Tabibu

Пробираюсь сквозь густой сумеречной туман ко входу в бар. На двери надпись “Закрыто”, хотя время уже позднее и сюда уже давно должны пускать людей. В плохо освещенном помещении бара за своим привычным столом сидит мой наставник и, как выяснилось, куратор. Вокруг что-то обсуждают коллеги. Хочется назвать этих людей друзьями, но я и Димона совсем недавно считал другом. Такие понятия для людей, я же давно стал орудием зла и вряд ли могу кого-то так называть. Кот будто читает мои мысли и растерянно тыкается в ботинок. Даже тебя не могу, мой маленький питомец. И Геннадия не могу. Звание друга нужно заслужить, а я вряд ли что-то по-настоящему заслужил в этом послежизнии.

Иду к Петру, он улыбается мне своей фирменной теплой улыбкой. Будто и не было того сурового воина, будто и не было того убитого горем старика. Мой грязный, потрепанный вид его ничуть не смущает. Привычный заботливый и умудренный опытом взгляд доброго учителя.
-А вот и ключевой элемент нашего плана,-Петр явно доволен,-присаживайся.

Ребята расступаются, давая мне сесть за стол рядом. Их лица взволнованны и тревожны. Полный плохо скрываемой боли взгляд Полины, сосрдоточенный и суровый - деда Арсена. Их я ожидал увидеть. Полина давно ищет смерти, Арсен - старый друг Петра. А вот то, что Свету и Федю привлекли к этой авантюре, я удивлен. Хотя Федя-то понятно, этот сделает ради своей безответной любви все что угодно. Но самой-то Свете это зачем? Из всех нас она чуть ли не ближе всех к выкупу. Осторожная, циничная, невероятно прагматичная. Говорят, она чуть ли не дочка одной из крепостных самого Ганнибала. Не знаю, правда ли это, но когда Петр только начинал учить меня премудростям чертовской жизни, она уже рубила нечисть своим ятаганом Осипом, облачившись в великоватую ей форму Семеновского полка и называясь Светославом. Через “е”.

-Пока тебя не было мы тут кое-что обсудили,-Петр обращается ко мне,- Здесь все, кому я могу доверять. И все, кто согласился помочь. Ты подзадержался, так что в детали я тебя посвящу позднее. Ты ведь идешь?

Я злобно ухмыляюсь:
-Сделать яндексу больно? Иду хоть в самое сердце ада!

Петр добродушно смеется. Такой смех звучит немного странно, учитывая обстоятельства. Будто мы собрались на пикник в лесу, а не в путешествие, из которого вряд ли вернемся. Петр смотрит на часы:
-Время пришло, позвольте вам представить…

Он смотрит на вход в бар. Мы все оборачиваемся. Никто не входит. Петр похлопывает ладонью по столу. Хмыкает. Берет телефон и набирает номер. Никто не отвечает. Петр нетерпеливо набирает сообщение. Телефон вибрирует ответным сообщение. Петр задумчиво произносит:
-Нужно подождать пятнадцать минут. Ладно, Игорек, так даже лучше. Присаживайся.

Я сажусь за стол рядом. Ребята уже все слышали, тем не менее Федя и Арсен остаются послушать план еще раз. Света уходит к стойке бара что-то налить, Полина утыкается в телефон и с грустным видом что-то строчит в мессенджере. Петр начинает своим мягким, успокаивающим голосом:
-Шансов вернуться у нас немного. А вот шанс лупануть твоей вундервафлей - прилично. Уж не знаю, на что рассчитывал Прометей, но точно знаю, на что у нас есть только одна попытка. Его огонь выжигает абсолютно все. Не только материю, но и время. И пространство. В том числе и многомерное пространство, в том числе и внутреннее пространство. По крайней мере так мне объяснил оракул, который видел его действие через одного из полубогов древности. Наши договора хранятся не в каком-то определенном месте, это отпечатки сознания в прошлом, спроецированные на один из кругов ада. Это очень глубоко, за пределами материальных форм, в непосредственной близости к Люциферу. Там уже не работают не то что законы физики, там сама материя - это только тень бурлящих потоков дьявольской воли. Это тоже цитата, уже другого оракула. Не знаю, что именно это означает, но чтобы попасть туда нам нужен проводник. Его-то мы и ждем.

Петр бросает нетерпеливый взгляд на неподвижную входную дверь. Продолжает:
-Я не знаю, что там. В обычной ситуации нас просто размажет, будто в черной дыре. Но я стабилизирую пространство и дам тебе цель, ребята прикроют тебя от материализующихся всполохов тьмы, а ты ударишь огнем Прометея и рассеешь сам факт существования договоров. Если все пройдет удачно, вы все будете свободны. Не знаю цены этой свободы. Надеюсь, яндекс просто забудет о возможности выкупать души. Может быть, мы и сами перестанем быть в момент подписания.

Петр вздыхает:
-Не знаю. Это риск, мы ударим в один из столпов мироздания. Последствия предугадать невозможно, но я точно знаю, что яндексу будет больно.

Если до этого я слушал с некоторой растерянностью, то последняя фраза меня убедила. Киваю:
-Я в деле.

Петр улыбается:
-Я и не сомневался.

Смотрит на часы. Поджимает губы и пишет новое сообщение. Читает ответ:
-Так, просит еще пятнадцать минут.

Смотрит на меня:
-Может быть, шахматы? Судя по всему, минут тридцать у нас есть. Как съездил?

Я поджимаю губы и неопределенно развожу руками и стараюсь не выдавать бурлящие внутри эмоции. Пусть эта информация дойдет до него немного позднее, к еще одному “Нельзя убивать людей” я пока не готов.

Два часа спустя Света допивает четвертую чашку кофе и задумчиво смотрит в пустоту. Федя пытается болтать с ней, не замечая или делая вид, что не замечает равнодушия в односложных ответах. Полина сидит возле окна и сверлит нетерпеливым взглядом телефон. Арсен расклыдывает пасьянс. Я проигрываю шестую партию. Отчаянная безбашенность, с которой мы готовились штурмовать ад, сменилась напряжением. Мысли о небытии можно отбросить на мгновение безрассудства. Но потом они все равно вернуться и накроют тяжестью безысходности. Похоже, все по-немногу понимают, что хорошего исхода не будет. Яндекс всегда прав, яндекс всегда побеждает. Возможно, есть резервная копия договоров, кнопка перезагрузки или еще какая-то защита. Надеюсь Петр знает, что делает. Я смотрю на его сосредоточенное лицо и делаю шах.

-Ну рано же!,-огорченный женский голос у меня над ухом. Незнакомый, мягкий,-нужно было подготовить ф5 и после взятия он уже не закроется, там будет связка ладьей.

Пока она произносит эти слова, я разглядываю ее. Миниатюрная, с густой копной черных волос, в небрежной косухе и пышной белой юбке с рюшечками. Своими огромными карими глазами она сосредоточенно смотрит на доску. Девушка из тех, про кого можно сказать “от четырнадцати до тридцати пяти”. Петр нехарактерным для себя раздраженным тоном произносит:
-Мы тебя третий час ждем.

Девушка делает небрежный жест, будто отмахивается от назойливой мухи:
-Ну, значит так было надо. Доигрывайте, а я пока подготовлюсь.

Она резко отворачивается и уходит к другому столу, отчего ее белая юбка красиво развивается и становится еще пышнее. Петр тяжело вздыхает и закрывается от шаха конем. Такой защиты я не видел, он должен был закрыться слоном, чтобы сделать связку на ферзя и ладью, я бы взял пешку ферзем и на любой ход пожертвовал коня ради атаки на короля. Там точно можно вернуть ладью, а где-то даже маячит мат. Но теперь жертва теряет смысл, я просто отдаю ладью за слона и теряю инициативу. Меня ждет еще одно поражение. Я встаю:
-Ладно, потом доиграем.

Петр кивает и тоже встает. Остальные ребята собираются вокруг стола, на который странная девушка вытряхивает содержимое небольшого зеленого кожанного рюкзачка. Пудренница, зубная щетка, какие-то фантики, скидочные карты, ручка, монетки рассыпаются на столе. Девушка бормочет:
-Ну где? Ну я же точно брала.

Потом хлопает себя по карманам куртки, восклицает:
-А, вот. Сама переложила, сама забыла.

С этими словами она достает из кармана небольшую застежку с обрывком зеленоватой цепочки. Сгребает все со стола обратно в рюкзак, несколько монеток и ручка падают на землю, но она этого не замечает, вешает приоткрытый рюкзак на спинку стула, садится. Я поднимаю ручку и монетки с пола, протягиваю ей.
-Ой, спасибочки,-она мило улыбается и кладет ручку с монетками в карман куртки. Ручка опасно торчит из кармана, будто вот-вот выпадет снова. Девушка тем временем берет Петра за руку, будто бы надевая браслет ему на запястье защелкивает замочек, обрывок цепочки при этом болтается по столу. Девушка забирает замочек, раскрывает и как бы надевает на руку уже подошедшей Полине. Петр говорит:

-Ребята, присаживаемся вокруг. Позвольте представить нашего проводника…

Девушка прикладывает палец к его губам:
-Не нужно лишних якорей, мы ведь скоро уплываем.

Петр кивает, девушка тем временем надевает невидимый браслет на руки остальных, произносит:
-Так, готово. Мне нужны координаты.

Петр выкладывает на стол листик, исписанный незнакомыми символами. Девушка хмурится:
-Знаешь, если вам нужно мое мнение…

Петр отвечает резко:
-Не нужно.

Девушка будто не замечает тона, она прищурившись и приоткрыв рот смотрит куда-то вверх и вбок. Говорит размеренно и тихо:
-Ну… ладно. Все собрались? Выложите своих спутников перед собой так, чтобы они немного касались вашей кожи.

