Отдел №0 - Кисловодск, спуск, часть 2⁠⁠

Прачечная оказалась целым этажом — влажным, жарким, набитым баками, трубами, веревками, гладильными столами, шкафами, тележками и белесыми простынями. Пар смазывал лицо тонким слоем мыла и хлорки, оседал на ресницах и волосах, заползал под воротник и оставался на коже где-то между лопатками. Рубашка, и без того измазанная разносортными жидкостями, стала тяжелее. Манжеты липли к запястьям и казались прорезиненными. Жар забивался в нос и рот запахом мокрой тряпки.

С грязью Шалом научился мириться настолько, насколько с подобным вообще мог мириться цивилизованный человек. Земля, кровь, сажа, рваная кожа, пот после драки — все это хотя бы имело смысл и ограниченность во времени.

Но такие места он ненавидел. Нежелательные субстанции с неотвратимостью армагеддона оказывались слишком близко. Они мелкими каплями окропляли кожу, липли к ткани и бесстыдно проникали туда, где должно быть исключительно сухо и чисто.

В прачечной стирали блевотину, кровь, вино, пот, грим, слюну вперемешку со спермой, пятна неизвестного происхождения и то, что лучше было не называть. Кипятили. Терли щетками. Выкручивали. Пропускали через валы. Развешивали на веревках. Гладили. Складывали. Возвращали наверх, чтобы публика снова могла бездумно есть, танцевать, улыбаться и ложиться в чистую постель.

Шалом сжал обломок шеста. Глупое оружие, нелепое даже. Зато длинное, тяжелое и приятно занимало руки и нравилось ему тем больше, чем выше становилась вероятность случайно коснуться чьих-то засохших испражнений.

В полуметре за его спиной вошла Мышь. Шалом не обернулся, но услышал, как она шагнула чуть осторожнее обычного. Пиджак, трущийся о стразы и перья, шуршал при каждом движении. Она все еще куталась в него слишком плотно, хотя в прачечной было душно до тошноты.

Шалом сделал полшага левее, чтобы прикрыть ее от ближайших прачек. Мышь наверняка заметила. И наверняка сделала вид, что ничего не заметила. В этом было больше от леди, чем ей самой казалось.

Кеша вошел следом, прижался ближе к Мыши и впервые за долгое время не попытался что-нибудь потрогать, разбить или сожрать. За него Шалом переживал меньше, чем за остальных. Кеша был дурной, но живучий, как таракан, что делало его при прочих равных приятным компаньоном.

В нескольких метрах позади шаркнули Кисины балетки, и Шалом непроизвольно сместил вес вперед. Тело уже подготовилось к рывку, хотя повода вроде бы еще не было.

Киса не производила впечатления хрупкой барышни в беде. Ничего хрупкого в женщине, способной материться на манер портового грузчика, не наблюдалось. И окажись они посреди обычной драки с матерым мужичьем, Шалом не стал бы уделять ей отдельное внимание. Но чужое страдание Киса переносила плохо. А ее «плохо» редко ограничивалось сочувственным взглядом. Обычно за ним следовала срочная потребность кого-нибудь облагодетельствовать, спасти и заплатить за это собственной шкурой, если придется.

В их текущем состоянии такая благотворительность могла закончиться новым приступом беспамятства, а Шалом решительно предпочел бы остаться буржуазной сволочью, безучастной к страданиям рабочего класса.

Шалом старался не упускать никого из виду. Мышь, Кеша, Киса — все были рядом и требовали отдельного присмотра. И еще Олеся.

Олеся замыкала. Шла медленнее остальных, но не шаркала и не теряла достоинства, что не могло не вызывать уважения. Ее нельзя было потерять, если они собирались когда-нибудь покинуть это респектабельное заведение.

Шалом коротко выдохнул через нос, зажмурился на секунду, прогоняя с глаз мыльную резь, и пошел вперед.

Прачки смотрели на них без удивления. Удивление им, по всей вероятности, не полагалось. Зато кое-чего другого было выдано с избытком.

Рук у большинства оказалось больше, чем нужно обычному человеку. Одна рука выходила из складки под передником и держала щетку. Другая росла почти из ребер — короткая, сильная, вся в красных трещинах от химических средств. Третья торчала где-то ниже лопатки и подхватывала простыню, пока обычные руки выкручивали наволочку. У одной из прачек из-под мокрой ткани фартука работало сразу несколько белых распаренных кистей. Пальцы были распухшие, в язвах, с ногтями, истончившимися до мутных пленок.

