Странный сон⁠⁠

У меня ещё ночь. Начало пятого. Я проснулся — скорее всего, говорил во сне и разбудил сам себя. Мне приснился странный сон, очень странный. В нём всё было очень ясно: я мог чувствовать, ощущать запахи. И он меня потряс. Часто в такие моменты сон помнится лишь сразу после пробуждения, и если снова уснуть, всё выветрится. Поэтому я решил записать его.

Так как это сон, то в нём будет много нелогичного. Я во сне был собой и в то же время не собой. Я видел каких-то людей, которых воспринимал как своих родных. Хотя это абсолютно неизвестные мне личности, они далеки от реальных родных как по внешности, так и по ролям, которые играли во сне, — всё это не имеет ничего общего с реальной жизнью. Поэтому я буду рассказывать о какой-то странной истории в первом лице, но это всё равно что странный рассказ, ни с чем реально не связанный — ни со мной реальным, ни с моей реальной жизнью.

Ещё перед описанием сна я опишу одну особенность, которая периодически снится. Есть сны, которые называют «снами эмигранта». В таких снах ты вдруг видишь себя дома и понимаешь, что оказываешься не там, где ты в реальности. Возможно, такие сны снятся при каких-то переездах вообще, но я подобное стал видеть именно в Германии. А потом услышал о том, что это распространённая практика у многих переселенцев — от таких и услышал это название: «сны эмигранта». Может, это называется иначе, не проверял. Наверное, старая песня, в которой пелось, что ночами снится мне деревня, отпустить меня не хочет родина моя… — это то же самое явление.
Этот сон заплёл в клубок и эту тему.

И вот я вижу во сне, что я разделился сам в себе. Я нахожусь в одном теле и при этом как будто нахожусь в прошлом. Я ищу своего сына, во сне это новорождённый младенец. Но при этом я понимаю, что младенец — не кто иной, как я сам. И я узнаю, что мой сын (и я сам внутри этого же младенца) находится внутри квартиры. В ней живёт мой дядя, брат отца. И ему зачем-то оставили малыша — он за ним присматривает. Мне там лет двадцать пять или около того. А некто, которого я называю своим дядей, выглядит ещё моложе. Это какой-то спившийся чувак, растрёпанный и мятый, который пьяный спит дома. И он не знает, что квартиру заполняет дым.

Я знаю, что если не смогу проникнуть в квартиру, в итоге в ней угорят как хозяин квартиры, так и ребёнок. Я толкаю дверь — она приоткрывается, но оказывается на цепочке. Я стараюсь вырвать её, толкаю дверь, но та не поддаётся. И я решаю хотя бы убедиться, правильно ли я ломлюсь — может, я ошибся дверью и ломлюсь не туда. Я заглядываю в щель. Но по странной абра-кадабре это не просто вид, который можно разглядеть в узкой щели. Я буквально оказываюсь внутри квартиры, хожу по ней, осматриваю комнаты.

Это дряхлая советская квартира. Я брожу по комнатам и вижу спящего мужика, которого почему-то называю дядей. И вижу, что рядом с ним лежит ребёнок, мой сынишка. Он проснулся, молча шевелит ручонками, смотрит на меня. И я вижу, что комната заполняется туманом. Я смотрю в глаза ребёнка, у меня одновременно тревога, так как я понимаю, что на самом деле ещё не проник в квартиру и могу не успеть.

Мне нужно либо прорваться через дверь и успеть раньше, чем люди задохнутся, либо просто орать, стоя в подъезде. Может, мужик — дядя услышит, проснётся и сам потушит то, что пока только чадит дымом. Огня ещё нет. Я умышленно не ору, не бужу его. Думаю о том, что это напугает сына. И думаю, что сам когда-то напугался крика отца (ситуация тоже не из реальности, лишь генерация сна).

И вот тут я и понимаю, что это не просто сын — это и я сам. И я понимаю, что так вот и испугался. Значит, тогда со мной действительно присматривал мой дядя. А отец, чтобы спасти нас обоих, стал кричать, чтобы разбудить своего брата. И тогда я и испугался крика.

И вот я смотрю в глаза младенца и думаю. Думаю о том, что крик в детстве настолько сильно напугал меня, что воспоминания и последствия сохранились до сегодняшнего дня. Но при этом, если я смотрю на своё же прошлое, то осознаю, что крик спас мне жизнь. И я переживаю. А что, если я не стану кричать, и история пойдёт другим путём — дядя не проснётся, и оба сейчас задохнутся?