Ятаган Светы, револьвер Полины, наган Арсена, булова Феди и мой Геннадий с стуком оказываются на столе. Петр не кладет ничего. Девушка смотрит на меня и говорит, будто извиняясь:
-Питомца придется оставить здесь, прости.

Смотрю на кота, разлегшегося на соседнем столике, кот смотрит на меня. Я думаю о том, что, возможно, его никогда уже не увижу. Кот, вероятно, думает о том, что я опять забыл налить ему молока. Нет, мне нужно вернуться. Нельзя пропадать, его не пристроив. Я киваю девушке, она продолжает:

-Теперь давайте возьмемся за руки,-одной рукой я беру грубую, мозолистую ладонь деда Арсена, другой - горячую, будто у нее температура, ладошку безымянной девушки, которая тем временем произносит:
-Мы отправляемся в плаванье к далеким берегам. Там нет тяжести наших тел и мыслей, только…

Резкое пиликанье телефонного звонка рассеивает внезапно нахлынувшую сонливость. Девушка усиленно моргает и непонимающе смотрит вокруг. Хмурится и вырывает ладошку из моей руки, достает телефон из кармана косухи. Ручка и монетки снова сыпятся на пол, когда она отвечает:
-Да, алло. Я же говорила, у меня сеанс. Не знаю, когда. Все, не звони мне пока. Я сама позвоню.

Она сбрасывает вызов, кладет телефон, снова берет меня за руку и сбивчиво продолжает:
-Так, что… нет тяжести тел, мыслей… только… А, да! Только всеобъемлющая бесконечность нашего сознания, способная постичь любые глубины вселен…

Телефон звенит на столе. Девушка вздрагивает и снова отнимает руку, чтобы ответить:
-Уфф… сынок! У меня сеанс!... Ну в холодильнике же… Да, там где и всегда… Нет, справа… Конечно, тебе просто было лень посмотреть. Все, у меня сеанс. Пока.

Она сбрасывает вызов и кладет телефон на стол. Берет меня за руку, глубоко вздыхает под испепеляющим взглядом Петра и перешептываниями Светы и Феди. Произносит после паузы:

-Только бесконечность сознания, способная постичь любые глубины вселенной. Я открываю вам путь, но пройти его вам предстоит самим. Это будет сложная дорога, где единственный маяк - ваша воля. Главное, помните, ничто вас не держит, вы сами и путник, и дорога, и цель. Чтобы вернуться, разорвите браслет. Это можно сделать в любой момент. Главное - не опоздать. Времени там нет, но есть отметки на его отражении здесь. Успейте вернуться до того, как ваше сознание растворится. В добрый путь, странники…

Последнее слово отдается гулким эхом, сопровождаемое нетерпеливой мелодией телефонного звонка.

***

Ад должен быть красным и черным. С реками лавы, бурлящими котлами, мерзко хохочущими чертями, вилами, тыкающими нежные филеи грешников. Ад не может быть пустотой. Но я в пустоте. Я будто бы закрыл глаза и вижу желтые и белые клубы мерцающих точек, какие-то линии, переходящие одна в другую. Вижу, но знаю, что всего этого нет. Это просто какие-то образы, кажущиеся видимыми на закрытых веках. Когда ничего нет, мозг сам додумывает то, что видит. То, что слышит. Я слышу монотонное гудение в ушах. Я не чувствую рук, зато ощущаю зуд на лопатке. Хочется почесаться. Пытаюсь как-то подвигать отсутствующими лопатками, зуд только усиливается, переходя из физического ощущения во внутреннюю тревогу. Мне страшно, что я застыл в этом состоянии навсегда. А может быть, это была ловушка? Яндекс прислал эту странную женщину, чтобы навсегда запереть нас в каких-то закоулках ада. Может быть, в соседнем помещении с нашими развешанными стройными рядами душами. Ужас наполняет меня, я чувствую его черные щупальца, обволакивающие и мерзкие. Клубящиеся точки и линии отдаляются, я падаю куда-то, куда невозможно упасть. Ищу браслет на запястье, но запястий нет. Обманула! Все вокруг обман, ничему нельзя верить! Память взрывается фонтаном образов, сменяющих друг друга. Каждый мой обман режет меня острым лезвием по отдельности и одновременно со всеми остальными. Как обманывал отца, чтобы сбежать на берег реки. Как обманывал любимую, чтобы она не беспокоилась. Даже как я обманывал грешников, чтобы добраться до их душ. Я будто становлюсь на место всех обманутых мной и вся их боль от осознания моей лжи взрывается во мне ярким феерверком непонимания, злости, отчаяния. Пространство вокруг уплотняется, среди бесконечного ужаса я чувствую давящий пресс материи, который вот-вот раздавит меня. Да оно и к лучшему, ведь неистовую боль тысяч расщепленных сознаний невозможно выносить. Скоро все кончится!

Чувствую легкое поглаживание где-то внутри, среди густых наслоений обмана слышу тихое “...единственный маяк - ваша воля. Ничто вас не держит, вы сами и путник, и дорога, и цель”

Хочу уйти отсюда! Хочу встретиться со своими! Хочу оказаться там, где хранятся договора!

Неистовый вихрь чужих эмоций и чувств накрывает второй волной. Материя прорастает в меня, я постепенно каменею, будто какая-то археологическая древность. Мне больше ничего не нужно, только прекратить эту неистовую бурю эмоций. Смотрю напоследок в суровые глаза моей единственной любви. Я не смог, прости. Смотрю напоследок в восторженные глаза Анфисы. Фейерверк злобы и гнева взрывается внутри. Я хочу сделать яндексу больно! Каменные объятия превращаются в желе, меня швыряет куда-то вверх и вбок, гнев и ярость всех, кого я когда-то разозлил, густым водопадом смывает ложь, заполнявшую меня только что до краев. Моя злоба относительно яндекса растворяется среди бесконечности гнева в мой адрес. Похоже, разозлил я гораздо больше людей, чем обманул. И не только людей. Среди вихря разрывающей меня на части ярости я чувствую святой луч гнева убитого мною ангела. Кажется, он должен испепелить меня. Но я хватаюсь за него, как за спасательный круг и рвусь куда-то вверх. Мерцающие точки сливаются в единое белое мерцание, я стремительно возношусь куда-то к свету. Не туда! Бросаюсь внутрь луча, где гнев ангела густо перемешан с растерянностью от обмана. Растворяюсь в ней, белые клубы снова темнеют, скольжу по лучу и выплевываю себя к точке, с которой начал. Обматываюсь лучом, будто бинтами, хватаю его край, продавливаю окружающую черноту. Вываливаюсь на твердые камни, радуясь боли от падения. По крайней мере теперь у меня есть тело.

Оглядываюсь. До самого горизонта тянутся фиолетово-красные скалы, над нами пустота без цвета или расстояния, будто слепое пятно - глаза просто не могут воспринять информацию о том, что сверху. Мы на широком плато, усыпанном фиолетовыми булыжниками. Пространство наполнено какой-то серебристой взвесью, клубящейся забавными узорами под мягкими дуновениями теплого ветра. Арсен, сидя, трет виски и оглядывается, Света стоит на коленях и держит за руку Полину, которая бьется на земле будто в эпилептическом припадке. Посиневший Федя стоит рядом с ними обхватив плечи, будто ему очень холодно. У всех на запястьях изумрудно сияют браслеты из какого-то непонятного сплава. Петр одобрительно кивает мне и сурово оглядывает всех нас:
-Получилось. Нужно торопиться. Света, пойдем, ей не помочь

Света оглядывается задумчиво:
-Да, не помочь… Почему здесь?

Петр пожимает плечами:
-Так надо.

Света задумчиво поигрывает ятаганом. В своем кожаном наряде она похожа на женщину-кошку из провалившегося когда-то блокбастера. Особенно похожа своим кошачьим взглядом. Презрительно-негодующим. Через секунду она говорит решительно:
-А мне не надо,-резким движением разрывает браслет и опадает на землю серым пеплом.

Петр поджимает губы, но никак это не комментирует, вместо этого обращается ко мне:
-Нужно двигаться. Похоже, нас ненадолго стабилизировало, чтобы размазать физически.
-Как это?
-Да не знаю! Говорил же, не знаю. Все, что я читал и слышал, слишком противоречиво. Здесь нет времени, но оно есть. Нет материи, но она есть. Нет телесной оболочки, но она есть. Тамплиеры писали, что только вера способна проложить путь через круги ада. И они же писали, что из ада не возвращаются. А они штурмовали преисподнюю минимум трижды. В тридцатых здесь потерялись несколько экспедиций академии наук, они заходили через безверие. Я читал методички и архивы, метод рабочий, но психически непосильный для людей. Ученые прожгли проход и задокументировали увиденное. Все как на картинах средневековых художников - реки лавы, уродливые твари, пылающее небо. Они хорошо начали и даже создали плацдарм, но потом их все-таки смяло. Оба способа используют силу, на которую ад отвечает удвоенной силой. Мы же идем через принятие. Проводник принимает единство добра и зла, его взаимность и созависимость, отказывается от оценок, соглашается с правом на любое действие или бездействие. И мы скользим, укрытые его безусловным согласием. Так раньше не ходили в ад, этим способом ныряют в себя. Но ад внутри и снаружи по сути одно, так что должно было сработать. И, как видишь, сработало.
-Ничего себе, укрытые. Я еле выбрался.
-Это путь, без проводника ты бы не зашел и не вышел.
-А почему ты сразу не сказал? Может, было бы легче?
-Было бы стократ сложнее, это тоже описано в методичках. Ты бы услышал это мозгами, и привязывался к рациональному. А здесь территория греха, то есть изначально эмоциональной и чувственной категории. Мы вообще не должны физически существовать здесь, слишком глубоко. Это или проводник нас стабилизирует, чтобы дать передышку, или сам ад, чтобы уничтожить. Давай верить, что первое. Но я все-таки боюсь, что второе.