Шалом прошел мимо бака, где две прачки терли простыню. На ткани проступали бурые пятна, размазывались, светлели, снова проступали. Одна из лишних рук поливала пятна густой серой жидкостью из ковша. Другая соскребала что-то с края ткани тупым ножом. Нож скрипел по волокнам, собирал ошметки грязи и плюхался в мыльную воду, чтобы через секунду начать сначала.

На соседнем столе разбирали одежду. Пиджаки, платья, детские рубашки, форменные фартуки, жилеты, сорочки, сценические костюмы. Все было вывернуто наизнанку. Прачки отпороли подкладки, распустили швы и вытащили из карманов все, что делало вещи уникальными — мелочь, записки, ключи, заколки, крошки, волосы, пуговицы, обрывки билетов, слипшиеся конфеты, обрезки ногтей, засохшие лепестки и кусочки ткани с вышитыми инициалами.

Все добытое они аккуратно раскладывали по мискам и использовали по мере необходимости.

Потом вещи перешивали. Укорачивали рукава, убирали карманы, вшивали новые воротники, расширяли юбки. Срезали лишнюю отделку и пришивали кружева туда, где их раньше не было.

Шалом пошел дальше. Пол был скользкий. Под сапогами хлюпало, хотя воды вроде бы не было столько, чтобы хлюпать. Хотелось снять рубашку, выжать и просушить, а лучше — просто выбросить вместе со всем, что за последние часы успело к ней прилипнуть.

Шалом не позволил себе даже поправить воротник. Любое лишнее движение сейчас пошло бы по цепочке. Мышь напряглась бы больше, чем ей сейчас было полезно, Киса заметила бы следом и захотела помочь. Кеша, может, и пропустил бы сам жест, но непременно отозвался бы на общую тревогу какой-нибудь выдающейся глупостью. Олеся заметила бы и точно ничего не сказала. Вот это молчаливое, сочувствующее понимание Шалому нравилось меньше всего и паскудно напоминало жалость.

Поэтому Шалом шел так, будто все нормально. Нормально ему не было уже давно, но это не должно было волновать никого, кроме него.

У ряда шкафов Кеша вдруг замер.

— Я здесь был, — сказал он глухо.

Кеша смотрел на дальнюю стену, где за высокими шкафами оставалась узкая темная щель. Нормальный человек туда бы не полез. Кеша, соответственно, полез.

— Там? — спросила Мышь.

— Там. Или похоже. Я за шкафами сидел, пока меня искали.

Шалом посмотрел на щель. Потом на Кешу. Даже для Кеши это было сомнительное достижение.

— Проход?

— Не знаю. Кажется, что просто нычка.

— Значит, нам не сюда. Пошли дальше.

Кеша открыл рот, подумал секунду-другую и разумно промолчал.

Прачка с корзиной прошла рядом. В корзине лежали перчатки. Много перчаток. Белые, серые, кружевные, кожаные, официантские, детские. Из одной торчал палец.

Шалому искренне хотелось верить, что палец был просто бутафорией. Блажен, кто верует. Иногда разумный человек имел полное право предпочесть утешительную ложь мерзкой правде.

— Господа желают сдать вещи? — спросила прачка.

Голос мягкий. Руки распаренные. На запястьях красные мокрые трещины.

— Нет.

— У вас кровь.

— Бывает.

— Кровь лучше сразу замачивать. Потом хуже отстирывается.

— Переживу.

Прачка посмотрела на его рубашку, на шест, на лицо. На секунду в глазах мелькнуло узнавание. Что-то человеческое и почти завистливое.

Потом лишняя рука перетряхнула корзину, и взгляд снова стал пустым.

— Как скажете, сударь.

Чуть дальше, у гладильного пресса, одна прачка раскатывала платье. Светлое, нарядное, с порванным подолом. Почти такое, как на Кисе. Только чище.

На столе для мелкого ремонта лежала раскрытая книга. Обычная служебная книга учета с распухшими от влаги страницами. Рядом — картонные бирки, разномастные нитки, иглы и ножницы. Шалом проходил мимо и увидел несколько строк в книге.

«Плащ кожаный, мужской. Заметные следы загрязнения. Требуется очистка. Статус: ожидание заселения гостя».

Должно быть это про Грифа. Наверняка про него.

Шалом обернулся посмотреть на команду, оперся бедром на стол и легким движением руки закрыл книгу.

Мышь все равно успела заметить. Она посмотрела на него, приподняла бровь.

Шалом едва качнул головой. Не сейчас, мол, ни к чему разводить суету.

Она неодобрительно поджала губы, но кивнула.