Подумав об отце, я вдруг осознаю, что я не просто я. И не случайно я подумал, что когда-то испугался крика отца. Получается, я сейчас нахожусь в теле своего отца, я — это он. Бред, разумеется, но во сне меня ничего не смущает. Перечислю ещё раз. Я ощущаю себя участником событий, но при этом будто оказался в теле отца. И я пришёл за своим сыном. Но сын при этом тоже я. Замес тот ещё…

Я снова оказываюсь не в спальне, у кровати, а в подъезде, и передо мной всё так же входная дверь на цепочке. Я уже чувствую, что бил дверь, и у меня болит плечо. И я так и не добился ничего. Я пробую просунуться в щель — может, я смогу найти способ, как откинуть цепочку. И в этот момент я осознаю, что так не бывает. Как я могу стоять за дверью? И как в это же время я как-то смог побродить по квартире и оказаться в спальне?

Это осознание что-то меняет. Я снова пытаюсь проникнуть сквозь дверь. Это получается, но не совсем. Я как бы наполовину просачиваюсь в коридор квартиры, но что-то не даёт полностью преодолеть дверь. Как будто моё тело разделилось, и часть меня смогла на самом деле оказаться внутри квартиры. Надо лишь подтянуть оставшуюся часть себя, что осталась в подъезде. И я чувствую, что цепь как будто вытягивается. Она вроде не резиновая, но я как будто влияю на неё — она рядом со мной приобретает иные свойства.

И я думаю о том, что это же логично: я оказался в прошлом. Значит, я обладаю какой-то силой. Просто не думал об этом. И продолжаю давить пузом на дверь и смотрю, как цепочка всё вытягивается и вытягивается. В конце концов я протискиваюсь в щель и оказываюсь в квартире полностью — не просто как разделённый на тело и сознание, а уже целиком.

Тут же оборачиваюсь и рассматриваю дверь. Проверяю, действительно ли я как-то просочился, действительно ли дверь всё так же закрыта. Да, всё так, как и должно быть. Старая дверь, обитая дерматином, узкая щель, в которую проникает холодный рассеянный свет из подъезда, и цепочка. Она цела, не растянута и не порвана. И я откидываю цепочку, открывая дверь. Мало ли, вдруг в любой момент дым заполнит квартиру, и я уже не смогу увидеть, где же эта цепь. Вот будет прикольно, что я, нарушая прошлое, в итоге сделаю так, что тут угорят не двое, а трое. А морально — все четверо, если учесть, что я как будто нахожусь в теле отца.

Но всё хорошо. Я ведь догадался откинуть цепочку. И только сейчас можно идти в глубину квартиры.

Я умышленно оставляю дверь прикрытой. Подумал, что если распахну её, то свежий воздух из подъезда может сыграть плохую услугу. Сейчас что-то чадит, отчасти от того, что в квартире не хватает кислорода. А если он станет поступать из подъезда, то это приведёт к открытому возгоранию. Всё это лишь долго описывать. Во сне это настолько логично и просто: я всего лишь знаю, что должен делать, а что может стать ошибкой.

И вот я вновь оказываюсь в той же спальне и беру на руки ребёнка. У меня накатываются слёзы. Я смотрю на него и крепко прижимаю к себе. А ведь я же вижу сынишку в таком возрасте — это такой шанс. Я знаю, что где-то там мой настоящий сын уже вырос, носит бороду и отпихивается, если рядом его сверстники. А для меня он всё равно такой же малыш. И я всего лишь соглашаюсь с тем, что всё изменилось. И удерживаюсь, делаю вид взрослого бати, хотя хочу крепко обнять его, когда он так редко приезжает в гости.

И вот я вижу своего Лёшу малышом и чувствую, как же я скучаю по тому времени, когда он был таким наивным, маленьким, беззащитным. И вот сейчас я получил такой уникальный шанс, и я вновь прижимаю его. Я вновь прижимаю к себе маленького сына. И у меня текут слёзы — от радости и печали.

А ещё я плачу, потому что логику сна никто не отменял. Я нахожусь в теле своего отца. И получается, что я держу сам себя. И думаю о том, что отец точно так же любил меня. И мне хочется орать. Я вспоминаю то, как мы с ним ругались. Как он старался запрещать мне что-то, диктовал условия, грозился, что если я буду делать по-своему и дальше, то я ему не сын.

Мне же было обидно: как отец может так поступать со мной? Неужели он не доверяет мне, неужели родной отец может так поступать со мной? За что? Я же всего лишь хочу идти своим путём. Я же не диктую ему своё мнение, не заставляю что-то изменить в его принципах.

Я думаю об этом и вижу, что он в тот же момент, когда это якобы происходило в его жизни, вёл себя точно так же. Он сжимал меня и плакал от счастья, что успел вовремя. Он любил меня точно так же, как я люблю своего сына. И, скорее всего, он так же, как и я сейчас, тушевался, когда я превращался во взрослого и нужно было вести себя со мной уже иначе, делая деловитый вид. А на самом деле ему вот точно так же хотелось обнять меня, и он тоже вспоминал, как держал меня на руках.

