слабое сияние гнева ангела, все еще обволакивающее меня. Последним порывом расправляю его обратно в луч, одним концом обматываю силуэты друзей, другой швыряю вниз и скольжу по лучу как можно дальше, расплываюсь по его плоскости, размазываюсь, становясь не толще микрона. Нет, неизмеримо тоньше. Мы тремя зелеными точками расплываемся по широкому холсту. Я не вижу, я чувствую изображенную на нем средневековую картину: под зеленой травой глубоко в толщу земли уходит воронка, состоящая из сужающихся колец. Каждое кольцо символизирует круг ада, первые кольца так широки, что практически заходят за края картины, нижние же совсем узкие. Последний круг ведет к изображению дьявола в голубом полукруге. На каждом из кругов грешники мучаются по-своему. Художник в деталях изобразил их страдания: сжигаемыми ярким пламенем, вязнущиими в непролазных болотах, поглощаемыми растениями, тонущими в бурлящей крови. Мы застыли зеленым пятном на плоскости холста. Шесть зелёных мазков масляной краски беспощадным вандалом вспороли картину от края и встретились на девятом кругу. Одна закончилась там размазанной кляксой, четыре неуверенными дугами ушли к первому кругу, а одна зигзагом прошла по пятому, там стала бледнее и слилась с остальными на первом кругу. Здесь разбрызгана еще одна клякса, а одна линия, оставив на древней ткани глубокий рваный след, ушла обратно за пределы холста. Оставшиеся три линии слились в одну и стали широким следом от маркера-выделителя, не смазывающего картину, а слегка окрашивающего ее светло зеленым. Я одновременно могу и чувствовать изображенное и вести бледный след туда, куда захочу. Я внимательно ощупываю картину в поисках нужного. Хочется рвануть вниз к синему полукругу и порвать его в клочья, но я боюсь, что для этого даже мое оружие слишком слабо. Где-то на холсте должен быть тайник с договорами. Какой-то шкаф, какая-то гора свитков. Какой-то символ.

Мягкая, но настойчивая сила берет луч и ведет его в сторону от воронки кругов, туда, где на желтом холсте притаилось потемневшее пятно. Будто кто-то пролил чай и не захотел вытереть. Линию доводят до этого пятна и вдавливают жирной точкой. Холст рвется с хрустом и мы вываливаемся на желтый песок.

Продолжение

Включаю на кофемашине капучино, кот замолкает и немного тревожно смотрит на льющуюся коричневую жижу, но через несколько секунд соглашается с тем, что воды тут нет, и продолжает с мурчанием лакать молоко.

С чашкой дымящегося кофе сажусь перед Петром Александровичем и с важным видом неторопливо отпиваю. Горячо! Делаю “тпфлю” губами, кофе пузырится и несколько капель летит на стол и на экран смартфона моего, как выяснилось, куратора. Петр поднимает глаза, некоторое время разглядывает меня, потом показательно медленно вытирает экран салфеткой и продолжает смотреть свой видосик. Трубка лежит на столе, так что я тоже вижу экран. Там какая-то подборка с котиками, которая, конечно же, важнее, чем то, что я ему собираюсь сказать. Так мы и сидим. Я в задумчивости потягиваю кофе, больше не пытаясь пыжиться. Он со всей возможной увлеченностью наблюдает за тем, как очередной пушистый не рассчитал траекторию, поскользнулся и исчез за кроватью. Это так смешно, что я непроизвольно хмыкаю. Петр Александрович суров и сосредоточен.

-Что смотрите?- невинно интересуюсь я.
-Ты же сам видишь,-немного раздраженно отвечает он.
-Я вижу котиков. А вы?
-И я.
-Смешные.
-Угу.

Еще один котейка, вздыбив шерсть, на задних лапах уходит за пределы видимости. Я снова хмыкаю, Петр по-прежнему сосредоточен.
-Уберите морок. Или там что-то секретное?

Петр шумно выдыхает, показывая, насколько ангельское у него терпение:

-Не секретное. Личное.

Морок он, конечно, не убирает. На экране по-прежнему резвятся пушистые. Решаю начать издалека:
-Я ведь знаю, что вы наш куратор. Можете не скрываться.

Петр Алексеевич заметно вздрагивает, выключает экран и беспокойно оглядывается по сторонам. Убедившись, что в баре по-прежнему только мы, ласково произносит:
-Игорь, ты тупой.

Не такой реакции я ожидал. Петр Александрович, похоже, взбешен. Хотя по нему и не скажешь, выражение на лице по-прежнему доброжелательно-сочувствующее. Только во взгляде сталь. Немного опешив жду продолжения.
-Не понимаешь? Это потому что ты тупой, Игорь.

Еще одна пауза. Потом вздох, взгляд теплеет:
-Ладно, объясняю для тупых. Ты узнал что-то, что тебе знать не положено. Пришел к тому, про кого это узнал, и вывалил ему эту информацию. В его штаб-квартире. Предварительно попросив снять морок.

Начинаю понимать, но все-таки не до конца.
-Начинаешь понимать, но все-таки не до конца? Это потому что ты тупой, Игорь. Будь ты немного умнее, я бы решил, что ты предатель или ведешь двойную игру. Но ты не предатель, Игорь. Ты тупой.