Отвечаю с усмешкой:
-Давайте согласимся на оба варианта.

Петр одобрительно кивает:
-А ты быстро схватываешь. Да.

Арсен и Федя давно оставили вздрагивающую на земле Полину и внимательно слушают наш диалог. Федя задумчиво трет сияющий браслет:
-А мы правда уничтожим договора?

Петр кивает:
-Правда. Нас должно было стабилизировать перед архивом. Не знаю, как это будет выглядеть. Здесь нет ничего материального, это тоже концепт. Как и огонь Прометея.

Он вздыхает:
-Вообще все концепт, что здесь, что на земле. Просто там воля господа сохраняет его в материальной форме, ее отблески дают материю у входа в преисподнию на какую-то глубину, а сюда его свет уже не проникает.

Федя еще некоторое время трет браслет, затем все-таки отпускает его:
-Что дальше?

Петр делает жест головой в сторону далеких скал:
-Идти. Это путь, значит нужно идти.
-А Полина?-я смотрю на вздрагивающую, бледную девушку.
-Догонит нас, когда выйдет.
-А если не выйдет?
-Значит не выйдет. Мне очень жаль ее, но мы все знали, на что идем,-Петр смотрит своим фирменным сочувствующе-добрым взглядом, но я чувствую, что ему на самом деле плевать. Где он настоящий? Где заканчивается маска куратора?

Арсен прищуривается и задает вопрос:
-Может порвать ее браслет?

Петр отрицательно качает головой:
-Она может выйти только сама, нам его порвать не под силу.
-Тогда давай я понесу?

Петр колеблется, но после раздумий все-таки кивает. Арсен с кряхтением берет Полину на руки.

Я вздыхаю:
-Ладно, идем

Мы здесь в своей земной форме. И даже наше оружие с нами. Геннадий удобно лежит в руке. Молчит. Федя поигрывает свое булавой, внимательно оглядываясь. Петр идет вперед бодрой для старика походкой. Арсен с Полиной на руках немного отстает. Молчаливые скалы нависают над нами. Серебристая взвесь плавно расплывается, будто мы идем сквозь воду, наполненную блестящим песком. Ад внутри - это то же самое, что ад снаружи. Нужно запомнить, это как будто бы ключ к чему-то важному. У меня уже было такое ощущение, но я никак не могу вспомнить, когда. Я иду, оглядывая спокойный пейзаж вокруг. Фиолетовые на первый взгляд скалы оказываются покрытыми прожилками черного и какими-то невысокими темными растениями. Под ногами фиолетовое покрыто серебристой пылью и черным песком. Здесь всего три цвета, которые сливаются в причудливые сочетания. И небо давит своей неразличимостью. Я все пытаюсь понять его цвет, но только зря щурю глаза, пока они не начинают болеть и слезиться.

Мы все идем среди унылых одинаковых камней по ровному плато, не различая пройденного расстояния. Я понимаю, что не чувствую усталости. Даже самые простые движения обычно отзываются хоть каким-то напряжением. А здесь я просто плыву вперед, легко переставляя ноги, не ощущая веса тела. Оглядываюсь. Арсен тоже идет легко, несмотря на свою ношу. Полина уже не трясется, теперь она периодически вздрагивает, будто ей снится дурной сон. Петр останавливается, мы быстро его догоняем. Он сосредоточенно о чем-то думает, рассуждая вслух:
-Если бы мы были в голивудском боевике, я бы сказал, что здесь тихо. Слишком тихо.

Мы тревожно оглядываемся. Вокруг действительно неправдоподобно тихо. Как будто нас заманивают в ловушку. Ждут, чтобы мы расслабились. Убаюкивают монотонностью и отсутствием красок. Стоит нам отвлечься и земля разверзнется, а из трещин полезут какие-нибудь гады. Я буквально вижу это будущее. Чувствую, как дрожит земля подо мной от топота несметных полчищ адских тварей, спешащих нас разорвать.
-Эй, Игорь,-Федя трогает меня за руку, я взрагиваю и осматриваюсь. Та же тишина, никакого топота, никаких трещин,-все нормально? У тебя глаза подкатываются, как будто засыпаешь.
-Нормально, нормально,- я трясу головой и окончательно прихожу в себя

Петр смотрит на меня, потом куда-то вбок, будто прислушивается к себе. Произносит задумчиво:
-Нет, не подсознание. Какой-то внешний фактор.

Смотрит на всхлипывающую Полину на руках Арсена:
-Давай все-таки попробуем ее оставить. Мне кажется, она нас держит.

Арсен хмурится:
-Но она же может прийти в себя
-Вряд ли,-возражает Петр,-она уже не пытается.
-И что с ней будет?

Петр пожимает плечами и с привычным участливым выражением лица заботливо произносит:
-Отсюда не возвращаются.

Отворачивается и идет вперед. Федя колеблется, манерно прижимает руки к груди, мнет их и мнется сам, затем все-таки с виноватым видом уходит. Мы с Арсеном смотрим друг другу в глаза. Морщины изрезали его лицо глубокими бороздами, среди них почти незаметны старые шрамы. В гражданскую его родной аул переходил из рук в руки от красных к белым и обратно несколько раз и совсем обезлюдел. У Арсена было трое сыновей, одного расстреляли белые, другого красные, третий ушел к шариатистам и погиб в каком-то забытом сражении за ненужный рубеж. Сам он был уже тогда стариком, увел в горы семью, в которой остались женщины да дети, и несколько лет жил грабежом, чтобы хоть как-то их прокормить. Он часто делится подробностями своей непростой жизни за игрой в нарды, но на этом моменте обычно замолкает и уходит в себя. Наверно, тогда и случилось что-то, заставившее его продать душу. Да, его лицо похоже на сморщенную губку, он слегка сгорблен и абсолютно сед. Но в его выцветших глазах все еще горит пламя молодого джигита, готового отдать жизнь ради семьи. А может быть, даже больше. Этим его взгляд так отличается от умудренного опытом и снисходительной мудростью взгляда Петра.
-Ладно, иди,-Арсен отводит глаза и укладывает Полину на землю,- без тебя им никак, а я что-то устал. Отдохну немного и догоню.

Я стою в нерешительности, Арсен смотрит в сторону и, поигрывая своим наганом Юрием, мягко подгоняет меня:
-Иди, иди, родной. Все хорошо.

Я повинуюсь. Петр и Федя уже далеко, но я легко их догоняю, а Арсен и Полина как-то очень быстро остаются позади.
-Такое чувство, что мы спокойно могли идти вдвоем,-немного нервно говорю я в спину Петру.
-Не могли,-спокойно отвечает он,-такой путь нельзя пройти без потерь.

Федя недоверчиво смотрит на него и нервно теребит зеленый браслет:
-И кого мы потеряем следующим?

Петр молча пожимает плечами, даже не пытаясь его успокоить. Я хочу его отвлечь, хотя мы оба все понимаем:
-Я вышел последним. Долго вы меня ждали?

Федя как будто и сам рад отвлечься от невеселых мыслей. Он отпускает браслет и отвечает:
-Ну… какое-то время. Мы втроем вышли как будто одновременно. Или с какой-то незаметной разницей. Петр уже нас ждал, чтобы похвалить. Вы с Полиной тоже уже были там, бились в конвульсиях. Мы сначала пытались вас разбудить, гладили и звали, потом просто ждали. Болтали. Ну а потом ты открыл глаза.
-О чем болтали?
-Понятно о чем, что у кого было. Как кто шел.
-И как?
-Да примерно одинаково. Мне, например, сначала было очень плохо, так плохо, что хотелось исчезнуть. Как когда просрочил платеж, но только это уже не исправить. Долго. Так долго, что я начал уже забывать себя. А потом меня кто-то обнял. Как мама. И я услышал, что я ни в чем не виноват. Что все, что было - только опыт, хороший или плохой. Что все было именно так, как должно было быть, и не могло быть иначе. Звучит по-идиотски, знаю. Но там это говорилось не словами, там я весь наполнился этим ощущением… Не знаю… безнадежности, что ли. Но такой, радостной безнадежности. Спокойной. А потом вышел.

Я тру виски. Очень странный рассказ.
-И что, у всех было так же?
-Ну примерно. Сначала плохо, потом ласковое прикосновение и спокойно. А у тебя что, не так?

Я думаю, рассказывать ли подробности, но мне не дает ответить Петр. Он указывает вверх:
-Смотрите!

Небо невидимого цвета идет вполне видимыми трещинами. Глубокие борозды проходят по куполу буквально в сотне метров над нами, от них плетутся узорами бороздки поменьше и через секунду небо осыпается на нас осколками. Петр рисует зонтик, над нами возникает прозрачная полусфера, по которой бьют опадающие куски фальшивого неба. А за ним - красные клубящиеся всполохи оранжевого-красного пламени. Так давно ожидаемое нами огненное небо ада.

От рисунка Петра остается красный след в пространстве перед ним, который медленно перемешивается с серебристой взвесью и оседает на землю. Петр смотрит на свою руку. Рисует незнакомый символ в форме рваного овала и вокруг нас широким кольцом поднимается ледяной частокол. Рисунок так же ненадолго остается в пространстве, а затем опадает серебряно-красным блеском. Петр произносит озадаченно:
-Не списывают. Парни, у меня не списываются души. Попробуйте сами.

Я отвечаю:
-У меня и телефона-то нет, проверить. Оставил на столе.

Федя согласно кивает:
-И я.

Петр кивает:
-Ладно, не важно. Рисуйте, что хотите. Если спишут, я все компенсирую.