И я плачу от невообразимого роя разных мыслей. Я в один момент думаю сразу обо всём. И одновременно вижу и своё прошлое, и прошлое моего отца.

Мужик — дядя просыпается. Он видит меня с ребёнком. Медленно поворачивается к тому месту, где должен был лежать младенец, как будто хочет убедиться, что я держу именно его, а не кого-то другого. Он слегка пьян, но вполне адекватен. Этот человек малоэмоционален. Он не удивлён, что в его квартире находится новый человек. Как я тут оказался, зачем? Ну раз здесь — значит, пришёл. Раз пришёл — значит, мне так надо. Что тут спрашивать или говорить?

Он понял, что перед ним не чужой и что ребёнок в руках у отца. То есть как-то действовать не нужно. И он просто вяло кивает: привет, мол, чё, как дела?

Я смотрю на него и думаю о том, что же происходило на самом деле в жизни моего отца и его брата. Своего реального дядю я помню лишь в детстве. И по моим воспоминаниям это тоже был очень ровный по эмоциям человек. Я любил его, он отличался от других взрослых. Во-первых, он приходил к нам не так часто, и каждый визит воспринимался мной как что-то особенное, непривычное. Он вёл себя со мной как-то по-свойски, как с равным, что ли.

Ещё он был моряком, ходил в шинели, и у него был офицерский кортик. Как можно было не обожать мужчину в форме? И я обожал держать его кортик в руках. Я до сих пор помню золочёную гарду, белую рукоять и такие же белые ножны с золотом. Звёздочку на оголовье рукояти, цепочки.

Что же было на самом деле? Похож ли был мой реальный дядя Алик на этого чела во сне? Я смотрю на него и думаю об отце. И в то же время думаю, что уже мой реальный брат тоже похож по характеру на дядю. Когда мы повзрослели, брат стал таким же плавным, даже слегка заторможенным в жестах — полнейшей флегмой, хотя в детстве это был ещё тот живчик. Смотрю и думаю о своём брате, о том, как мы похожи на отца и дядю. А может, это только кажется?

Смотрю на этого мятого, уставшего, странного человека. Он ни капли не похож на реального дядю, но меня это не смущает — я не вижу разночтений.

И в этот момент, когда я заглядываю в его глаза, я вдруг переношусь в него. Я становлюсь им. И как будто уже прошло много лет — тот момент в квартире изменил цепь событий. Прошло ещё какое-то время, я (или, скорее, он) стал толстым, и я вижу себя (его) уже зимой где-то в деревне. Это какая-то тропинка, вокруг сугробы, и я иду по тропинке.

И слышу, как сзади меня окрикивает голос. Я оборачиваюсь и вижу мальчика — подростка лет десяти-двенадцати. И почему-то я — он понимаем, что это всё тот же человек, который только что был младенцем. Когда-то давно за ним в мой дом пришёл брат, и приди он позже, могло произойти что-то плохое. Но это уже не важно.

Итак, я теперь уже глазами своего дяди снова вижу себя. Или не себя, а моего сына. Только я уже подрос. Да, я понимаю, что пишу полнейший бред — поди тут разбери, кто тут кто и где. Но я не знаю, как описать лучше и понятнее.

Я вижу, что подросток спрашивает, чего я ушёл, что все меня ищут, что нужно возвращаться. Я в теле потолстевшего дяди слышу это и раздумываю, стоит ли слушаться и идти назад. В этот момент я ощущаю, что не живу его жизнью, а как бы смотрю на происходящее как зритель. Я лишь вижу через его глаза, смотрю на себя же. Но я не в силах сам решить, куда мне идти, не могу заставить его принимать какие-то решения. Я только пытаюсь разобраться, что это за ситуация.

Куда он шёл? Из слов подростка он ушёл откуда-то, где собрались все. Все — это кто? Вся семья? Где-то там семейный праздник? И почему он ушёл? Может, обиделся на кого-то? Но подросток не говорит о том, что произошло. Просто дядя пропал и оказался на какой-то тропинке. И ребёнку хочется вернуть дядю.

Я не знаю мыслей самого дяди. Он просто молчит и застыл на месте. Ни отвечает на слова меня-подростка, ни идёт ни к нему, ни от него. Просто застыл.

И тут я вижу, как дядя начинает падать. Просто заваливается на бок. Он не поскользнулся, не оступился — просто бревном упал на бок. И я смотрел всё это как в кино: так обычно и снимают такие сцены от первого лица. И я чётко понимаю, что дядя умер.