Он вздыхает:
-Ну ладно, ты за два века так и не разобрался, как тут что работает. Но неужели ты не смотрел ни одного фильма про шпионов? Здесь же все слушается, смотрится, нюхается. Или ты думаешь, что меня поставили куратором и забыли? Что меня самого никто не курирует? Ты вообще понимаешь, как функционируют крупные корпорации?

Делают неопределенный жест рукой.
-Ну да, неудивительно. Столько лет рубить бошки - любой отупеет. А вот я умный и морок не снял. Поэтому ты не видишь мой экран, а они не слышат нас. Нет, слышат, конечно, но немного иначе. Захотят - услышат. Но пока я не вызываю подозрений - не хотят. Ладно, пойдем прогуляемся.

Я встаю из-за стола, но он жестом останавливает меня. Я снова сажусь и вопросительно смотрю в два черных колодца вместо его глаз.
-Только не…-успеваю сказать я, проваливаясь в эти бездонные пропасти, которые вдруг становятся одной. Барахтаюсь в знакомой пустоте и плюхаюсь на жесткое. Вокруг шипит. Шарю руками в темноте, готовый в любой момент отскочить или кувыркнуться. Передо мной что-то твердое и гладкое, подо мной тоже.

-Да открой ты глаза!,-голос Петра Александровича молод и раздражен.

Открываю. Лазурь вокруг захватывает дух. Лазурное небо встречается с лазурным морем и больше ничего перед нами. То, что я принял за шипение - это шум волн, разбивающихся о скалы внизу.

Мы сидим на балконе, Петр в золотом нагруднике и белой тунике в плетеном кресле, я на каменном полу, рядом с таким же креслом. Между нами круглый дубовый стол. Перил нет, наш балкон - это просто плита, торчащая из стены античного особняка и ничем не ограниченная. Удивительная идея, когда-нибудь я буду богат и воплощу что-то такое в реальном мире!

Забираюсь на стул. Снизу не было видно, а теперь я с удивлением обнаруживаю на столе вино, виноград, сыры, мед.
-Вы с прошлого раза неплохо прокачали умение моделировать сложные конструкции.

Петр Александрович теперь молодой привлекательный мужчина с аккуратно завитыми в хвост за спиной белыми волосами. Невольно любуюсь его волевыми чертами и суровым взглядом вдаль.
-Вам шрама на лбу и щеке не хватает.

Петр Александрович переводит на меня строгий взгляд, от которого по телу идут мурашки, и твердо произносит:
-Этому миру не нужен герой. Ему нужен профессионал.

Задумываюсь над этими глубокими и в то же время простыми словами, а мой собеседник снова переводит взгляд на море:
-Игорь, ты безнадежен. Если бы я сказал “Ламберт, Ламберт…”, до тебя бы сразу дошло. А как что-то глубже, так все, ступор…

Вспоминаю источник фразы и хмыкаю. Он опять меня переиграл и уничтожил. Петр произносит:
-Это место я создаю уже очень давно. Мне здесь хорошо, когда снаружи снег или слякоть. Оно похоже на дом.

Беру бокал и делаю глоток кислого и жидкого вина. Морщусь и отставляю бокал подальше. Видимо, эта отвратительная жижа тоже напоминает ему о доме. Произношу, безуспешно пытаясь скрыть обиду:
-Я не тупой.

Петр кивает:
-Пусть так. Деревенских дурачков часто называют простыми. Ты не тупой, ты простой. Наивный, бесхитростный, доверчивый.

-Не надо цитировать словарь Ожегова. Я, между прочим, узнал много такого, чего вы не то что за двести лет, за тысячу не узнаете. Или сколько вам там?

Мой собеседник иронично ухмыляется:
-Ну давай, удиви меня.

Я, будто ученик перед учителем, начинаю сбивчиво пересказывать события последних дней, стесняясь и немного запинаясь от волнения. Ну да, он и есть мой первый настоящий учитель и навсегда им останется, так что неудивительно. Петр больше не ухмыляется, слушает внимательно и периодически кивает. На моменте с битвой падших на заводе перебивает меня тихой фразой:
-Может поэтому и алгоритмы глючат? У них там какая-то настолько дикая мясорубка с переделом власти, что добивает даже сюда. Продолжай, Игорь, я слушаю.

И я продолжаю. Наверно, я что-то мог бы выторговать у него за этот рассказ. Но даже не додумался ни до чего подобного. Он слишком свой, чтобы заниматься подобными фокусами. Мой рассказ про Прометея и его знак не вызывает у моего собеседника особенных эмоций или он их умело скрывает. А вот когда я начинаю рассказ про свой долгий путь к райской кузне Петр немного бледнеет. Через какое-то время его лицо прорезают морщины, а окружающее пространство начинает слегка колыхаться, будто я его вижу сквозь трепетание перегретого воздуха над раскаленным асфальтом. На моменте встречи с настоящим Геннадием мы уже не на балконе без перил среди бесконечной морской и небесной глади, мы среди сине-белой пустоты сидим на бесформенных кусках какой-то мягкой субстанции, стол между нами оплыл и потерял фактуру, еда и вино стали картинками, одинаково плоскими, с какой стороны ни взгляни.

