Вниз тормашками⁠⁠

На вокзале, где на непонятный срок задерживали посадку, принципиально не подавали чёрный кофе. Так владелец буфета конфликтовал из сухопутного уголка с заморскими торговцами, опять поднявшими цену на зёрна... И мы с Ольгой Николаевной, моей новой приятельницей, оба будучи кофеманами, отправились в маленькое турне за любимым напитком. Хотя предложи мне она экскурсию на тот свет, я согласился бы с неменьшим интересом! Отчего-то, при всей розни наших натур, происхождений и житейских условий, я разговорился с совершенно чужой мне женщиной. Причём держал я себя с той желанной откровенностью, какую допускаешь лишь со случайным собеседником не своего круга. Когда хочется стать немного выше, приподнявшись на носочках... Но не как в танцклассе. Я, поразительно сказать, раньше неплохо фехтовал - и теперь, с ней, ощущал давно забытый дуэльный азарт.

Она была родом из этого неуютного провинциального города, похожего на перевалочный пункт, а не на место для жизни. Однако и тут я рассуждал заведомо инаково ей. Как птенец, вылетевший из деревенского стародворянского гнезда, тихого и устроенного на века. При том непременно опустившегося, заросшего и немного помешанного... Несмотря на все мои скитания, связанные со службой, я был деревенщина из прошлого - и отлично знал это. Спутница же моя принадлежала новым временам и к новой знати, воцерковлённой городами.

Отец её, обожествлявший прогрессивный быт и наживший на нём имя и деньги (производя что-то вроде подкрашенного цветными смесями газа для фонарей), сам, по словам Ольги Николаевны, имел замашки былых самодуров. Мог позволить себе - и любил такое! - созвать весь свет, а потом распечь секретаря, что гости собрались слишком рано.. И велеть несчастному секретарю переназначить съезд на попозже, сейчас же спровадив дармоедов прочь! Или выступить на большом собрании с речью, где слова о закрытии завода в отсталой губернии следовали сразу за похвалой этому же заводу и этой губернии. А недавно, иронично поделилась моя знакомая, обращаясь к журналистской ассамблее, papa', во фраке и искромётном клюквенном галстухе, возвышенно поднялся на трибуну, в секунду обругал всех вертопрахами - и также горделиво покинул сцену.

Меня ничуть не увлекали столь экспрессивные натуры, я даже побаивался их оригинальности и считал про себя, что к живым людям их допускать нельзя. Другое дело - к коммерции! Такие самовозбудимые типы умеют и сон под пятницу в базарный день продать, но без помощников их проекты не осуществить. И ведь тянет же этих оригиналов, как на зло, всё на публике характерец свой отыгрывать! Только не в либеральных столицах глаголом-то жечь, а здесь, на комариных окраинах.. Однако собственные мысли не противоречили любованию Ольгой Николаевной, тем более, что добрых встреч с её родителем не ожидалось. (В женихи я не набивался - куда мне, сморчку, да и она упоминала о решённой помолвке.) Довольно было и встречи с ней одной!

До отправки в наше приключение Ольга Николаевна не поехала в свою городскую квартиру, а воспользовалась купе в одном из стоящих поездов. За достойную, видимо, награду степенный проводник доставил ей всё желаемое и обеспечил полный покой. Через полчаса она появилась в переполненном зале - ошеломительно прекрасная... Подобные бархат и каракуль я видел на одной почтенной матроне - наряды стоили ей молодости, красоты и здоровья, отданных браку с дрянным человеком. Они висели на ней, слипшись с дряблой кожей, никого уже не способные обмануть блеском фальшивых монет. Правда о том, на что мы промениваем единственную земную жизнь, была даже ужаснее другой: во всей этой блёклости женщина показалась мне уже мёртвой.

Но на молодом цветущем теле наряды сидели отлично и очень шли стройной и авантажной Ольге Николаевне. Хорошо помню почему-то, как она вошла: словно из пекла, из чёрного провала массивных дверей в золотистое парное тепло хорошенько протопленного вокзала. С глазурной пряжкой на шапочке-кубанке, под которой клубились берёзовые волосы, наплывая светло-тёмными волнами.. И с теми лучисто-синими глазами, за которыми нет вечности - есть только миг. Стоящий вечности.

Мы взяли местного лихача, смотревшегося весьма по-московски, с важнецким рысаком, хрупающим воздушный рис. Лихач, конечно, узнал мою спутницу и косился на меня, неузнанного, всю дорогу. Взоры из-под шапки прибавили общего, тайного и сладкого, смеха путешествию, сблизившему нас сильнее вагона-ресторана, тряского поезда, вокзального буфета... Моя собеседница отличалась остроумием, свободным, но элегантным обращением, умением говорить эффектно. Очень мило и просто, хотя не без тайной боли, она рассказывала лишь о сложном своём семействе. Об отце-шалопае, разменявшем восьмой десяток и волочащемся, будто герой водевиля, за курсистками и примами кабаре. О старшем сводном брате, удалённом отцом на расстояние и там алчно ожидающем наследства. О покойной матери, измученной отцом и потому разболевшейся, да так и окончившей век - уже ни обликом, ни рассудком не похожей на себя прежнюю.