«Хорошая девочка», — мысль, за которую Шалом почти сразу мысленно выругал себя. Это было слишком непрофессионально, покровительственно и как-то даже не по-джентльменски. А еще — небезопасно для лица, если Мышь вдруг научится читать мысли. Не девочка она, а взрослая женщина и коллега с достаточным запасом злости, чтобы пережить пару концов света.

Старшая прачка вышла к ним у ряда баков. Большая, рыхлая, с мокрым передником. Руки двигались вокруг нее и казалось, что они живут своей жизнью. В одной — щетка. В другой — ножницы. В третьей — крючок. В четвертой — деревянная палка для белья.

— Прачечная не предназначена для прогулок.

Шалом остановился и с подспудной радостью приготовился к хорошей драке.

— Мы пройдем.

— Без сдачи вещей?

— Без.

Старшая посмотрела на его рубашку.

— Вы пачкаете помещение.

— Потерпите. У нас разрешение от управляющего.

Руки прачки вздрогнули, суетливо забегали в бездумном перекладывании предметов. Ее взгляд провалился куда-то вглубь сознания, и повисла неприятная пауза. Поежившись, она неохотно кивнула.

— Проходите. Но сначала верните все, что взяли.

Одна из ее рук вытянулась в сторону Кисы и раскрылась ладонью вверх, как у гардеробщицы, которой не вернули номерок.

Киса замерла.

Шалом даже не сразу понял, в чем дело. Потом увидел, как у нее чуть дрогнули пальцы у края платья.

Разумеется. Она все-таки успела что-то стащить. Так тихо, что он почти мог бы гордиться ее проворностью, если бы не хотел в этот момент стукнуть ее лбом о ближайший гладильный пресс.

— Киса, — сказал он.

— Что Киса?

— Отдай.

— Это не их.

Старшая прачка посмотрела на нее без злости.

— Все, что поступило в обработку, должно быть обработано и использовано по назначению.

— Да пошла ты со своей обработкой.

Киса сказала это негромко, в голосе слышалась легкая дрожь.

Шалом сделал полшага в ее сторону, стараясь сохранять мягкость в движениях и голосе.

— Отдай.

Несколько секунд казалось, что она сейчас не отдаст. Что вся прачечная пойдет к черту из-за одной украденной мелочи.

Потом Киса медленно отцепила с волос детскую заколку. Дешевая желтая бабочка, облезлая по краям, с одним треснувшим крылом. Ничего ценного. Ничего важного. Просто маленькая вещь, которую кто-то когда-то носил в волосах.

Киса не вложила ее в руку прачке. Положила на край ближайшего стола.

— Подавитесь.

Шалом коротко кивнул. Он уже внутренне согласился и на поножовщину, и на сражение за дурацкую заколку. Но лучше все же так. Киса не сорвалась и не устроила им всем героическую братскую могилу между баком и гладильным прессом. За это Шалом был ей благодарен. Говорить такое вслух, разумеется, было нельзя. Они оба не пережили бы неловкости.

Лишняя рука старшей прачки аккуратно забрала заколку и переложила в эмалированную миску к пуговицам, бантам и прочей мелкой дряни, за которую живые почему-то цеплялись до последнего.

— Туда, — сказала старшая и указала на узкий проход между баками.

С обеих сторон кипела вода. На поверхности пены иногда показывались вещи, которые никто не должен находить в стирке: медальон без портрета, обрывок носка, черная пуговица с мундира, комок волос, серебряная сережка, театральный страз, кусок ногтя, записка, свернутая трубочкой.

Шалом с трудом протискивался сквозь узкое пространство. За последним рядом баков была дверь. Маленькая, почти незаметная, без таблички. Из щели под ней тянуло холодом.

Олеся прислушалась.

— Дальше.

Кеша устало посмотрел на дверь.

— Я уже ненавижу это слово.

Шалом толкнул дверь. За ней снова была лестница — деревянная, крутая, уходящая вниз почти сразу от порога.

Прачечная осталась за спиной. Такая же душная и суетливая, какой была до их прихода. Она уже возвращалась к смене. Кровь, блевотина, грим, детская каша, рубашки, маленькие вещи и радости. Все отстирать, высушить, погладить, зашить, перешить и отправить наверх.

За дверью действительно оказалась лестница. Деревянная, крутая и предательски мокрая. Шалом спускался, осторожно ставя ноги на ступени. После каменного пола и баков дерево под сапогами казалось подозрительно живым и мягким. Оно поскрипывало, похрюкивало, причавкивало и издавало прочие несвойственные приличной древесине звуки.

На следующей площадке висела табличка «Сортировочный центр».