А в образовавшийся провал над нами в это время с оглушающим шипением влетают крылатые змеи. Это не драконы, а именно длинные змеи с раздвоенными жалами, огромными клыками и покрытыми темными перьями широкими крыльями. Петр рисует узор и мощный зеленовато-оранжевый вихрь взмывает им навстречу. Шипение сменяется визгами боли, когда идущая вверх волна касается чешуйчатых тел. Мясо слезает с костей и испаряется серыми волнами, сыпятся белые скелеты причудливых уродцев и разваливаются при столкновении с защитной полусферой над нами. Как только волна уходит в огненное небо провал заполняется еще большим количеством крылатых змей. Их так много, что они с трудом протискиваются через образовавшуюся дыру. Купол непередаваемого цвета трещит и рушится под напором несметного полчища. Петр рисует еще одну волну, визги боли заполняют все пространство вокруг, скелеты и кости сыпятся сверху непрерывным дождем. Купол над нами продолжает осыпаться, в отверстие врывается новая волна крылатых змей, а среди них я замечаю новых существ - козлоподобных уродцев с перепончатыми крыльями и трезубцами в лапах. Петр отправляет вверх третью волну, в ответ на которую эти существа бросают трезубцы в нас, прежде чем испариться в оранжево-зеленом тумане. Трезубцы легко прошивают защитную полусферу и врезаются в землю вокруг нас. Пока мимо, но это только пока. Мы с Федей растерянно смотрим вверх, пока Петр воюет с ордами адских тварей. Нужно вспомнить какие-то рисунки. Я закрываю глаза, представляю экран смартфона. Память на удивление ясна. Я мысленно листаю экран туда, где были самые дорогие иконки. Ничего из этого я никогда не использовал, только иногда по вечерам любовался аккуратными изгибами линий и представлял себя кем-то из руководства. Вроде того дядьки в футболке и шортах на старом заводе, которой без труда ломал законы мироздания. Но я помню только иконки с рисунками, я никогда не читал описаний. Да и названия мало о чем говорят. Мы пользуемся банальными огненными шарами, ледяными стрелами, сгустками кислоты и прочей дешевой дребеденью. Что-то серьезнее, вроде искривления пространства или управления временем, удается потрогать считанные разы. А это даже не середина списка. В конце даже по названиям невозможно понять, как действует тот или иной рисунок. Что, черт возьми, должна делать “энтропия валентности”? А “антихроновый сдвиг”? Лучше с этим не баловаться, а то еще расщеплю нас всех на мельчайшие частицы. И я рисую знакомый мне по рассказам коллег дорогущий спектральный барьер.

Пылающее небо над нами окрашивается веселенькими цветами радуги. И фиолетовые скалы становятся радужными. Это нас накрыл огромный куб, состоящий из широких полос каждого из 7 цветов. Я раскрываю ладонь, как будто увеличиваю картинку на телефоне, и куб послушно увеличивается вслед за моим движением до самой границы осыпающегося купола. Крылатые козлики и змеи, сталкиваясь с расширяющимся кубом, окрашиваются в цвет встреченной полосы. И безжизненно падают вниз. Куб меняет свойства материи, чтобы она отражала соответствующий цвет, и жизненные механизмы перестают работать. Желтую кровь не гонит по венам желтое сердце, зеленые нейроны не генерируют заряд. Цветные тушки бьются о защитную полусферу Петра и осыпаются на горы костей первых волн тварей. Петр одобрительно кивает мне, я гордо киваю в ответ, Федя наконец подключается к битве. Его фантазии и памяти пока хватает только на заряды молнии, прошивающей нападающих яркими серебристыми вспышками. Неистовый визг влетающих и тут же лишающихся жизни тварей стихает, а на смену ему приходит грохот бьющихся друг о друга скал. Земля вокруг дрожит, фиолетовые скалы ходят ходуном и, осыпаясь, медленно уходят вниз. Где-то там остались Арсен с Полиной. Плато, по которому мы шли, скрылось за невысокой грядой, которая теперь тоже размякает и сыпется фиолетово-черным камнепадом.

Петр рисует какой-то незнакомый круг и ведет рукой вокруг себя. Там, куда он указывает пальцем, земля взрывается каменным фонтаном, под которым шипит и плавится раскаленный металл. Широкое кольцо плотно стягивает землю в нескольких метрах вокруг нас, а за ними скалы разрушаются с удвоенной скоростью уже навстречу друг другу. Все вокруг с грохотом валится и мы втроем оказываеся на узком круге земли в радужном кубе. Над нами пылает разноцветное небо и несметные полчища радужных тварей летят к нам со всех сторон. Наш жалкий обрубок скалы стоит на тонкой ножке в океане из лавы, которая так же нелепо разноцветна. А из лавы к нам уже лезут какие-то клыкастые кабаны с шипастыми пятипалыми конечностям, ловко цепляясь за скалу и нетерпеливо оттряхивающие налипшие капли огня.

Петр рисует одновременно обеими руками, я никогда не видел такой техники. Световой поток бьет в гущу крылатых тварей, следом их окатывает волной какого-то серого вещества. Но их становится все больше, скоро уже само небо не будет видно за их копошащимися тушами. Спектральный куб начинает мерцать, даже столь мощная защита не может справится с таким количеством безрассудно ныряющих тварей.

Петр кричит сквозь визги уродов и рокот бушующей лавы:
-Мы не удержим, нужно уйти глубже. Не пойму, почему мы вернулись в начало.

Я рисую ускорение времени, чтобы спокойно подумать, но узор опадает красным песком без всякого эффекта. Времени же здесь нет. Но материи тоже нет, однако другие рисунки работают. Видимо, время уже максимально ускорено или течет по другим законам.

Петр закрывает глаза и глубоко вдыхает. Ага, самое время для медитации! Среди рокота лавы и визгов тварей он абсолютно спокоен. Его силуэт излучает едва видимое бордовое мерцание, дрожит и слегка расплывается. Через несколько мгновений он слегка окрашивается в цвета радуги. Нет! Это радужный куб проглядывает сквозь прозрачность силуэта куратора. Он быстро теряет четкость и уже почти пропадает, когда кто-то будто бы наводит резкость и резко вернувший очертания Петр со стоном падает на колени. Радужный куб совсем побледнел, защитная полусфера пошла небольшими трещинами, туши погибающих монстров плотным потоком сыпятся в лаву, сотни рукастых кабанов застыли перед теряющим свои свойства кубом и ждут возможности ринуться дальше вверх.

Я рисую новый куб, показавший такую хорошую эффективность. Узор возникает и тут же рассеивается, куб получается кривым и бледным. Я вывожу его чуть меньше предыдущего, но долго он не протянет. Серебристая взвесь вокруг, так густо клубящаяся раньше, совсем рассеялась, лишь редкие песчинки кружатся в горячем воздухе. Действительно, нужно уходить. Я следую примеру Петра, закрываю глаза и пытаюсь освободиться от окружающего. Все идет, как идет. Иначе и быть не могло. Нам суждено дойти до архива и уничтожить его, никаким демонам не суждено нам помешать! Я вернусь туда, где меня ненавидят за обман и пойду в другую сторону. Моя голова тяжелеет, я отбрасываю тело и растворяюсь в чужом восприятии. Судорога проходит по телу, ноги тяжелы, будто весят несколько тонн. Я падаю на фиолетовый камень, не в силах пошевелиться. Рядом полулежит Петр. Федя бьет своими молниями в разные стороны, выжигая остатки так безрассудно потраченной нами энергии, его заряд из плотных сияющих разрядов постепенно превращается в хлипкие всполохи, уже не разящие тварей десятками, а бьющие по одной. Скоро они смогут разве что слабо пощекотать. Петр шепчет:
-Пора, Игорь. Бей. Не вышло, как мы хотели. Но хоть кого-то пожжем.

Радужный куб совсем поблек и вот уже первая крылатая змея прорвалась сквозь него, слегка окрасившись оранжевым, но выжив. И будто по сигналу послышался восторженный визг кабанов, бросившихся вверх сквозь потерявшую свои свойства защиту.

Я поднимаю руку, собираясь рисовать наклоненный крест. Нужно слушать умных людей. Нужно хоть что-то сделать правильно. Рисую первую линию и закрываю глаза, чтобы не видеть, как бездарно будет потрачен дар Прометея. Ничто уже не важно, ничего уже не изменить. Среди всполохов красного на закрытых веках вижу слабое сияние гнева ангела, все еще обволакивающее меня. Последним порывом расправляю его обратно в луч, одним концом обматываю силуэты друзей, другой швыряю вниз и скольжу по лучу как можно дальше, расплываюсь по его плоскости, размазываюсь, становясь не толще микрона. Нет, неизмеримо тоньше. Мы тремя зелеными точками расплываемся по широкому холсту. Я не вижу, я чувствую изображенную на нем средневековую картину: под зеленой травой глубоко в толщу земли уходит воронка, состоящая из сужающихся колец. Каждое кольцо символизирует круг ада, первые кольца так широки, что практически заходят за края картины, нижние же совсем узкие. Последний круг ведет к изображению дьявола в голубом полукруге. На каждом из кругов грешники мучаются по-своему. Художник в деталях изобразил их страдания: сжигаемыми ярким пламенем, вязнущиими в непролазных болотах, поглощаемыми растениями, тонущими в бурлящей крови. Мы застыли зеленым пятном на плоскости холста. Шесть зелёных мазков масляной краски беспощадным вандалом вспороли картину от края и встретились на девятом кругу. Одна закончилась там размазанной кляксой, четыре неуверенными дугами ушли к первому кругу, а одна зигзагом прошла по пятому, там стала бледнее и слилась с остальными на первом кругу. Здесь разбрызгана еще одна клякса, а одна линия, оставив на древней ткани глубокий рваный след, ушла обратно за пределы холста. Оставшиеся три линии слились в одну и стали широким следом от маркера-выделителя, не смазывающего картину, а слегка окрашивающего ее светло зеленым. Я одновременно могу и чувствовать изображенное и вести бледный след туда, куда захочу. Я внимательно ощупываю картину в поисках нужного. Хочется рвануть вниз к синему полукругу и порвать его в клочья, но я боюсь, что для этого даже мое оружие слишком слабо. Где-то на холсте должен быть тайник с договорами. Какой-то шкаф, какая-то гора свитков. Какой-то символ.