У модной кофейни, украшенной по-восточному - в янтарные набивные шелка с завитками афоризмов на фарси и вазонами-терракот, в которых по-русски стояла верба, Ольга Николаевна обворожительно улыбнулась извозчику. Остановила мою руку и, любовно угостив нежничающего с ней рысака медовыми жамками, сама вложила - много - в широкую пятерню. Попросив её присутствие в городе не выдавать и "вообще меньше чесать языком про маршруты и седоков". Надо полагать, что здешнее влияние этой семьи было безмерно, потому что лихач словно тут же забыл нас, прощаясь с пустыми тусклыми глазами, смотрящими куда-то сквозь.

В заведении, популярном у народа разной масти - лишь бы в кармане звенело, было толкотно, дымно и, что называется, грильяжно.. Обычный популярный кабак под сенью благородной вывески! Орехово-песочная обстановка делила диванные, стойки и кабинеты как бы на рядки в коробке конфект, затемняя посетителей и удлиняя тени. Моя визави, которой непрестанно кланялись и украдкой целовали ручку какие-то скользкие хлыщи в ярких жилетах, будто воришки из восточных сказок, казалась выше меня аж на две головы вместо одной. Я отчего-то ощущал себя здесь беглым эмигрантом, усталым и затёрханным; нелепо гулко стучало сердце - и Оля чутко сжала мою руку, шепнув: "Почти пришли, не волнуйтесь так.., милый". Сердце моё упало и покатилось прозрачным обмытым месяцем, очищая свальный грех этого кутежа и превращаясь в глупую луну, под которой так хочется нести чепуху и верить, главное, верить в неё самому!

Пробрались в "глиняную" по окраске диванную, с циновками и кальяном в виде слона Ганеши - чуть не в храмовую величину. Она сама сдёрнула вместе портьеры и громыхнула нашедшейся за ними дверкой, задвигаемой на манер купейной... Любовно и долго поцеловав меня, сняла роскошное пальто, щёлкая крючками - как затворами, взводя следом бесконечные курки. Оказалась ещё тоньше в бело-зелёном платье в пригонку, сшитом по-военному и по-старинному, в крое и стежке екатерининской эпохи.

Я не знал прежде такой горячки. И не ведал теперь, кого и чем отблагодарить за это невыразимое - абсолютное - счастье.. Умирания через жизнь, какую я сейчас прожил.

Кошкой, и требуя и ластясь, заскрёбся гарсон: "Господа, чего прикажете?". Оля буднично громко, вроде перекрывая обычный ресторанный гул, заказала что-то, сидя при этом сумеречном свете и обхватив нагое тело так, словно обратилась в многорукую Кали. Мы принялись одеваться, молчаливые и потерянные. Повсюду расползалась тоска: сыпались шпильки, гнутые змейками со вставками глазков-каменьев, валялись пользованные платки и салфетки, терялись чулки.. Оказавшись в полной мере супругами, мы застряли в этой не супружеской спальне и смутились нашего будущего. И друг друга.

В дверь стукнули вдруг крайне нетерпеливо. Ольга Николавна нахмурилась, однако отперла и тут же отскочила, в изумлении и страхе. К нам ввалился жутковатый горбун, темнее араба в радугах висячих ламп, но с дикими белками под тяжёлыми веками и большим красным ртом женолюбца, расплывшимся масляными вывороченными губами. Светлый френч его разметался, показывая мышечную развитость уродливого тела и портновской работы великолепный жилет - весь в плывущих пятнах, следах дамской помады и с полуоторванной золотой цепью, отправившей брегет к самому карману брюк. Он играючи закрыл дверь и схватил Ольгу огромными лапищами, как злой чародей свою принцессу, принявшись кружить её пушинкой, сжимая гибкое до хруста. Крупный нарцисс в его петлице, редкий гость здесь в такой сезон, потерял головку с знойной сердцевинкой, переломившись.. Она же часто дышала, закрыв глаза, стараясь перетерпеть, и вдруг звонко вскрикнула от боли. А-ах-ай!

Я вытащил свой уникальный кольт - и внезапно выстрелил.

Горбун взвился, вроде бы не реагируя ни на меня, ни на выстрел, зайдясь в пьяной истерике:

- Дорогу сюда забыть не можешь?! Я не хотел верить, что ты снова за своё! Я же тебе ясно сказал - увижу с кем-то на нашем месте, убью обоих!!

Здесь он разжал наконец окровавленные руки и отпустил свою невольную партнёршу, почти упав на неё:

- Как? Оля.. Что такое? Оля!! Да что же это??