Дверь была закрыта. Сверху в ней темнело узкое прямоугольное окошко. За стеклом горел тусклый желтый свет, который от обилия странной взвеси в воздухе казался грязным.

Шалом остановился вопреки тому, что все его тело, только что пережившее прачечную, считало любую дверь с административной табличкой личным оскорблением и предлагало пройти мимо, не вступая в новые порочные отношения с учреждением. Но Мышь уже поднялась на цыпочки и заглянула в окошко.

— Ну? — спросил Кеша шепотом.

— Не лезь, — сказала Мышь.

Разумеется, Кеша полез.

Шалом мягко подвинул Мышь, взял Кешу за воротник и без лишней жестокости вернул на место. Кеша обиженно сглотнул, но спорить не стал.

Шалом сам посмотрел в мутное стекло.

Сортировочный центр был сухим и пыльным, отчаянно хотелось сделать хотя бы глоток чистой воды. Там стояли ряды стеллажей, картонные коробки, эмалированные миски, канцелярские ящики, тележки и столы с зелеными лампами. Вещи из прачечной попадали сюда уже отсортированными, но явно недостаточно тщательно. Их повторно проверяли, раскладывали, подписывали, сверяли с карточками и отправляли дальше.

Сортировщики двигались тихо, не громче, чем страницы в их книгах учета. Сухие, бледные, длиннорукие, с суставчатыми пальцами и гладкими лысыми головами, на которых неловко кукожилась потрескавшаяся кожа.

Лица у них вроде бы были, но Шалом не сразу понял, куда именно они смотрят и где у них вообще перед.

Они могли стоять к двери спиной, если это вообще была спина, и при этом наблюдать за вошедшими. Могли брать бирку тонкими пальцами, и маленький черный зрачок в складке запястья следил за движением вещи внимательнее, чем оба глаза на лице. Если лицо там вообще было главным.

Глаз было слишком много, и сидели они в черепах без всякого уважения к человеческой анатомии. Ряд мелких стрекозьих глазков, сухих и многослойных, переливался под лампой на месте брови и, вероятно, требовался, чтобы не упускать мелочей вроде волос, ниток и обрывков бумаги. Козлиный, влажный, с горизонтальным зрачком торчал из-под воротника, чтобы видеть сбоку. Птичий, круглый и цепкий дергался то в одну, то в другую сторону у виска, чтобы выхватывать блеск ключей и монет. А в затылочной ямке, где у нормального человека обычно растут волосы, сидел вполне обычный, человеческий глаз для записок и имён, которые приходилось учитывать особенно осторожно: люди, к несчастью, вкладывали смысл даже в мусор.

Рыбьи глаза Шалом объяснить не мог. Он попытался. Честно попытался, хотя уже сама попытка казалась ему унизительной. Для мокрого? Для темного? Для того, что еще не отстиралось до конца и лежало в мисках, холодное, скользкое и непознаваемое? Но рыбьи глаза просто выпукло смотрели из гладкой лысой кожи, мутные, терпеливые и бессмысленные, и вся эта жалкая теория функциональности расползалась, как бумажная бирка в воде.

Оставалась, конечно, другая версия. Что никакой необходимости в этом не было. Что кто-то просто посмотрел на человека, на его аккуратную парную конструкцию, на лицо, затылок, руки, шею, и решил, что вышло как-то слишком хорошо.

Шалому эта версия не понравилась еще больше. Потому что она была глупой, пошлой, извращенной и, что особенно раздражало, совершенно в духе данного заведения.

За стеклом один из сортировщиков повернулся. Несколько глаз на его лысой голове закрылись, а несколько других открылись с противоположной стороны. Теперь он был обращен к двери. Или же он всегда был к ней повернут, но другой своей стороной. Разница, по-видимому, имела значение только для существ с нормальным устройством шеи.

Шалом медленно отвел взгляд и постарался аккуратно отступить от стекла.

— Туда нам не надо, к счастью, — сказала Олеся.

Она стояла чуть ниже по лестнице, держась рукой за перила. Белая кружевная перчатка отчетливо выделялась на темном дереве.

Из темноты ниже тянуло чем-то теплым, густым и жирным. В смеси запахов Шалом узнал что-то домашнее и настолько убедительное, что сразу ему не поверил.

Шалом не был голоден до того, что ему могли предложить в этом отеле. Организм, как выяснилось, имел по этому поводу свое предательское мнение. В животе пусто дернулось, и Шалом тут же разозлился на себя, на живот и на всех людей, которые когда-либо считали запах свежего хлеба чем-то хорошим.