Рассказав все, я замолкаю. Петр тоже молчит, его лицо - неподвижный восковой слепок старика, который застыл за миг до того, как закричал от невыносимой боли. Темнота наползает с краев и поглощает нас.

-...не в голову,-заканчиваю я фразу, глядя в полные страдания глаза Петра Александровича. Он шепотом повторяет одно и то же:
-Не верю. Не верю. Не верю.

Кладу свою руку поверх его. Он вздрагивает и будто бы просыпается:
-Не верю, Игорь. Это же метафора. Это же просто метафора!

Последнее слово он уже не шепчет, а выкрикивает. Кот тревожно смотрит на него и возвращается к своему молоку. Я пожимаю плечами:
-Получается, нет. Праведники - это живые души, отказавшиеся от тела ради служения богу.

Петр медленно произносит:
-Души детей…

Киваю. Он неуверенно встает и нетвердой походкой идет к запасному выходу. Следую за ним. Пытаюсь поддержать под локоть, но он отдергивает руку. Открывает дверь и в помещение врывается влажная прохлада. Петр, кажется, не замечает этого и выходит наружу. Следую за ним на задний двор, здесь под небольшим навесом стоит здоровенный Рендж Ровер, похоже, последней модели. Хотя я в них не разбираюсь. Фары загораются два раза, Петр садится на заднее пассажирское сиденье и по-стариковски ворчливо прикрикивает:
–Не тормози, садись за руль.

Я сажусь. Этот корабль на колесах будто бы делает меня выше. Дверь заднего выхода из бара тяжело приоткрывается на несколько сантиметров, сквозь нее с осуждающим мрявом протискивается кот и недовольно семенит в сторону автомобиля. Кричу ему:
-Не тормози, садись рядом!

Кот и не думает ускоряться, неторопливо и грациозно запрыгивает мне на колени, топчет грязными лапами джинсы, устраивается на переднем сиденье и скатывается в мокрый клубок. Жму кнопку старта, мотор утробно мурчит. Между прочим, намного нежнее, чем это когда-либо делал кот. Восхищаюсь:
-Вот это у вас аппарат!

Слышу сзади:
-Купи себе такой же. Никогда не понимал твоих игр в бомжа.
-Ну нет, слишком заметно.
-А болтающийся бампер, громыхающий об асфальт на всю округу- не заметно?
-Да я починю!

Петр хмыкает и протягивает мне телефон, там уже вбит адрес в навигатор. Только приложение почему-то не яндекс, а какой-то безликий ноунейм:
-Ого! Шифруемся?

Петр вздыхает:
-Поехали уже. И не трогай меня, нужно подумать.

Жму на газ, машина прыгает вперед, как гепард. Жму тормоз, застываем на месте. Кот и Петр сначала вжимаются в сиденья и тут же один соскальзывает под бардачок, другой бьется лбом о спинку переднего сиденья. Возмущение обоих сливается в одно нечленароздельное ворчание.
-Простите. С непривычки.

Две пары одинаково недовольных и презрительных глаз смотрят на меня. Трогаюсь мягче, выруливаю из-под арки на проезжую часть и не торопясь еду по навигатору. Кот возвращается на сиденье, зевает и дремлет. Петр Александрович выстукивает ногой беспокойный ритм и тревожно смотрит в окно.

На этом чуде техники ехать не в пример приятнее. Машина откликается на любую команду с удивительной проворностью. Мелкие седаны вокруг кажутся плебсом, растекающимся перед процессией императора. Я даже приосаниваюсь и поглядываю вокруг со смесью высокомерия и презрения, почти так же, как мой мокрый котяра обычно смотрит на меня. А что, положение обязывает!

Едем около получаса через морось хмурого города к Ржевскому лесопарку. Я наслаждаюсь автомобилем и новым статусом, Петр неподвижно смотрит в окно, кот делает вид, что спит. На Рябовском шоссе навигатор показывает поворот, я съезжаю вбок и еду по грунтовке прямо через лесопарк:
-Ого, не знал, что здесь можно проехать.

Петр осоловело смотрит на меня, будто не понимает. Потом его взгляд приобретает осмысленное выражение, он коротко произносит:
-Тут и нельзя,-и возвращается к своим мыслям.

Мы переезжаем железнодорожное полотно и через некоторое время останавливаемся у старой деревянной беседки. В ней какие-то неопрятные мужички разложили нехитрую снедь и выпивают, коротая день под пасмурным небом. Один из них достает телефон и начинает нас снимать. Видимо, завтра в городских пабликах появится очередной пост с возмущениями по поводу потерявших берега мажоров.

Петр с неожиданной прытью, ярко контрастирующей с его еще недавно пошатывающейся походкой, выскакивает из машины и идет мимо беседки к берегу речки. Попутно он рисует что-то в воздухе. Не успеваю уловить рисунок, но мужичок с телефоном разворачивается и возвращается к своей компании, которая продолжает выпивать, не обращая на нас больше никакого внимания.

