Слишком много пара⁠⁠

В павильоне Лунного Настоя всегда пахло розмарином и прелым временем. Здесь никогда не кипела вода. Она грелась, как спящая кошка, томно и упрямо. Тени от бумажных ширм ползали по полу, словно кто-то специально крутил день на медленном вертеле.

В тот вечер все шло по ритуалу. На циновках сидели шесть чиновников, один мастер и девятый по счету, а не по чину архивариус Дзин Го. Он пришел не по приглашению, а по нюху. Знал, что в день весеннего сбора всегда заваривают старый чай из семи листьев, а к нему полагается сладкая репа с пряным соусом. Он сидел в углу, редко кланялся и быстро ел.

На третьем проливе мастер Шэнь отложил чашу и посмотрел в потолок. Никто не придал значения. Он часто так делал, искал знаки или паутину. Но в этот раз он не моргнул. Через мгновение его рука соскользнула с подноса, а лицо застыло, будто в нем погасли лампы.

Комната была заперта. Снаружи два охранника. Внутри девять человек и тишина, такая, что слышно, как капает чай на камень.

Дзин первым заметил, что на крышке чайника не тот иероглиф. И почему-то это испугало его больше, чем мертвый мастер.

***

Дзин Го не любил шум. Его одежда всегда казалась измятой, даже если он только встал с подушки. Волосы слипались в разные стороны, а глаза, казалось, смотрели с иронией даже на самих себя. Он не знал, что такое меч в руке, зато отлично умел подслушивать разговоры за ширмами. Ему не доверяли ничего, кроме пыли, и он с этим мирился.

Когда тело мастера Шэня выносили, Дзина попросили просто не мешать. Он кивнул, выпрямился, притворился нужным и покорно понес заплечный мешок с документами. Однако, прежде чем выйти, задержался у стола.

Крышка чайника была новой. Чернила на ней еще не высохли. Под ней — слабый запах лотоса, холодный, как смерть в марте. Дзин знал, что синий лотос не предназначен для простых смертных. Его используют только в одном случае, когда смерть должна быть быстрой, бесшумной и бесспорной. А еще — дорогой. Чересчур.

Он украдкой поднял осколок от разбитой чашки. Прятать не стал, просто сунул под рукав.

С этого момента у него появилось ощущение, что за каждым его шагом тянется тень. Тяжелая. Ждущая. Как пар над пустым чайником.

***

Архивариусы не задают вопросов. Они их записывают. Но Дзин — это особенный случай. Он не любил писать о мертвых без уверенности, что они действительно умерли по-человечески.

Дзин начал с малого. Прогулялся до прачечной, заглянул в конюшню, задержался у склада с лакомствами для наставников. Между делом чиновник решил поинтересоваться у слуги, кто готовил чай. Позже он узнал, что слугу прозвали Журавлем.

— Младший ученик, — отмахнулся тот. — Немой, или притворяется.

Дзин задумался. Немой — хорошо. Но лучше странный. А этот, по слухам, был и тем и другим.

Он нашел ученика во дворе у водяной мельницы. Тот стоял, уставившись в поток, словно искал ответ в водоворотах. На руках у него блестели полоски темного лака — не краска, а следы ритуального чернильного круга.

— Ты защищал его, — тихо сказал Дзин. — Уже после.

Ученик посмотрел, не моргая. Не кивнул, не отвернулся. Просто стоял. Но глаза, слишком взрослые для подростка, не лгали.

Это не он. Значит, чай подменили заранее. Кто-то знал, что мастер будет пить именно из той чашки. Кто-то из своих.

Дзин повернулся и пошел обратно, не спеша, будто вышел размяться. Но теперь знал, что он в игре. Только фигура — не ладья, не слон, а пешка с чужим чайником в рукаве.

И пешки, как известно, первыми падают.

***

Кабинет старшего мага-истца пах рисовой бумагой и чем-то горелым, возможно, кармой. Дзин вошел несмело, как ученик, забывший дома обед, но не забыл улыбку.

— Ты занимаешься не своим делом, — сказал маг без прелюдий. Голос у него был, как шнурок от старых сандалий, потрепанный, но крепкий. — И если хочешь жить — подпиши молчание.

Он сунул ему свиток и кисть с чернилами.

Дзин вздохнул. Подписал. Пальцы чуть замерли, когда чернила коснулись бумаги, и сразу жгучее ощущение прокатилось по плечу, по ключице… Одежда затрещала, и под кожей, прямо на груди, проступила печать:

«Болтун. Проклят до первой правды».

Дзин долго смотрел на нее в медном зеркале. Потом сказал себе:

— Ну, значит, говорить будем хитро.

И устроил чаепитие.

Он пригласил важного, уверенного чиновника, который все это время вел расследование, с золотой застежкой и плешью, натертой до блеска. Чай был обычным. Но над чашей Дзин взмахнул пальцами и пустил дым, пахнущий калиной и страхом.

— Иллюзорная пыль, — театрально прошептал он. — Эффективнее синего лотоса… Но действует медленнее.

Чиновник побледнел. Вскочил.

— Это не я! Это она! Она боялась, что Шэнь раскроет все! Все о печатях, о подделках, о тратах! Я просто… подписывал.

Молчание. Потом Дзин, тихо, почти шепотом:

— Значит, все-таки вы убили мастера…

Печать на груди вспыхнула. Обожгла. Он упал, как чайник с полки. Тихо. И лицо его, прежде чем провалиться в темноту, было… довольным.

***

Очнулся он не на небе, а на полу архивной комнаты. Жив. В рубашке он обнаружил дыру, в волосах — пыль, а во рту — вкус чернил. Рядом сидел ученик. И смотрел, будто ждал, пока Дзин снова оживет.

— Я успел, — сказал он. — Подменил чернила. Это была просто краска. Символ, не печать.

— Грех спасать архивариуса, — пробормотал Дзин. — Но спасибо.

Выяснилось, что преступление совершила жена чиновника. Не по злости. Из страха. Она боялась, что из-за раскрытия фальсификаций погибнет весь клан. Решила, что лучше один старик, чем вся семья.

Чиновника разжаловали. Ученик получил право учиться. А Дзин — не премию, не чин, но нечто редкое: «стипендию по состоянию нервов» и рекомендацию молчать почаще.

Он вернулся в архив, к свиткам, к тишине и пыли. Только теперь каждый раз, открывая дело, он вставлял в текст лишнюю строчку. Порой, выдуманную, а порой, правдивую. Всегда осторожно.

На последней странице его новой хроники стояло:

«Иногда даже чайник может прогреметь, если в нем достаточно пара».

Империя боится глупцов, потому что их невозможно предсказать. И они умеют говорить не то, что надо… но точно в нужный момент.

Вениамин Вечинский