Мягкая, но настойчивая сила берет луч и ведет его в сторону от воронки кругов, туда, где на желтом холсте притаилось потемневшее пятно. Будто кто-то пролил чай и не захотел вытереть. Линию доводят до этого пятна и вдавливают жирной точкой. Холст рвется с хрустом и мы вываливаемся на желтый песок.

Включаю на кофемашине капучино, кот замолкает и немного тревожно смотрит на льющуюся коричневую жижу, но через несколько секунд соглашается с тем, что воды тут нет, и продолжает с мурчанием лакать молоко.

С чашкой дымящегося кофе сажусь перед Петром Александровичем и с важным видом неторопливо отпиваю. Горячо! Делаю “тпфлю” губами, кофе пузырится и несколько капель летит на стол и на экран смартфона моего, как выяснилось, куратора. Петр поднимает глаза, некоторое время разглядывает меня, потом показательно медленно вытирает экран салфеткой и продолжает смотреть свой видосик. Трубка лежит на столе, так что я тоже вижу экран. Там какая-то подборка с котиками, которая, конечно же, важнее, чем то, что я ему собираюсь сказать. Так мы и сидим. Я в задумчивости потягиваю кофе, больше не пытаясь пыжиться. Он со всей возможной увлеченностью наблюдает за тем, как очередной пушистый не рассчитал траекторию, поскользнулся и исчез за кроватью. Это так смешно, что я непроизвольно хмыкаю. Петр Александрович суров и сосредоточен.

-Что смотрите?- невинно интересуюсь я.
-Ты же сам видишь,-немного раздраженно отвечает он.
-Я вижу котиков. А вы?
-И я.
-Смешные.
-Угу.

Еще один котейка, вздыбив шерсть, на задних лапах уходит за пределы видимости. Я снова хмыкаю, Петр по-прежнему сосредоточен.
-Уберите морок. Или там что-то секретное?

Петр шумно выдыхает, показывая, насколько ангельское у него терпение:

-Не секретное. Личное.

Морок он, конечно, не убирает. На экране по-прежнему резвятся пушистые. Решаю начать издалека:
-Я ведь знаю, что вы наш куратор. Можете не скрываться.

Петр Алексеевич заметно вздрагивает, выключает экран и беспокойно оглядывается по сторонам. Убедившись, что в баре по-прежнему только мы, ласково произносит:
-Игорь, ты тупой.

Не такой реакции я ожидал. Петр Александрович, похоже, взбешен. Хотя по нему и не скажешь, выражение на лице по-прежнему доброжелательно-сочувствующее. Только во взгляде сталь. Немного опешив жду продолжения.
-Не понимаешь? Это потому что ты тупой, Игорь.

Еще одна пауза. Потом вздох, взгляд теплеет:
-Ладно, объясняю для тупых. Ты узнал что-то, что тебе знать не положено. Пришел к тому, про кого это узнал, и вывалил ему эту информацию. В его штаб-квартире. Предварительно попросив снять морок.

Начинаю понимать, но все-таки не до конца.
-Начинаешь понимать, но все-таки не до конца? Это потому что ты тупой, Игорь. Будь ты немного умнее, я бы решил, что ты предатель или ведешь двойную игру. Но ты не предатель, Игорь. Ты тупой.

Он вздыхает:
-Ну ладно, ты за два века так и не разобрался, как тут что работает. Но неужели ты не смотрел ни одного фильма про шпионов? Здесь же все слушается, смотрится, нюхается. Или ты думаешь, что меня поставили куратором и забыли? Что меня самого никто не курирует? Ты вообще понимаешь, как функционируют крупные корпорации?

Делают неопределенный жест рукой.
-Ну да, неудивительно. Столько лет рубить бошки - любой отупеет. А вот я умный и морок не снял. Поэтому ты не видишь мой экран, а они не слышат нас. Нет, слышат, конечно, но немного иначе. Захотят - услышат. Но пока я не вызываю подозрений - не хотят. Ладно, пойдем прогуляемся.

Я встаю из-за стола, но он жестом останавливает меня. Я снова сажусь и вопросительно смотрю в два черных колодца вместо его глаз.
-Только не…-успеваю сказать я, проваливаясь в эти бездонные пропасти, которые вдруг становятся одной. Барахтаюсь в знакомой пустоте и плюхаюсь на жесткое. Вокруг шипит. Шарю руками в темноте, готовый в любой момент отскочить или кувыркнуться. Передо мной что-то твердое и гладкое, подо мной тоже.

-Да открой ты глаза!,-голос Петра Александровича молод и раздражен.

Открываю. Лазурь вокруг захватывает дух. Лазурное небо встречается с лазурным морем и больше ничего перед нами. То, что я принял за шипение - это шум волн, разбивающихся о скалы внизу.

Мы сидим на балконе, Петр в золотом нагруднике и белой тунике в плетеном кресле, я на каменном полу, рядом с таким же креслом. Между нами круглый дубовый стол. Перил нет, наш балкон - это просто плита, торчащая из стены античного особняка и ничем не ограниченная. Удивительная идея, когда-нибудь я буду богат и воплощу что-то такое в реальном мире!

Забираюсь на стул. Снизу не было видно, а теперь я с удивлением обнаруживаю на столе вино, виноград, сыры, мед.
-Вы с прошлого раза неплохо прокачали умение моделировать сложные конструкции.

Петр Александрович теперь молодой привлекательный мужчина с аккуратно завитыми в хвост за спиной белыми волосами. Невольно любуюсь его волевыми чертами и суровым взглядом вдаль.
-Вам шрама на лбу и щеке не хватает.

Петр Александрович переводит на меня строгий взгляд, от которого по телу идут мурашки, и твердо произносит:
-Этому миру не нужен герой. Ему нужен профессионал.

Задумываюсь над этими глубокими и в то же время простыми словами, а мой собеседник снова переводит взгляд на море:
-Игорь, ты безнадежен. Если бы я сказал “Ламберт, Ламберт…”, до тебя бы сразу дошло. А как что-то глубже, так все, ступор…

Вспоминаю источник фразы и хмыкаю. Он опять меня переиграл и уничтожил. Петр произносит:
-Это место я создаю уже очень давно. Мне здесь хорошо, когда снаружи снег или слякоть. Оно похоже на дом.

Беру бокал и делаю глоток кислого и жидкого вина. Морщусь и отставляю бокал подальше. Видимо, эта отвратительная жижа тоже напоминает ему о доме. Произношу, безуспешно пытаясь скрыть обиду:
-Я не тупой.

Петр кивает:
-Пусть так. Деревенских дурачков часто называют простыми. Ты не тупой, ты простой. Наивный, бесхитростный, доверчивый.

-Не надо цитировать словарь Ожегова. Я, между прочим, узнал много такого, чего вы не то что за двести лет, за тысячу не узнаете. Или сколько вам там?

Мой собеседник иронично ухмыляется:
-Ну давай, удиви меня.

Я, будто ученик перед учителем, начинаю сбивчиво пересказывать события последних дней, стесняясь и немного запинаясь от волнения. Ну да, он и есть мой первый настоящий учитель и навсегда им останется, так что неудивительно. Петр больше не ухмыляется, слушает внимательно и периодически кивает. На моменте с битвой падших на заводе перебивает меня тихой фразой:
-Может поэтому и алгоритмы глючат? У них там какая-то настолько дикая мясорубка с переделом власти, что добивает даже сюда. Продолжай, Игорь, я слушаю.

И я продолжаю. Наверно, я что-то мог бы выторговать у него за этот рассказ. Но даже не додумался ни до чего подобного. Он слишком свой, чтобы заниматься подобными фокусами. Мой рассказ про Прометея и его знак не вызывает у моего собеседника особенных эмоций или он их умело скрывает. А вот когда я начинаю рассказ про свой долгий путь к райской кузне Петр немного бледнеет. Через какое-то время его лицо прорезают морщины, а окружающее пространство начинает слегка колыхаться, будто я его вижу сквозь трепетание перегретого воздуха над раскаленным асфальтом. На моменте встречи с настоящим Геннадием мы уже не на балконе без перил среди бесконечной морской и небесной глади, мы среди сине-белой пустоты сидим на бесформенных кусках какой-то мягкой субстанции, стол между нами оплыл и потерял фактуру, еда и вино стали картинками, одинаково плоскими, с какой стороны ни взгляни.

Рассказав все, я замолкаю. Петр тоже молчит, его лицо - неподвижный восковой слепок старика, который застыл за миг до того, как закричал от невыносимой боли. Темнота наползает с краев и поглощает нас.

-...не в голову,-заканчиваю я фразу, глядя в полные страдания глаза Петра Александровича. Он шепотом повторяет одно и то же:
-Не верю. Не верю. Не верю.

Кладу свою руку поверх его. Он вздрагивает и будто бы просыпается:
-Не верю, Игорь. Это же метафора. Это же просто метафора!

Последнее слово он уже не шепчет, а выкрикивает. Кот тревожно смотрит на него и возвращается к своему молоку. Я пожимаю плечами:
-Получается, нет. Праведники - это живые души, отказавшиеся от тела ради служения богу.