Кот остается валяться в машине, а я еле успеваю за бодрой походкой крепкого старика. Метрах в пятнадцати от берега он останавливается и рисует еще что-то. Раздается тихое шуршание, грязь под моими ногами вздрагивает и массивный куб земли с поразительно ровными краями поднимается перед ним. Даже камни и узлы корней в этом кубе срезаны, будто лазером.

Петр рисует еще что-то и грунт осыпается, а в воздухе остается висеть небольшой и насквозь ржавый клинок. Рукоятки нет, видимо сгнила полностью и осыпалась вместе с почвой. Достаю монокль и подношу к лицу, но не надеваю, а смотрю одним глазом сквозь его стеклышко. Туман и морось вокруг и так сделали мир серым, но сквозь линзу монокля даже деревья и опавшая листва теряют цвет. А на мече - ни намека на голубое свечение. Это просто кусок ржавого железа, неизвестно сколько пролежавший в земле.

Петр Александрович берет его из воздуха, прижимает к себе и баюкает, будто младенца. Его плечи поникли, он всхлипывает и что-то шепчет. Подхожу ближе и различаю его причитания и оправдания:

-Я не знал. Я же правда не знал. Прости меня. Прости. Прости. Я просто не знал.

Но вдруг его плечи расправляются, он поворачивается ко мне. Его заплаканные глаза все еще наполнены болью, но в них теперь появилась какая-то животная злоба. Он твердо произносит:

-Конечно же, я виноват. Конечно же, я подозревал. Конечно же, я мог все узнать. Если даже ты смог, то что мешало мне?

Он поджимает губы и молчит, с ненавистью глядя на меня. Но я уверен, что эта ненависть не адресована мне. Он просто смотрит насквозь куда-то в только ему понятные глубины. Молчу и жду. Так мы и стоим друг напротив друга, я даю ему время свыкнуться с новой реальностью, в которой он добровольно похоронил своего самого близкого друга. Наконец он прерывает молчание:

-Так нельзя. Райская кузня должна быть разрушена.

Удивляюсь такому выводу:

-Может быть, дело не в кузне, а в самом ритуале назначения куратором? Не райская кузня заставила вас закопать меч.

-Августину.

-Хорошо, не райская кузня заставила вас закопать Августину.

Петр Александрович задумывается, продолжая обнимать гнилую железяку. Грязь и ржа размазывается по его элегантному и, похоже, очень дорогому поло. Морось покрывает лицо и руки, но он будто бы не чувствует холода. А вот мне, даже в куртке, довольно зябко. Я вдруг понимаю, что его лицо совершенно изменилось. Нет, черты те же. Но выражение доброжелательности и сочувствия, которое всегда так располагало и внушало доверие, исчезло. Теперь это отвратительная, полная ненависти и злобы физиономия старого вахтера, не желающего пускать запоздалого студента в общежитие. Он произносит скрипуче:

-Значит, огонь Прометея? Ну что ж, давай-ка теперь придумаем, как он нам поможет выжечь дотла всю эту погань.

И уверенно идет к машине. Бегу за ним, прыгаю за руль и завожу. На этот раз трогаюсь плавно и аккуратно. Дорога обратно проходит в гнетущей тишине. Петр застыл каменным изваянием, обняв остатки меча и глядя в окно. Я пытаюсь подобрать хоть какие-то правильные слова, но все они отдают фальшью. Ненавижу показное сочувствие, потому что в нем так много ненужного “Я”. “Понимаю, как вам тяжело”, “Искренне вам сочувствую”,”Это печально, но жизнь продолжается” - от каждой из этих фраз у меня случаются рвотные позывы, столько в них самолюбования. Поэтому какое-то время мы просто едем сквозь уплотняющиеся клубы мокрого тумана. Нужно сочувствие действием, поэтому я говорю:
-Слышали про Анфису?

Петр выныривает из своего оцепенения, хмурится. Я подсказываю:
-Из НИИ энергоизысканий.

Петр прозревает:
-А, эта. У которой неокортекс похож на кусок маасдама?

Неуверенно киваю. Петр продолжает:
-Ну да, за что-то ее яндекс сильно невзлюбил. Там уже и внушение, и чистка, и безволие.
-И амнезия.

Петр кивает:
-Наверно. А что?
-Вы никогда не интересовались, зачем ей чистят память?

Петр пожимает плечами:
-Да нет. Может быть, видела что-то. В том районе довольно активно, многих зачищаем. Этой особенно повезло.

С довольным видом произношу, смакуя каждый слог:
-Вот так вот, живешь тыщу лет, начинаешь лениться, думаешь, что все знаешь. А тебя обходит какой-нибудь малолетка.

Ловлю вопросительный взгляд Петра в зеркале заднего вида. Хочется еще немного подразнить:
-Считаешь других тупыми, а себя самым умным. Вот так и приходит старость, Петр Александрович…
-Да говори уже!-со сварливой интонацией выдает Петр.

Делаю эффектную паузу и произношу:
-Анфиса пишет диссертацию, которая может раскрыть какой-то очень важный секрет яндекса,-говорю таинственным шепотом,-что-то глобальное!
-Пфф,-Петр фыркает,-почему ее тогда просто не грохнуть? Зачем эти сложности?