И я уже стою на той же тропинке, но уже в теле подростка, и смотрю на большое грузное тело. Я по-прежнему немой зритель в этой сцене. Я не могу действовать и не слышу мыслей себя — уже в лице подростка. Я думаю своим мозгом, не его. Во мне нет страха, нет паники. Я всего лишь подумал: надо же, вот как на самом деле он умер. Всё было вот так тихо?

В жизни я не видел его смерти, да и не выглядел мой реальный дядя так. Я не знаю, о чём думал тот подросток. Он не выказывал паники, что странно. В такой момент нужно подбежать, постараться побить по щекам или бежать за помощью. Но тот я просто стоял и смотрел.

И я вдруг возвращаюсь в квартиру и вновь смотрю глазами отца на проснувшегося и слегка пьяного дядю. Я знаю, что он умрёт, но до этого примерно ещё десять лет, если судить по возрасту подростка. Я просто смотрю вслед ему, рассматриваю его спину, когда он встаёт с кровати и идёт в ванную. И думаю, что нет смысла ни говорить ему ни о чём, ни спрашивать. Я просто вижу прошлое. Я увидел клочок жизни отца и своего дяди. Увидел себя в нескольких ипостасях.

И теперь мне можно и уходить. Про дым я уже не вспоминаю — его существование аннулировалось. Больше нет угрозы. Можно просто уходить.

И тут я вдруг понимаю, что тут что-то не то. Причём я не смущаюсь перекрёстку времён. Я вдруг осознаю, что всё это должно происходить в России. А ведь я же был в Германии. Я даже припоминаю, что попал в этот подъезд не со входа, а как будто тут был какой-то другой проход. И будто он и связывает Германию с Россией.

И нужно идти не вниз — там, внизу, подъездная дверь и выход в реальность в России. Я выйду из подъезда и окажусь где-то на улице. А в Германию нужно идти куда-то вбок, по коридору подъезда дальше.

И я думаю, куда же мне идти?

Я осознаю, что как-то странно, что оказался здесь, в России. Более того, если я выйду на улицу, это будет означать, что в Германию я уже не смогу вернуться. И это большая дилемма. Я осознаю, что все мои документы, паспорт остались в Германии, а тут у меня даже вещей нет. И если я окончательно войду в этот мир, то стану здесь никем — просто бомжом.

Но сейчас произошло что-то очень важное. Я не просто так смог по какому-то коридору пройти сквозь пространство. Да что там телепортация из страны в страну? Я увидел прошлое. Я что-то в нём изменил. И это почему-то очень важно. И мне нельзя теперь возвращаться.

Я иду вниз, осознавая, что застряну здесь навсегда. Я останусь в этом мире прошлого. И без документов я никуда не смогу пойти. Ну и пусть. В этом шаге есть что-то очень важное. Я не знаю почему, но так нужно поступить.

И я вдруг осознаю, что, оставшись здесь, я стану своим дядей. Вот почему он живёт в странной квартире, как бомж. Я и стану бомжом, которому некуда идти.

И я осознаю, что когда вернусь с улицы, то войду в знакомую квартиру. И стану там жить. Я заранее знаю, что когда я вернусь в этот дом, того человека — моего дяди — уже не будет. Он пропадёт, сотрётся. А я займу его место.

А однажды меня найдёт мой отец — то есть брат моего дяди. И он узнает во мне своего брата. И однажды по какой-то причине оставит мне своего сына, пока он чем-то занят. А я усну. Что ещё должен делать уставший от путешествий между мирами человек?

И он будет орать мне через дверь. И разбудит. А может, уже не разбудит, а войдёт сам. И я тогда не удивлюсь тому, что он оказался внутри. Потому что прекрасно знаю, почему он решит не кричать, и знаю, как он, не ломая дверь, прогнёт пространство и просочится в щель. Это только в его глазах цепь будет растягиваться. На самом деле он просто просочится — это же гораздо проще.

Поэтому я не стану удивляться его появлению. Вот как мой брат стал малоэмоциональным. Он просто прожил уже несколько раз одно и то же и всё знал. Нечему было удивляться.

И я даже понимаю, что было или только будет там, в деревне, на тропинке. Тогда я, ставший дядей, вдруг подумаю о возвращении назад, в Германию. Ведь мой реальный сын, моя жена, дочь — всё это я оставил там. И я шёл по той тропинке назад, чтобы отыскать странный подъезд, в котором есть портал. Может, получится всё же пройти в него?

И когда меня остановил я же в виде подростка, я застыл. И не знал, куда идти. Оба пути одинаково будут в конце жизни дяди разрывать меня, ведь это именно моё будущее. Как странно. Я уже знаю, что будет со мной. И я знаю, как именно я умру…

Подумав об этом, я и проснулся. И решил, что стоит записать то, что видел. Пусть это и странный бред.