Я дал сухой щелчок возле его уха и перевёл барабан кольта.. Спросил только одно, затем сбросил и втоптал револьвер в неприятные подтёки под незнакомкой на полу. Дремучий всё же городишко, кивнул я невозмутимому слону, видавшему и не такое, вероятно.. Растрепал волосы, настроился на слезу (пополам с безумным испугом) и отворил уже эту чёртову дверь, вбитую могучим горбуном чуть не намертво.

Протискиваясь коридором, схожим с горластым птичником и мелющим вздор про скандал с любовником, у скрытого выхода, где были курильни чего покрепче, я никак не мог разойтись с небывалым толстяком. Он перекрыл желанный выход спиной и болтал зажжённой сигарой внутрь помещения, нюхая её, но забывая затянуться.. Его гладкий округлый лик непорочного дитяти, из этаких нестареющих, дополнялся ласковостью обжоры, для которого возлияния и "фимиамы" - часть праздного сытого существования. Удовольствия жизни, доставляемого самим себе, ибо никто и ничто не предложат лучшего...

Обжора довольно туманно осматривал меня, успевшего надеть кепи и поднять воротник, заговоря вдруг осмысленно и складно:

- Вы слыхали? Ефрем Ольгу застрелил. Жаль, что так кончилось. - У него был глубокий мягкий голос, подходящий к комплекции. Но что не так в этой гармонии льющейся патоки, спрашивал я себя.. Толстяк же всё говорил. - Она была умницей и развратницей, конечно. Но кто без греха? - И вот тут он засмеялся тем дробным гадким смехом, знающим и щупающим, от какого у меня яростью подкатило к горлу. - Уж точно не Ефрем, этот бастард психованный.. Ну ведь комик же! А сыграл трагедию. Плохо, правда... С чего можно было полагать, что она остановится после его угроз?! Да он был щупл для неё, как ни смешно звучит!! А вот бедный её жених, этот акающий агнец со своего ранчо в горах, с золотым руном от батюшки-белошвея..

Он разразился непристойным хохотом. Я, позорно не сдержась, ткнул его стеком с выдвижным лезвием. И ожидал, не глядя на вечно детское лицо под каштановой чёлкой, когда осядет это икающее, булькающее чрево, пачкая штучный - на такие-то веса! - кофейный костюм. Да уж, выпить кофе так и не пришлось.

Замер на мгновение перед ещё одним цветком в петлице, замятым и испачканным, но оставшимся целым. Кто-то ушлый доставил в дорогой кабак целую корзину, наверно. Ну, нарцисс - к нарциссам...

Случайные связи в разных городах не прибавляли мне ни достоинств, ни недостатков. Происшествие с выстрелом тоже можно списать, а вот выходка с обжорой - непозволительна и рискованна. Придётся сейчас уехать, чтобы вернуться вновь в самый короткий срок.

Я прибыл сюда, дабы убрать с дороги моего нанимателя местного светилу, богача и лиходея. Его отца. Сводной сестры, некоей Ольги Николаевны, в заказе не значилось. Думается, она наследовала свою часть независимо от прочей родни.

Поезда давно пустили. Едучи куда-то, я вспомнил нежданно вербы у запрятанной уже в дальние комнаты моей памяти пернатой, гогочущей кофейни... Так вот какая ты бываешь, Страстная неделя! (Особенно когда тебе тридцать три, как мне сейчас.) Круговорот событий ставит на ноги, обратно - вниз тормашками, чтобы придать смысла в страданиях средь земной юдоли. То мне понятно.. Но в чём смысл испытания наивысшим в своей чистоте откровением? Как оставаться здесь, в теле лишь человека и во лжи, в предательстве, далее, не мучаясь идеей воскрешения? И не рассчитывая, не надеясь, да и не желая его.

Никого никогда не любя, я бы уже не смог навредить Ольге, даже раззнакомившись с ней после и забыв её насовсем. Я стрелял холостым, как всегда - через один - было заряжено моё оружие. Это кольт дал осечку.. А всевидящий Он взял - и не промахнулся.

Кофе у прыщавого юркого проводника нашёлся отличный. "Контрабанда", - доложил он, бегая глазами от строгости секрета. Я спросил две чашки чёрного, графин водки и пару обычных гранёных стаканов, отменив дурацкие рюмки, вспученные палевым дутым стеклом, подделанным под богемское..

Так мы сидели, ехали и пили. Вдвоём. Будто сызнова всё начинали. Только тишина меж нами выдавала истину: обратно уже никому не приехать.

На далёком вокзале, где посадка задерживалась на считанные минуты, я был арестован. За хулиганство в пьяном виде. Отобрав лоток у вопящей щекастой торговки в пуховой шали, я искал нарциссы среди вербочек, ленточек, первоцветов, корзиночек, трафаретов для куличей, кружавной мелочи и украшений для пасхальных яиц... Я был уверен, что они спрятаны "контрабандой" в самом низу. А мне не дают их, ибо мордой не вышел.

Однако к пяти поддельным паспортам, обнаруженным при мне, я подходил вполне.