Такой простой вопрос до сих пор не приходил мне в голову. Я задумываюсь, а Петр продолжает:
-Нет, в чем-то ты прав, конечно. Возможно, что-то она нарыла. И оказалась настолько упертой, что каждый раз умудряется обойти наше воздействие. Такое случается. Но это точно не…,-Петр переходит на издевательский таинственный шепот,- “что-то глобальное”, ууууу….

Поджимаю губы от такой реакции, Петр примирительно произносит:
-Ну ладно, пойди и выясни, что там за страшные тайны. А я пока подумаю, как бы сделать им побольнее.

Мы как раз подъезжаем к бару, я заруливаю под арку и паркую гигантский джип на его привычное место. Спрашиваю:
-А почему вы думаете, что я буду вам помогать? У меня-то к яндексу нет претензий.

Петр уже открыл дверь из машины и перед тем как выйти выразительно смотрит на меня:
-Я не думаю, Игорь. Я знаю.

Он спрыгивает на асфальт и уходит в бар, все так же нежно баюкая ржавую железку на груди и размазывая грязь по одежде. Иду за ним, оставляю ключ от машины на его привычном столе и выхожу из бара. Пропускаю котейку на переднее сиденье своего дряхлого такси, сажусь за руль.

Сделать яндексу больно. Действительно, заманчиво. Но какова будет цена? Вечные муки за хулиганскую выходку - идея так себе. И я точно от этого откажусь, что бы там себе Петр Александрович не выдумывал.

-Точно откажусь!-произношу я твердо и выруливаю на дорогу. Нужно выяснить, что известно Анфисе, а потом грамотно ее почистить. Похоже, раньше за это брались бездари, раз она каждый раз возвращалась к исследованиям.

Еще полчаса клубящегося молока, выбелившего все окружающее дальше пяти-шести метров, и я у НИИ Энергоизысканий. Знакомая лестница, знакомый кабинет. Закрыто. Возвращаюсь к охраннику на проходной, чтобы спросить об Анфисе, но хмурый дед ворчит что-то невнятное про “не имею право” и “служебная информация”. Я слишком устал и слишком нервничаю, чтобы играться в эти игры, поэтому несколько черткоинов за простенький узор развязывают ворчуну язык. Я получаю и домашний адрес и телефон и подробный доклад о том, что Анфиса вчера ушла сразу после обеда, а сегодня вообще не появлялась на работе, но это и правильно, ведь она все равно уволилась и зачем ходить здесь штаны протирать, лучше бы уже устроилась хоть продавцом, хоть секретаршей, а что, девка видная, беда, что деревянная, а так ничего, чуть наштукатурить и загляденье, всяко веселее, чем здесь за три копейки, может замуж бы выскочила, а то сидит-сидит, а время-то уходит, вот сестра тоже сидела до полтинника, а потом кинулась, а кому она уже нужна…

Этот поток сознания становится все тише по мере того, как я удаляюсь от проходной.
Меловая бесконечность вбирает нас с котом и Геннадием в себя, чтобы через некоторое время выплюнуть перед видавшей виды металлической дверью обшарпанной пятиэтажки. Внутрь заходит какая-то шустрая бабуля и я проскальзываю следом. Такие заплеванные подъезды и гниющие квартиры в них - лучшие друзья трудоголиков. Отсюда хочется скрыться куда угодно, хоть на работу, хоть на край света. На третьем этаже вход в квартиру Анфисы охраняет еще одна свидетельница давно ушедшей эпохи - кривая доска, обитая пухлым дерматином. По краям дерматин порвался и из прорех торчат неопрятные куски ваты. Жму черную, прожженую кнопку звонка. За стеной отчаянно верещит что-то попугаеподобное, но никто не торопится открывать. Звоню еще раз, снова безрезультатно. После третьего визга израненной птицы за дверью слышатся неуверенные шаги. Знакомый голос невнятно произносит:

-Кто?

-Это Игорь. Простите за навязчивость, мне нужно вам кое-что рассказать.

-Игорь? Пошел ты, Игорь! Это все из-за…. Хотя какая разница.

Замок щелкает, шаги удаляются. Я мягко открываю дверь и заглядываю внутрь. Кот прошмыгивет внутрь и исчезает в сумраке слабо освещенного коридора. Такие квартирки обычно описывают “бедненько, но чистенько”. Ремонта здесь не было, пожалуй, никогда. Но старый линолеум, выцветшие обои и полувековая мебель в прихожей ухожены настолько, насколько это вообще возможно. А вот в небольшой гостиной форменный бардак. Верхняя одежда валяется на полу, там же разбросаны несколько пустых бутылок из-под вина. Анфиса в домашнем халате полулежит на старом диване, будто матерый гопник закинув ногу на ногу и раскинув руки. В одной руке у нее початая бутылка вина. Она жестом будто бы чокается со мной и пьет из горлышка. Сделав большой глоток, протягивает бутылку мне:
-Буишь? Как там тебя?

Зрелище, надо сказать, отвратительное. Отрицательно качаю головой:
-Зачем это, Анфиса?