Петр медленно произносит:
-Души детей…

Киваю. Он неуверенно встает и нетвердой походкой идет к запасному выходу. Следую за ним. Пытаюсь поддержать под локоть, но он отдергивает руку. Открывает дверь и в помещение врывается влажная прохлада. Петр, кажется, не замечает этого и выходит наружу. Следую за ним на задний двор, здесь под небольшим навесом стоит здоровенный Рендж Ровер, похоже, последней модели. Хотя я в них не разбираюсь. Фары загораются два раза, Петр садится на заднее пассажирское сиденье и по-стариковски ворчливо прикрикивает:
–Не тормози, садись за руль.

Я сажусь. Этот корабль на колесах будто бы делает меня выше. Дверь заднего выхода из бара тяжело приоткрывается на несколько сантиметров, сквозь нее с осуждающим мрявом протискивается кот и недовольно семенит в сторону автомобиля. Кричу ему:
-Не тормози, садись рядом!

Кот и не думает ускоряться, неторопливо и грациозно запрыгивает мне на колени, топчет грязными лапами джинсы, устраивается на переднем сиденье и скатывается в мокрый клубок. Жму кнопку старта, мотор утробно мурчит. Между прочим, намного нежнее, чем это когда-либо делал кот. Восхищаюсь:
-Вот это у вас аппарат!

Слышу сзади:
-Купи себе такой же. Никогда не понимал твоих игр в бомжа.
-Ну нет, слишком заметно.
-А болтающийся бампер, громыхающий об асфальт на всю округу- не заметно?
-Да я починю!

Петр хмыкает и протягивает мне телефон, там уже вбит адрес в навигатор. Только приложение почему-то не яндекс, а какой-то безликий ноунейм:
-Ого! Шифруемся?

Петр вздыхает:
-Поехали уже. И не трогай меня, нужно подумать.

Жму на газ, машина прыгает вперед, как гепард. Жму тормоз, застываем на месте. Кот и Петр сначала вжимаются в сиденья и тут же один соскальзывает под бардачок, другой бьется лбом о спинку переднего сиденья. Возмущение обоих сливается в одно нечленароздельное ворчание.
-Простите. С непривычки.

Две пары одинаково недовольных и презрительных глаз смотрят на меня. Трогаюсь мягче, выруливаю из-под арки на проезжую часть и не торопясь еду по навигатору. Кот возвращается на сиденье, зевает и дремлет. Петр Александрович выстукивает ногой беспокойный ритм и тревожно смотрит в окно.

На этом чуде техники ехать не в пример приятнее. Машина откликается на любую команду с удивительной проворностью. Мелкие седаны вокруг кажутся плебсом, растекающимся перед процессией императора. Я даже приосаниваюсь и поглядываю вокруг со смесью высокомерия и презрения, почти так же, как мой мокрый котяра обычно смотрит на меня. А что, положение обязывает!

Едем около получаса через морось хмурого города к Ржевскому лесопарку. Я наслаждаюсь автомобилем и новым статусом, Петр неподвижно смотрит в окно, кот делает вид, что спит. На Рябовском шоссе навигатор показывает поворот, я съезжаю вбок и еду по грунтовке прямо через лесопарк:
-Ого, не знал, что здесь можно проехать.

Петр осоловело смотрит на меня, будто не понимает. Потом его взгляд приобретает осмысленное выражение, он коротко произносит:
-Тут и нельзя,-и возвращается к своим мыслям.

Мы переезжаем железнодорожное полотно и через некоторое время останавливаемся у старой деревянной беседки. В ней какие-то неопрятные мужички разложили нехитрую снедь и выпивают, коротая день под пасмурным небом. Один из них достает телефон и начинает нас снимать. Видимо, завтра в городских пабликах появится очередной пост с возмущениями по поводу потерявших берега мажоров.

Петр с неожиданной прытью, ярко контрастирующей с его еще недавно пошатывающейся походкой, выскакивает из машины и идет мимо беседки к берегу речки. Попутно он рисует что-то в воздухе. Не успеваю уловить рисунок, но мужичок с телефоном разворачивается и возвращается к своей компании, которая продолжает выпивать, не обращая на нас больше никакого внимания.

Кот остается валяться в машине, а я еле успеваю за бодрой походкой крепкого старика. Метрах в пятнадцати от берега он останавливается и рисует еще что-то. Раздается тихое шуршание, грязь под моими ногами вздрагивает и массивный куб земли с поразительно ровными краями поднимается перед ним. Даже камни и узлы корней в этом кубе срезаны, будто лазером.

Петр рисует еще что-то и грунт осыпается, а в воздухе остается висеть небольшой и насквозь ржавый клинок. Рукоятки нет, видимо сгнила полностью и осыпалась вместе с почвой. Достаю монокль и подношу к лицу, но не надеваю, а смотрю одним глазом сквозь его стеклышко. Туман и морось вокруг и так сделали мир серым, но сквозь линзу монокля даже деревья и опавшая листва теряют цвет. А на мече - ни намека на голубое свечение. Это просто кусок ржавого железа, неизвестно сколько пролежавший в земле.

Петр Александрович берет его из воздуха, прижимает к себе и баюкает, будто младенца. Его плечи поникли, он всхлипывает и что-то шепчет. Подхожу ближе и различаю его причитания и оправдания:

-Я не знал. Я же правда не знал. Прости меня. Прости. Прости. Я просто не знал.

Но вдруг его плечи расправляются, он поворачивается ко мне. Его заплаканные глаза все еще наполнены болью, но в них теперь появилась какая-то животная злоба. Он твердо произносит:

-Конечно же, я виноват. Конечно же, я подозревал. Конечно же, я мог все узнать. Если даже ты смог, то что мешало мне?

Он поджимает губы и молчит, с ненавистью глядя на меня. Но я уверен, что эта ненависть не адресована мне. Он просто смотрит насквозь куда-то в только ему понятные глубины. Молчу и жду. Так мы и стоим друг напротив друга, я даю ему время свыкнуться с новой реальностью, в которой он добровольно похоронил своего самого близкого друга. Наконец он прерывает молчание:

-Так нельзя. Райская кузня должна быть разрушена.

Удивляюсь такому выводу:

-Может быть, дело не в кузне, а в самом ритуале назначения куратором? Не райская кузня заставила вас закопать меч.

-Августину.

-Хорошо, не райская кузня заставила вас закопать Августину.

Петр Александрович задумывается, продолжая обнимать гнилую железяку. Грязь и ржа размазывается по его элегантному и, похоже, очень дорогому поло. Морось покрывает лицо и руки, но он будто бы не чувствует холода. А вот мне, даже в куртке, довольно зябко. Я вдруг понимаю, что его лицо совершенно изменилось. Нет, черты те же. Но выражение доброжелательности и сочувствия, которое всегда так располагало и внушало доверие, исчезло. Теперь это отвратительная, полная ненависти и злобы физиономия старого вахтера, не желающего пускать запоздалого студента в общежитие. Он произносит скрипуче:

-Значит, огонь Прометея? Ну что ж, давай-ка теперь придумаем, как он нам поможет выжечь дотла всю эту погань.

И уверенно идет к машине. Бегу за ним, прыгаю за руль и завожу. На этот раз трогаюсь плавно и аккуратно. Дорога обратно проходит в гнетущей тишине. Петр застыл каменным изваянием, обняв остатки меча и глядя в окно. Я пытаюсь подобрать хоть какие-то правильные слова, но все они отдают фальшью. Ненавижу показное сочувствие, потому что в нем так много ненужного “Я”. “Понимаю, как вам тяжело”, “Искренне вам сочувствую”,”Это печально, но жизнь продолжается” - от каждой из этих фраз у меня случаются рвотные позывы, столько в них самолюбования. Поэтому какое-то время мы просто едем сквозь уплотняющиеся клубы мокрого тумана. Нужно сочувствие действием, поэтому я говорю:
-Слышали про Анфису?

Петр выныривает из своего оцепенения, хмурится. Я подсказываю:
-Из НИИ энергоизысканий.

Петр прозревает:
-А, эта. У которой неокортекс похож на кусок маасдама?

Неуверенно киваю. Петр продолжает:
-Ну да, за что-то ее яндекс сильно невзлюбил. Там уже и внушение, и чистка, и безволие.
-И амнезия.

Петр кивает:
-Наверно. А что?
-Вы никогда не интересовались, зачем ей чистят память?

Петр пожимает плечами:
-Да нет. Может быть, видела что-то. В том районе довольно активно, многих зачищаем. Этой особенно повезло.

С довольным видом произношу, смакуя каждый слог:
-Вот так вот, живешь тыщу лет, начинаешь лениться, думаешь, что все знаешь. А тебя обходит какой-нибудь малолетка.

Ловлю вопросительный взгляд Петра в зеркале заднего вида. Хочется еще немного подразнить:
-Считаешь других тупыми, а себя самым умным. Вот так и приходит старость, Петр Александрович…
-Да говори уже!-со сварливой интонацией выдает Петр.

Делаю эффектную паузу и произношу:
-Анфиса пишет диссертацию, которая может раскрыть какой-то очень важный секрет яндекса,-говорю таинственным шепотом,-что-то глобальное!
-Пфф,-Петр фыркает,-почему ее тогда просто не грохнуть? Зачем эти сложности?

Такой простой вопрос до сих пор не приходил мне в голову. Я задумываюсь, а Петр продолжает:
-Нет, в чем-то ты прав, конечно. Возможно, что-то она нарыла. И оказалась настолько упертой, что каждый раз умудряется обойти наше воздействие. Такое случается. Но это точно не…,-Петр переходит на издевательский таинственный шепот,- “что-то глобальное”, ууууу….

Поджимаю губы от такой реакции, Петр примирительно произносит:
-Ну ладно, пойди и выясни, что там за страшные тайны. А я пока подумаю, как бы сделать им побольнее.

