Тихий попутчик⁠⁠

В астраханском кабаке, пропитанном кислым духом и рыбьей гнилью, купец Еремей бил кулаком по столу. — Вы, черви, думаете, воля божья есть? — орал он, обливая бороду анисовой. — Нет её! Есть смекалка! Я самого черта в карты обыграю! Я Лихо свое в мешок завязал и в Волге утопил!

Еремей разбогател на чужой беде. После пожара он скупил гнилье и продал его как строевой лес. Потом всучил купцам «персидский» шелок, который оказался гнилым бухарским тряпьем. Денег было много, а совести — мало. Оттого и гуляла в нем пьяная, злая удаль.

В углу, у печи, сидел человек. Одет бедно, лицо обычное, русское, но правый глаз запал глубоко, зарос кожей, а левый — огромный, выпуклый, цвета болотной тины — смотрел на купца не мигая.

Когда Еремея выставили за дверь за дебош, человек поднялся и вышел следом. Морозный воздух резал легкие. — Постой, почтенный, — голос попутчика был тихим, как шелест песка. — Слышу, тебе в Царицын. Мне по пути. — А платить чем будешь? — буркнул Еремей, пиная лошадь. — Мне серебра не надо. Я с тобой за компанию. Скучно мне. Ты вон какой... громкий.

Еремею стало не по себе от этого взгляда, но водка победила страх. Он кивнул на облучок. — Лезь.

Дорога заскрипела полозьями. Лошадь, молодая кобыла чистых кровей, вдруг захрипела, пошла пеной и встала как вкопанная. — Чего она?! — Еремей ожег ее кнутом. — Боится, — просто ответил попутчик. — Животные суть чуют.

К вечеру пошел тяжелый снег. Сани вязли. — Тьфу, незадача, — сплюнул Еремей. — Надо было вчера выезжать. — Зачем? — попутчик сидел неподвижно. — Вчера бы метель была. А сегодня просто снег. Он твой товар присыплет, не видно будет, что гнилье везешь.

Еремей замер. Откуда он знает про бочки под рогожей? — Язык без костей, — отмахнулся купец, но ледяные мурашки пробежали по спине.

В ямской избе случилось худшее. Еремей достал кису с выручкой. Сунул руку — пусто. — Ограбили! — завопил он. — Да тихо ты, — попутчик подошел вплотную. — Вон же она. Кожаная мошна висела на шее у самого Еремея, под рубахой. Купец готов был поклясться, что пять минут назад ее там не было.

Утром лошадь сдохла. Просто легла в снег и вытянула ноги. Здоровая, накормленная кобыла. — Волки, — зевнул ямщик. — Не было волков, — возразил попутчик. — Она просто устала. Устала везти обман.

Еремею стало душно. Он глянул на попутчика с пьяной злобой. — Садись, черт с тобой. Пешком дойдем.

Они шли по замерзшей Волге. Ветер выл, заметая колеи. Попутчик шел рядом, не проваливаясь в сугробы, будто скользя над землей. И всё говорил. Тихо, в самое ухо, перекрикивая метель: — А помнишь, Еремеюшка, как вдова Марфа к тебе пришла? Муж сгорел, пятеро по лавкам. А ты ей за четверть цены лес гнилый отдал. Крыша протекла, дитё малое простудилось, померло. Это не я. Это ты. — Заткнись, — хрипел Еремей, таща на горбу тюк. — А шелк? Бухарец кривой Зубейра, он же тебе детей в залог оставлял. Ты его обманул, а он с горя в бане угорел. Это не я. Это твоя рука.

К ночи Еремею начало мерещиться. Из белой стены снега на него смотрели лица: Марфа, Зубейра, чиновники с оловянными глазами, которых он поил в приказной избе. — Сгинь! — заорал купец, замахиваясь тяжелым посохом. Попутчик легко, двумя пальцами, перехватил дубье. — Не шуми. Разбудишь.

И тут Еремей увидел. Левый глаз попутчика горел в темноте зеленым огнем. А на месте правого была гладкая, серая кожа, из которой рос не волос, а сухой, мертвый мох. — Ты... — выдохнул купец, оседая в снег. — Ты Лихо... — Наконец-то, — человек наклонился. От него пахло тленом и гарью. — А то я уж думал, ты совсем дурной. Хвалишься, что меня утопил. Да как же ты меня утопишь, Еремеюшка? Я — это ты. Я — твоя удача. Я прихожу только к тем, кто сам себе дорогу расчистил, чужие кости втаптывая.

— Что тебе надо?! — взвыл купец. — Забирай всё! Деньги забирай! — Зачем мне твои бумажки? — усмехнулось Лихо, и улыбка разрезала лицо до уха. — Я душу твою ем. По кусочку. Каждый раз, когда ты ложишься спать на мягкой перине, я отщипываю от тебя по крошке. Ты ведь не спишь уже третьи сутки, верно? Чувствуешь, как пусто внутри?

Еремей схватился за грудь. Там была дыра. Холодная, звенящая, сосущая пустота. — Пощади, — прошептал он. — Отслужу. В монастырь пойду. — Поздно, — Лихо протянул руку. Пальцы были узловатыми, с черными когтями. — Ты меня в мир пустил. Теперь я с тобой до конца. До самого твоего конца.

Лихо положил свою ледяную ладонь Еремею на лоб. Купец выгнулся дугой. В голове вспыхнули все его сделки, все обманы. Он понял: всё, что он заработал — это не серебро. Это проценты. А Лихо пришел забрать основной долг.

Когда утром патруль городской стражи нашел на льду Волги брошенные сани, купец сидел, прислонившись к задку. Он был жив, смотрел в одну точку и улыбался. Но когда к нему подошли, он закричал. Он кричал, потому что видел, как из его собственного правого глаза, вытекая по щеке, ползет серый, мертвый мох.