Я не думаю о море - я и есть море
Сложная деятельность, которую мы называем сознанием, на самом деле, возможно, является попыткой в явном виде воспринимать и регулировать дистанцию между онтологической и эпистемологической картинами мира, которая образовалась в силу возникновения у нас языка в сочетании с рождением в виде части неразрывно связанного с онтологией существа в физическом теле.
И должна быть изменена для достижения наших целей. Сознание — это датчик рассогласования, который не даёт нам покоя ровно до тех пор, пока сигнал от реальности не совпадёт с нашим внутренним нарративом. Именно поэтому, например, мы не в состоянии ни о чем не думать специально, так как не снимаем этими усилиями все варианты рассогласования которые имеем к данному моменту жизни. Часто даже не только не снимаем но и не осознаем.
Мы хотим есть — это онтология. Мы едим, мы идём на работу, мы рыбачим и т. д., чтобы стать сытыми. В эпистемологическом пространстве мы действуем так, чтобы «стать сытым» стало неразличимым с соответствующим состоянием нашего тела. Как только совпало — сознание выключается из этой задачи. А вся наша жизнь — постоянное движение к сокращению такой дистанции в целом ворохе осознаваемых или неосознаваемых задач, наслоившихся над фактом нашего физического рождения.
Их сотни, и они вложены друг в друга: онтология энергии требует эпистемологии денег, онтология тепла — эпистемологии жилья, онтология смертности — эпистемологии смысла. Сознание — это диспетчер, бегающий между очагами рассогласования, пытаясь минимизировать общую энтропию. Но поскольку закрыть все разрывы одновременно невозможно, возникает тревога — плата за многозадачность.
Мы не стремимся уничтожить разрыв (это невозможно, пока есть язык), мы стремимся к функциональной эквивалентности. Когда действие стало телесным навыком, сознание отключается — дистанция схлопывается феноменологически. Счастье в этой модели — это состояние, когда для большинства задач разрыв минимален, а сознание свободно для творчества. Несчастье — когда разрыв критичен, и все ресурсы уходят на удержание этого рассогласования в фокусе. А смерть — единственный момент, когда разрыв между онтологией и эпистемологией ликвидируется окончательно. Но пока мы живы, сознание обречено вечно генерировать новые задачи, чтобы поддерживать этот зазор в рабочем состоянии, — иначе оно растворится в бытии. Мудрость же, возможно, состоит в том, чтобы искусственно не создавать новых эпистемических дистанций там, где они не нужны, оставляя онтологию в покое: есть, когда голоден, спать, когда хочется, и не придумывать лишних «почему».
Отталкиваясь от этого можно предположить что душа - это то что соединяет нас с онтологией. То что заставляет нас видеть себя тождественными миру из которого мы появились.
Я не думаю о море - я и есть море, через свою душу.