Девушка пожимает плечами и осоловело смотрит по сторонам:
-А зачем вообще все? Зачем эти желания, стремления, мечты? Этот вечный бег на месте? Без-смыс-лен-но… А я просто счастлива. Безумно счастлива быть здесь... Наслаждаться моментом...

Вздыхаю. Если ее мозги настолько изгвоздали разными блоками, как говорил Петр Александрович, то тут нужна команда спецов. Ментальные воздействия проще всего блокировать и снимать, при должном умении это можно сделать почти бесплатно. Но у меня таких умений нет, поэтому отсутствие квалификации придется компенсировать лишней горстью черткоинов. Нахожу в телефоне очищение и старательно рисую его в воздухе. Анфиса пытается повторить мой жест нетвердой рукой, полузакрыв глаза. Очищение должно снять все наложенные аффекты, в том числе и отравление алкоголем. Рисунок закончен, Анфиса резко выпрямяляется, ошалело смотрит на меня и непроизвольно выдает странное: “Аоооээээ”. Ее зрачки широко расширяются, сужаются, снова расширяются. Я буквально вижу, как слой за слоем накатывают на нее волны заблокированных воспоминаний. Ее начинает трясти, она откидывается назад, продолжая что-то мычать. Закрывает глаза, качает головой. Смотрит в пустоту растерянно и недоверчиво. Бормочет:

-Нет… Как? Ну нет. Стоп.

Ее взгляд фокусируется на мне:
-Это правда?

Пожимаю плечами:
-Смотря что.

Она обхватывает голову руками:
-Да ну нет. Физически невозможно. Как?

Снова смотрит на меня:
-Почему я забыла? Почему я вспомнила? Значит есть еще один вид энергии?

Киваю:
-Ну, если ты про это. Есть небесная энергия, дарованная нам господом. С ее помощью мы…

Она машет руками и вскакивает:
-Ой, началось. Сто раз слышала. Лучше бы молчал.

Идет к притаившемуся в углу компьютеру, продолжая бормотать:
-Невозможно. Невозможно. Что за чушь…

Что-то вбивает на клавиатуре, щелкает мышкой, нетерпеливо ворчит, снова куда-то щелкает и что-то вводит. Невольно любуюсь ею. Она будто бы забыла обо мне, ей не до таких мелочей. В ней теперь столько жизни, столько поразившей меня стремительности. Она что-то находит и погружается в чтение. Аккуратно захожу ей за спину. На экране пдфка на несколько сотен страниц, вся испещренная формулами и графиками. Анфиса листает ее так быстро, что я не успеваю ничего ни прочитать, ни понять. Она вдруг гневно бьет по столу своим маленьким кулачком:
-Это же антинаучно!

Затем внимательно смотрит на меня:
-Небесная энергия?

Киваю.
-Откуда она берется?

Снова пожимаю плечами:
-У нас нет НИИ небесной энергии и школьного учебника по основам небэнергетики. Но, если я правильно понимаю, наши души каким-то образом ее производят.

Анфиса ухмыляется:
-Души?
-Ну да, души. Такие голубые сгустки внутри. Когда человек умирает, этот сгусток отделяется от тела и отправляется в рай или в ад в зависимости от того, праведником был человек или грешником.

Анфиса хмурится:
-Не дури меня этими еврейскими сказочками. Мы обсуждаем серьезные вещи!

Удивленно отвечаю:
-А я говорю серьезно.

Анфиса вздыхает:
-Так, понятно. Тут у нас тупик.

Она возвращается к чтению документа, продолжая бормотать, обращаясь то ли ко мне, то ли к себе:
-Кроманьонцы тоже молились молниям, что не мешало им пользоваться огнем, зажженным этими молниями. Значит, мы умеем пользоваться энергией, но не понимаем ее сути и не можем ее создавать. Да! Создавать!

Она смотрит по сторонам, замечает что-то и показывает пальцем на старенький шифоньер:
-Игорь, будь добр, достань со шкафа вон тот генератор заряда.

Смотрю туда, куда она показывает, но на шкафу только какой-то невнятный мусор. Анфиса выразительно вздыхает.
-Вот ту громоздкую штуковину с шариками и кабелями.

Штуковина и правда громоздкая. Какое-то ржавое перевернутое ведро, обмотанное проводами и гофрами с нелепым флюгером сверху, состоящим из четырех теннисных мячиков, нанизанных на скрещенные вязальные спицы. Чтобы его достать мне приходится встать на стул. Анфиса тревожно приговаривает:
-Аккуратнее, пожалуйста, это очень хрупкий прибор.

Ставлю уродливый аппарат перед девушкой. Она так волнуется, что ее голос немного дрожит:
-Я ведь уже ставила эти эксперименты. Или это был сон, галлюцинация…

Она аккуратно проверяет какие-то штекеры, подтягивает кабели, командует:
-Ну-ка, придумай какую-нибудь историю.

Вопросительно смотрю на нее.
-Любую. Или стишок. Или вот…

Она берет со стола карандаш и мятый блокнотик, протягивает мне:
-Нарисуй сказочное животное. Только такое, которого еще никогда не существовало. Придумай.