Мы как раз подъезжаем к бару, я заруливаю под арку и паркую гигантский джип на его привычное место. Спрашиваю:
-А почему вы думаете, что я буду вам помогать? У меня-то к яндексу нет претензий.

Петр уже открыл дверь из машины и перед тем как выйти выразительно смотрит на меня:
-Я не думаю, Игорь. Я знаю.

Он спрыгивает на асфальт и уходит в бар, все так же нежно баюкая ржавую железку на груди и размазывая грязь по одежде. Иду за ним, оставляю ключ от машины на его привычном столе и выхожу из бара. Пропускаю котейку на переднее сиденье своего дряхлого такси, сажусь за руль.

Сделать яндексу больно. Действительно, заманчиво. Но какова будет цена? Вечные муки за хулиганскую выходку - идея так себе. И я точно от этого откажусь, что бы там себе Петр Александрович не выдумывал.

-Точно откажусь!-произношу я твердо и выруливаю на дорогу. Нужно выяснить, что известно Анфисе, а потом грамотно ее почистить. Похоже, раньше за это брались бездари, раз она каждый раз возвращалась к исследованиям.

Еще полчаса клубящегося молока, выбелившего все окружающее дальше пяти-шести метров, и я у НИИ Энергоизысканий. Знакомая лестница, знакомый кабинет. Закрыто. Возвращаюсь к охраннику на проходной, чтобы спросить об Анфисе, но хмурый дед ворчит что-то невнятное про “не имею право” и “служебная информация”. Я слишком устал и слишком нервничаю, чтобы играться в эти игры, поэтому несколько черткоинов за простенький узор развязывают ворчуну язык. Я получаю и домашний адрес и телефон и подробный доклад о том, что Анфиса вчера ушла сразу после обеда, а сегодня вообще не появлялась на работе, но это и правильно, ведь она все равно уволилась и зачем ходить здесь штаны протирать, лучше бы уже устроилась хоть продавцом, хоть секретаршей, а что, девка видная, беда, что деревянная, а так ничего, чуть наштукатурить и загляденье, всяко веселее, чем здесь за три копейки, может замуж бы выскочила, а то сидит-сидит, а время-то уходит, вот сестра тоже сидела до полтинника, а потом кинулась, а кому она уже нужна…

Этот поток сознания становится все тише по мере того, как я удаляюсь от проходной.
Меловая бесконечность вбирает нас с котом и Геннадием в себя, чтобы через некоторое время выплюнуть перед видавшей виды металлической дверью обшарпанной пятиэтажки. Внутрь заходит какая-то шустрая бабуля и я проскальзываю следом. Такие заплеванные подъезды и гниющие квартиры в них - лучшие друзья трудоголиков. Отсюда хочется скрыться куда угодно, хоть на работу, хоть на край света. На третьем этаже вход в квартиру Анфисы охраняет еще одна свидетельница давно ушедшей эпохи - кривая доска, обитая пухлым дерматином. По краям дерматин порвался и из прорех торчат неопрятные куски ваты. Жму черную, прожженую кнопку звонка. За стеной отчаянно верещит что-то попугаеподобное, но никто не торопится открывать. Звоню еще раз, снова безрезультатно. После третьего визга израненной птицы за дверью слышатся неуверенные шаги. Знакомый голос невнятно произносит:

-Кто?

-Это Игорь. Простите за навязчивость, мне нужно вам кое-что рассказать.

-Игорь? Пошел ты, Игорь! Это все из-за…. Хотя какая разница.

Замок щелкает, шаги удаляются. Я мягко открываю дверь и заглядываю внутрь. Кот прошмыгивет внутрь и исчезает в сумраке слабо освещенного коридора. Такие квартирки обычно описывают “бедненько, но чистенько”. Ремонта здесь не было, пожалуй, никогда. Но старый линолеум, выцветшие обои и полувековая мебель в прихожей ухожены настолько, насколько это вообще возможно. А вот в небольшой гостиной форменный бардак. Верхняя одежда валяется на полу, там же разбросаны несколько пустых бутылок из-под вина. Анфиса в домашнем халате полулежит на старом диване, будто матерый гопник закинув ногу на ногу и раскинув руки. В одной руке у нее початая бутылка вина. Она жестом будто бы чокается со мной и пьет из горлышка. Сделав большой глоток, протягивает бутылку мне:
-Буишь? Как там тебя?

Зрелище, надо сказать, отвратительное. Отрицательно качаю головой:
-Зачем это, Анфиса?

Девушка пожимает плечами и осоловело смотрит по сторонам:
-А зачем вообще все? Зачем эти желания, стремления, мечты? Этот вечный бег на месте? Без-смыс-лен-но… А я просто счастлива. Безумно счастлива быть здесь... Наслаждаться моментом...

Вздыхаю. Если ее мозги настолько изгвоздали разными блоками, как говорил Петр Александрович, то тут нужна команда спецов. Ментальные воздействия проще всего блокировать и снимать, при должном умении это можно сделать почти бесплатно. Но у меня таких умений нет, поэтому отсутствие квалификации придется компенсировать лишней горстью черткоинов. Нахожу в телефоне очищение и старательно рисую его в воздухе. Анфиса пытается повторить мой жест нетвердой рукой, полузакрыв глаза. Очищение должно снять все наложенные аффекты, в том числе и отравление алкоголем. Рисунок закончен, Анфиса резко выпрямяляется, ошалело смотрит на меня и непроизвольно выдает странное: “Аоооээээ”. Ее зрачки широко расширяются, сужаются, снова расширяются. Я буквально вижу, как слой за слоем накатывают на нее волны заблокированных воспоминаний. Ее начинает трясти, она откидывается назад, продолжая что-то мычать. Закрывает глаза, качает головой. Смотрит в пустоту растерянно и недоверчиво. Бормочет:

-Нет… Как? Ну нет. Стоп.

Ее взгляд фокусируется на мне:
-Это правда?

Пожимаю плечами:
-Смотря что.

Она обхватывает голову руками:
-Да ну нет. Физически невозможно. Как?

Снова смотрит на меня:
-Почему я забыла? Почему я вспомнила? Значит есть еще один вид энергии?

Киваю:
-Ну, если ты про это. Есть небесная энергия, дарованная нам господом. С ее помощью мы…

Она машет руками и вскакивает:
-Ой, началось. Сто раз слышала. Лучше бы молчал.

Идет к притаившемуся в углу компьютеру, продолжая бормотать:
-Невозможно. Невозможно. Что за чушь…

Что-то вбивает на клавиатуре, щелкает мышкой, нетерпеливо ворчит, снова куда-то щелкает и что-то вводит. Невольно любуюсь ею. Она будто бы забыла обо мне, ей не до таких мелочей. В ней теперь столько жизни, столько поразившей меня стремительности. Она что-то находит и погружается в чтение. Аккуратно захожу ей за спину. На экране пдфка на несколько сотен страниц, вся испещренная формулами и графиками. Анфиса листает ее так быстро, что я не успеваю ничего ни прочитать, ни понять. Она вдруг гневно бьет по столу своим маленьким кулачком:
-Это же антинаучно!

Затем внимательно смотрит на меня:
-Небесная энергия?

Киваю.
-Откуда она берется?

Снова пожимаю плечами:
-У нас нет НИИ небесной энергии и школьного учебника по основам небэнергетики. Но, если я правильно понимаю, наши души каким-то образом ее производят.

Анфиса ухмыляется:
-Души?
-Ну да, души. Такие голубые сгустки внутри. Когда человек умирает, этот сгусток отделяется от тела и отправляется в рай или в ад в зависимости от того, праведником был человек или грешником.

Анфиса хмурится:
-Не дури меня этими еврейскими сказочками. Мы обсуждаем серьезные вещи!

Удивленно отвечаю:
-А я говорю серьезно.

Анфиса вздыхает:
-Так, понятно. Тут у нас тупик.

Она возвращается к чтению документа, продолжая бормотать, обращаясь то ли ко мне, то ли к себе:
-Кроманьонцы тоже молились молниям, что не мешало им пользоваться огнем, зажженным этими молниями. Значит, мы умеем пользоваться энергией, но не понимаем ее сути и не можем ее создавать. Да! Создавать!

Она смотрит по сторонам, замечает что-то и показывает пальцем на старенький шифоньер:
-Игорь, будь добр, достань со шкафа вон тот генератор заряда.

Смотрю туда, куда она показывает, но на шкафу только какой-то невнятный мусор. Анфиса выразительно вздыхает.
-Вот ту громоздкую штуковину с шариками и кабелями.

Штуковина и правда громоздкая. Какое-то ржавое перевернутое ведро, обмотанное проводами и гофрами с нелепым флюгером сверху, состоящим из четырех теннисных мячиков, нанизанных на скрещенные вязальные спицы. Чтобы его достать мне приходится встать на стул. Анфиса тревожно приговаривает:
-Аккуратнее, пожалуйста, это очень хрупкий прибор.

Ставлю уродливый аппарат перед девушкой. Она так волнуется, что ее голос немного дрожит:
-Я ведь уже ставила эти эксперименты. Или это был сон, галлюцинация…

Она аккуратно проверяет какие-то штекеры, подтягивает кабели, командует:
-Ну-ка, придумай какую-нибудь историю.

Вопросительно смотрю на нее.
-Любую. Или стишок. Или вот…

Она берет со стола карандаш и мятый блокнотик, протягивает мне:
-Нарисуй сказочное животное. Только такое, которого еще никогда не существовало. Придумай.

Своим безмерным энтузиазмом она заражает и меня. Хочу ей помочь, старательно пытаюсь представить что-то такое, чего никогда не было. Получается какой-то крылатый радужный единорог. Пусть это будет злой единорог с кроваво-красными глазами и горящими огнем копытами. Образ возникает в голове, я подношу карандаш к блокнотному листу и слышу удивленный ойк Анфисы. Поднимаю глаза. Она с восторгом смотрит на флюгер, который дрожит и медленно двигается. Правда, сдвинуться он успевает всего на пару сантиметров, после чего снова застывает. Анфиса прикрывает рот руками и шепчет:
-Пожалуйста, продолжай.