Своим безмерным энтузиазмом она заражает и меня. Хочу ей помочь, старательно пытаюсь представить что-то такое, чего никогда не было. Получается какой-то крылатый радужный единорог. Пусть это будет злой единорог с кроваво-красными глазами и горящими огнем копытами. Образ возникает в голове, я подношу карандаш к блокнотному листу и слышу удивленный ойк Анфисы. Поднимаю глаза. Она с восторгом смотрит на флюгер, который дрожит и медленно двигается. Правда, сдвинуться он успевает всего на пару сантиметров, после чего снова застывает. Анфиса прикрывает рот руками и шепчет:
-Пожалуйста, продолжай.

И я продолжаю. Образ в моей голове переносится на бумагу угловатым уродцем, пылающие огнем копыта превращаются в неровные костыли, покрытые кривым заборчиком. Флюгер снова вздрагивает и приходит в движение. Анфиса сияет. Она как будто непроизвольно хватает меня за плечо и произносит, медленно, будто сама не веря:
-Доказано экспериментально.

Прекращаю рисовать, спрашиваю:
-Что доказано?

-Не знаю, какой там термин используете вы. Я назвала это силой мысли. И эту силу открыла я!

Она странно прихохатывает и продолжает:
-Извини. Согласно моей теории… Подчеркну, только что наглядно доказанной теории. Так вот, согласно моей теории каждый человек способен производить неизвестный до сих пор вид энергии в те моменты, когда он создает что-то новое. Грубо говоря, занимается творчеством. Я еще в самом начале пути, поэтому очень многое со временем будет уточнено. Но суть открытия в том, что это абсолютно чистая энергия с невероятным кпд. Если мои формулы верны, мы способны производить больше энергии, чем потребляем. Это переворачивает саму основу известной нам физики. Каждый из нас - маленькое солнце, маленький ядерный реактор.

Я вздрагиваю от того, насколько это сравнение похоже на слова распорядителя. Девушка не замечает:
-Мы всегда смотрели на далекие звезды, а нужно было смотреть внутрь. Процесс, происходящий где-то между пульсирующих токов наших нейронов, даст нам невероятные возможности. Мы ведь никогда не могли понять, что же формирует то неуловимое, из чего состоит наше “я”. Что такое сознание, личность. Все только теории и догадки. А теперь у меня появился ключ к пониманию. А главное, к практическому применению этого знания. Только представь! Команда ученых, которая садится в космический корабль без топлива и электроники!

Флюгер вздрагивает и начинает медленное вращение. Она продолжает:
-Двигатель, система жизнеобеспечения, вычислительные машины - все приводится в движение силой мысли и энергией от того, с каким рвением эта команда занимается научной деятельностью!

Анфиса замолкает, но в глазах ее восторг и мечта. Флюгер будто бы кто-то щелкает пальцем и он начинает крутиться. Я пытаюсь осознать происходящее. Очень красивая теория. Жаль, что ошибочная. Или нет? Может быть, эти синие сгустки - совсем не души, дарованные нам богом, а что-то наше личное, за что мы ни перед кем не обязаны отчитываться?

Отчаянно кричит кот. Кровавый фонтан заливает мне лицо. Отшатываюсь, по отточенной годами привычке прыгаю куда-то в сторону, отплевываюсь, кувыркаюсь, выхватывая Геннадия из чехла. Мимолетным взглядом оцениваю обстановку и снова кувыркаюсь. У входа в комнату высокая размытая фигура отчаянно трясет рукой, пытаясь сбросить вцепившегося в нее кота. Голос Димона:
-Скомандуй своей шмакодявке от меня отцепиться!

Я встаю и медленно приближаюсь к коллеге. Меч я опустил, но так, чтобы в любой момент можно было резко ударить снизу. Стены, потолок, диван, мебель - все густо залито кровью и ошметками внутренних органов. Осипшим внезапно голосом хриплю:
-Зачем?

Димону удается схватить кота за шкирку, он резко тянет его. Кот шипит и сопротивляется, но силы слишком неравны. Парень отрывает кота и отбрасывает в сторону. Тот приземляется на пол и, прижав уши к голове и оскалив пасть, готовится к новому прыжку. Димон осматривает разодранный рукав кожаной куртки:
-Вот гадина.

Я подхожу все ближе. Повторяю:
-Зачем?

Димон непонимающе поднимает бровь и усмехается:
-А ты как думал будет? Ей столько лет мыли мозги, а теперь разрешат осчастливить мир? Успокойся, спаситель. Она теперь мученица, я ей даже лучше сделал.

Я уже на расстоянии удара. Не знаю, какое у меня выражение на лице, но Димон внезапно серьезнеет и берется за рукоятку висящего в кобуре Алексея:
-Эй, эй. Тише. Ты вообще понимаешь, что такое для нижних добровольно создать мученицу? Какие у этого последствия?

Отрицательно мотаю головой, продолжая смотреть в глаза Димона.
-Я тоже не знаю. Но это точно не рядовой случай. И ей все равно не жить. Не я, так кто-то другой ее бы все равно упокоил.