И я продолжаю. Образ в моей голове переносится на бумагу угловатым уродцем, пылающие огнем копыта превращаются в неровные костыли, покрытые кривым заборчиком. Флюгер снова вздрагивает и приходит в движение. Анфиса сияет. Она как будто непроизвольно хватает меня за плечо и произносит, медленно, будто сама не веря:
-Доказано экспериментально.

Прекращаю рисовать, спрашиваю:
-Что доказано?

-Не знаю, какой там термин используете вы. Я назвала это силой мысли. И эту силу открыла я!

Она странно прихохатывает и продолжает:
-Извини. Согласно моей теории… Подчеркну, только что наглядно доказанной теории. Так вот, согласно моей теории каждый человек способен производить неизвестный до сих пор вид энергии в те моменты, когда он создает что-то новое. Грубо говоря, занимается творчеством. Я еще в самом начале пути, поэтому очень многое со временем будет уточнено. Но суть открытия в том, что это абсолютно чистая энергия с невероятным кпд. Если мои формулы верны, мы способны производить больше энергии, чем потребляем. Это переворачивает саму основу известной нам физики. Каждый из нас - маленькое солнце, маленький ядерный реактор.

Я вздрагиваю от того, насколько это сравнение похоже на слова распорядителя. Девушка не замечает:
-Мы всегда смотрели на далекие звезды, а нужно было смотреть внутрь. Процесс, происходящий где-то между пульсирующих токов наших нейронов, даст нам невероятные возможности. Мы ведь никогда не могли понять, что же формирует то неуловимое, из чего состоит наше “я”. Что такое сознание, личность. Все только теории и догадки. А теперь у меня появился ключ к пониманию. А главное, к практическому применению этого знания. Только представь! Команда ученых, которая садится в космический корабль без топлива и электроники!

Флюгер вздрагивает и начинает медленное вращение. Она продолжает:
-Двигатель, система жизнеобеспечения, вычислительные машины - все приводится в движение силой мысли и энергией от того, с каким рвением эта команда занимается научной деятельностью!

Анфиса замолкает, но в глазах ее восторг и мечта. Флюгер будто бы кто-то щелкает пальцем и он начинает крутиться. Я пытаюсь осознать происходящее. Очень красивая теория. Жаль, что ошибочная. Или нет? Может быть, эти синие сгустки - совсем не души, дарованные нам богом, а что-то наше личное, за что мы ни перед кем не обязаны отчитываться?

Отчаянно кричит кот. Кровавый фонтан заливает мне лицо. Отшатываюсь, по отточенной годами привычке прыгаю куда-то в сторону, отплевываюсь, кувыркаюсь, выхватывая Геннадия из чехла. Мимолетным взглядом оцениваю обстановку и снова кувыркаюсь. У входа в комнату высокая размытая фигура отчаянно трясет рукой, пытаясь сбросить вцепившегося в нее кота. Голос Димона:
-Скомандуй своей шмакодявке от меня отцепиться!

Я встаю и медленно приближаюсь к коллеге. Меч я опустил, но так, чтобы в любой момент можно было резко ударить снизу. Стены, потолок, диван, мебель - все густо залито кровью и ошметками внутренних органов. Осипшим внезапно голосом хриплю:
-Зачем?

Димону удается схватить кота за шкирку, он резко тянет его. Кот шипит и сопротивляется, но силы слишком неравны. Парень отрывает кота и отбрасывает в сторону. Тот приземляется на пол и, прижав уши к голове и оскалив пасть, готовится к новому прыжку. Димон осматривает разодранный рукав кожаной куртки:
-Вот гадина.

Я подхожу все ближе. Повторяю:
-Зачем?

Димон непонимающе поднимает бровь и усмехается:
-А ты как думал будет? Ей столько лет мыли мозги, а теперь разрешат осчастливить мир? Успокойся, спаситель. Она теперь мученица, я ей даже лучше сделал.

Я уже на расстоянии удара. Не знаю, какое у меня выражение на лице, но Димон внезапно серьезнеет и берется за рукоятку висящего в кобуре Алексея:
-Эй, эй. Тише. Ты вообще понимаешь, что такое для нижних добровольно создать мученицу? Какие у этого последствия?

Отрицательно мотаю головой, продолжая смотреть в глаза Димона.
-Я тоже не знаю. Но это точно не рядовой случай. И ей все равно не жить. Не я, так кто-то другой ее бы все равно упокоил.

Моя рука до судороги сжимает рукоять Геннадия. Я буквально вижу, как он врезается в подреберье негодяя, с радостным чавком разрывает плоть и застревает в его позвоночнике. Димон в это время выхватывает глок и дырявит мне грудь десятком неприцельных выстрелов от бедра. И мы оба падаем на землю, а где-то далеко наши синие сгустки отправляются на энергетическую плантацию.
Димон, похоже, видит то же самое. У него от напряжения вздулась вена на шее, он практически не дышит от абсолютной сосредоточенности.

“Нельзя убивать людей” звучит у меня в голове голос Петра. Но мы не люди. Мы твари, обреченные до конца своих дней прислуживать существам, укравшим у людей будущее. И за это после конца наших дней нас не ждет ничего, кроме вечных мук.

“Нельзя убивать людей” повторяет суровый голос Петра. Наверно, он прав. Во всем виноват яндекс и именно против него нужно воевать, а не против таких, как я.

“Нельзя убивать людей” звучит в третий раз, убедительно и безальтернативно.

“Можно” - легкой искрой статического электричества разрешает Геннадий. Я вздрагиваю от неожиданности, ведь так мы с ним никогда не общались. Димон тоже вздрагивает, за долю секунды выхватывает глок и нажимает на спусковой крючок. Я отклоняюсь вправо и рублю. Два сильных толчка в плечо слегка разворачивают меня, Димон пытается увернуться и закрыться свободной рукой. Лезвие с хрустом рубит ему лучевую кость и слегка вспарывает куртку. Брызжет кровь, мы падаем в разные стороны. Димон стреляет в падении, я молниеносно закрываюсь от пуль Геннадием. Или он сам? Легкие разряды тока щекочут ладонь и рука двигается без моего участия. Одна за другой пули меняют траекторию, встречаясь со сталью клинка. Димон шипит, его левая рука болтается истекающей красным культей. Он роняет глок, чтобы рисовать правой. Еще один разряд в мою ладонь и я не по своей воле запускаю Геннадия в стремительный полет. Меч вонзается точно в сердце сидящему противнику, но его рука успевает закончить рисунок прежде чем безжизненно опасть. Огненный шар пролетает у меня над головой и взрывает шифоньер за мой спиной. Я вскакиваю на ноги, огонь быстро распространяется по комнате, будто ее полили бензином. Горят книги, тетради, какие-то непонятные приборы, плавится компьютер. Гребаный яндекс опять победил. Я подбираю кота, с чавкающим звуком вытаскиваю меч из бывшего друга и выскакиваю из квартиры.

Бегу по лестнице, по памяти рисуя самую дешевую лечилку, под толстовкой щекотно  стягивается плоть, оставляя внутри лишние 18 грамм металла. Выскакиваю на улицу. Нет воя пожарных сирен, полицейские машины не вылетают из-за ближайших домов, сбивая мусорки, люди не носятся в панике с криками “Пожар!”. Серая толпа спешит по тротуарам и бибикает в пробке. Кто-то вскользь бросает взгляд на дымящийся балкон, но тут же переключается на свои более важные дела. Лишь несколько подростков снимают происходящее на видео, да грязный алкаш крутит в руках телефон, будто размышляя, тратить ли несколько рублей на звонок в 112. На меня и подавно всем плевать. Я ныряю в свою машину, наскоро вытираюсь влажными салфетками от начинающей стягивать кожу подсыхающей крови. Болтающийся бампер дребезжит об асфальт, когда я выезжаю с парковки, но мне до этого нет никакого дела. Внутри пустота. Моя наивность только что убила человека. Или тупость. Петр как всегда прав, я действительно тупой. Решил переиграть яндекс на его поле, спасти мир, раскрыть страшный заговор. И получил кровавое месиво, еще даже не успев начать. Похоже, бог действительно мертв, а созданный им когда-то мир - просто батарейка в запущенном тысячи лет назад механизме, давно работающем без контроля и ремонта. Скоро адские твари его доломают и будут хозяйничать здесь уже не скрываясь. Благодаря мне и таким, как я.

Продолжение

Совсем скоро мы увидимся вживую, ведь 21-22 марта в г. Вологда состоится встреча пикабушников-шахматистов.
Анонс Живого турнира здесь, а пока разминаемся, тренируемся, развлекаемся в Большом турнире Пикабу на lichess в восресенье 1 марта в 18.00.

Регламент: турнир проводится в формате "Арена", контроль времени 5+2, продолжительность 90 минут
Тройка победителей турнира, а также победители в рейтинговых группах, указанных ниже, получат бесценные ачивки в профиль на Пикабу.

Рейтинговые группы:

1. 1700 - 2200
2. 1200 - 1700
3. 1200 -

Если профиль относительно новый, то для участия нужно предварительно сыграть не менее 50 игр в блиц для калибровки рейтинга.

Для участия вступайте в клуб: https://lichess.org/team/Gm3XMvWV
И присоединяйтесь к турниру: https://lichess.org/tournament/XVRM2v7i
В телеге будет напоминалка о начале турнира: https://t.me/pikabuchess

Присоединяйтесь к обсуждению "живого" и онлайн турниров в комментариях!