Моя рука до судороги сжимает рукоять Геннадия. Я буквально вижу, как он врезается в подреберье негодяя, с радостным чавком разрывает плоть и застревает в его позвоночнике. Димон в это время выхватывает глок и дырявит мне грудь десятком неприцельных выстрелов от бедра. И мы оба падаем на землю, а где-то далеко наши синие сгустки отправляются на энергетическую плантацию.
Димон, похоже, видит то же самое. У него от напряжения вздулась вена на шее, он практически не дышит от абсолютной сосредоточенности.

“Нельзя убивать людей” звучит у меня в голове голос Петра. Но мы не люди. Мы твари, обреченные до конца своих дней прислуживать существам, укравшим у людей будущее. И за это после конца наших дней нас не ждет ничего, кроме вечных мук.

“Нельзя убивать людей” повторяет суровый голос Петра. Наверно, он прав. Во всем виноват яндекс и именно против него нужно воевать, а не против таких, как я.

“Нельзя убивать людей” звучит в третий раз, убедительно и безальтернативно.

“Можно” - легкой искрой статического электричества разрешает Геннадий. Я вздрагиваю от неожиданности, ведь так мы с ним никогда не общались. Димон тоже вздрагивает, за долю секунды выхватывает глок и нажимает на спусковой крючок. Я отклоняюсь вправо и рублю. Два сильных толчка в плечо слегка разворачивают меня, Димон пытается увернуться и закрыться свободной рукой. Лезвие с хрустом рубит ему лучевую кость и слегка вспарывает куртку. Брызжет кровь, мы падаем в разные стороны. Димон стреляет в падении, я молниеносно закрываюсь от пуль Геннадием. Или он сам? Легкие разряды тока щекочут ладонь и рука двигается без моего участия. Одна за другой пули меняют траекторию, встречаясь со сталью клинка. Димон шипит, его левая рука болтается истекающей красным культей. Он роняет глок, чтобы рисовать правой. Еще один разряд в мою ладонь и я не по своей воле запускаю Геннадия в стремительный полет. Меч вонзается точно в сердце сидящему противнику, но его рука успевает закончить рисунок прежде чем безжизненно опасть. Огненный шар пролетает у меня над головой и взрывает шифоньер за мой спиной. Я вскакиваю на ноги, огонь быстро распространяется по комнате, будто ее полили бензином. Горят книги, тетради, какие-то непонятные приборы, плавится компьютер. Гребаный яндекс опять победил. Я подбираю кота, с чавкающим звуком вытаскиваю меч из бывшего друга и выскакиваю из квартиры.

Бегу по лестнице, по памяти рисуя самую дешевую лечилку, под толстовкой щекотно  стягивается плоть, оставляя внутри лишние 18 грамм металла. Выскакиваю на улицу. Нет воя пожарных сирен, полицейские машины не вылетают из-за ближайших домов, сбивая мусорки, люди не носятся в панике с криками “Пожар!”. Серая толпа спешит по тротуарам и бибикает в пробке. Кто-то вскользь бросает взгляд на дымящийся балкон, но тут же переключается на свои более важные дела. Лишь несколько подростков снимают происходящее на видео, да грязный алкаш крутит в руках телефон, будто размышляя, тратить ли несколько рублей на звонок в 112. На меня и подавно всем плевать. Я ныряю в свою машину, наскоро вытираюсь влажными салфетками от начинающей стягивать кожу подсыхающей крови. Болтающийся бампер дребезжит об асфальт, когда я выезжаю с парковки, но мне до этого нет никакого дела. Внутри пустота. Моя наивность только что убила человека. Или тупость. Петр как всегда прав, я действительно тупой. Решил переиграть яндекс на его поле, спасти мир, раскрыть страшный заговор. И получил кровавое месиво, еще даже не успев начать. Похоже, бог действительно мертв, а созданный им когда-то мир - просто батарейка в запущенном тысячи лет назад механизме, давно работающем без контроля и ремонта. Скоро адские твари его доломают и будут хозяйничать здесь уже не скрываясь. Благодаря мне и таким, как я.

Продолжение

Совсем скоро мы увидимся вживую, ведь 21-22 марта в г. Вологда состоится встреча пикабушников-шахматистов.
Анонс Живого турнира здесь, а пока разминаемся, тренируемся, развлекаемся в Большом турнире Пикабу на lichess в восресенье 1 марта в 18.00.

Регламент: турнир проводится в формате "Арена", контроль времени 5+2, продолжительность 90 минут
Тройка победителей турнира, а также победители в рейтинговых группах, указанных ниже, получат бесценные ачивки в профиль на Пикабу.

Рейтинговые группы:

1. 1700 - 2200
2. 1200 - 1700
3. 1200 -

Если профиль относительно новый, то для участия нужно предварительно сыграть не менее 50 игр в блиц для калибровки рейтинга.

Для участия вступайте в клуб: https://lichess.org/team/Gm3XMvWV
И присоединяйтесь к турниру: https://lichess.org/tournament/XVRM2v7i
В телеге будет напоминалка о начале турнира: https://t.me/pikabuchess

Присоединяйтесь к обсуждению "живого" и онлайн турниров в комментариях!