Запах привел их к тяжелой, обитой темным железом двери с настолько жирным блеском вокруг ручки, что казалось, будто ни один из входящих не удосуживался хотя бы вытереть руки прежде, чем касаться ручки. На табличке значилось: «Кухня».

К неудовольствию Шалома лестница обрывалась на этом этаже.

За дверью ровно и низко гудело большое помещение. Кипело, шкворчало, стучали ножи, скребли половники и мочалки по котлам, кто-то катил скрипучую тележку, у которой каждые пару секунд дергало колесико. Оттуда пахло ужином, детством, праздником, больничной диетой, первым свиданием, поминками и еще десятком вещей, которые обычно не пахли одновременно.

— Не едим, — сказал он. — Не пьем. Не пробуем. Не нюхаем с выражением восторга или ужаса, Кеша.

— Да чего все время мне-то достается. Если бы не я, ты бы все еще вальсировал и сигары курил.

Шалом миролюбиво поднял руки.

— Твоя правда.

Признание далось ему легче, чем следовало. Срывать раздражение и тревожность на Кеше слишком вошло в привычку и получалось как-то само собой. Это была, конечно, не самая достойная черта характера. К счастью, достойных черт у Шалома было в избытке, так что общая картина почти не пострадала.

— Но не говори потом, что я тебя не предупреждал.

Он снова посмотрел на дверную ручку, которая за прошедшие минуты не стала менее омерзительной. Темный металл жирно лоснился от чего-то, чему Шалом не хотел давать названия без крайней необходимости. Где-то под слоем свежего жира на ней застыл тонкий мутный налет.

Шалом посмотрел на Кешу. Потом снова на ручку. В голове родился план. Простой, изящный и почти полностью продиктованный санитарными соображениями.

— Подсобишь, — сказал Шалом.

Кеша насторожился.

— В чем подвох?

— Ни в чем. Не отвлекайся, потом отрефлексируешь. Открываешь дверь резко и сразу уходишь за меня. Понял?

— А ты?

— А я прикрою.

Это было правдой. Не всей, разумеется. Всю правду Шалом предпочел оставить при себе, потому что формулировка «я прикрою группу от возможной атаки, а себя — от необходимости трогать эту ручку» звучала недостаточно героически даже по его текущим, весьма просевшим стандартам.

Мышь посмотрела на него, не скрывая ухмылки.

— Благородно, — сказала она.

— Исключительно, — подтвердил Шалом.

— Я чувствую себя использованным, — сообщил Кеша, — но пока не понимаю, как именно.

Он вздохнул с видом человека, которого в очередной раз предали старшие товарищи, обещавшие любовь и покровительство. Потом осторожно взялся за ручку двумя пальцами.

Лицо у него исказилось, и Шалом понял, что не прогадал.

Кеша дернул ручку на себя. Дверь подалась не сразу, открылась нехотя, выпуская в лестничный пролет густую волну масляного жара и запахов.

Кеша отскочил назад, а Шалом шагнул вперед, закрывая его плечом.

Набрасываться на них ожидаемо никто не спешил.

Послышался тихий треск. Киса, не глядя, дернула край собственного платья, и в следующую секунду Кеша получил в руки светлый лоскут.

— Вытрись, страдалец. Неизвестно, куда ты этими руками еще сегодня полезешь.

Киса нервно хохотнула. Шутка вышла так себе, но вместе с ней наружу выплеснулась часть успевшего осесть напряжения.

Большое помещение кухни уходило вглубь и ветвилось под низким закопченным потолком. Плит для жарки и варки было столько, что воздух подрагивал от жара. Котлы кипели. Сковороды шипели. На длинных столах резали, месили, отбивали, фаршировали, процеживали и раскладывали по тарелкам. Медные трубы тянулись вдоль стен, уходили в потолок, спускались к плитам, исчезали где-то в глубине пола. Откуда-то сверху по желобам съезжали грязные тарелки и толпились у моек грязными кучами. С другой стороны, уже чистые и уставленные едой, они уезжали наверх на маленьких лифтах.

Повара работали молча. Людьми они были примерно в той же степени, в какой прачки были женщинами, а сортировщики — сотрудниками учетного отдела. Из нормального на них имелись колпаки, фартуки, рукава и завязки на спинах. Все остальное вызывало вопросы.

Поварам по местным обычаям, очевидно, полагалось иметь больше способов осязания, чем обычно.

Шалом пригляделся к ближайшему из них. Его маленький, аккуратный рот открывался на ладони и беззвучно пробовал соус с кончика пальца. У его соседа носы располагались вдоль шеи, как пуговицы, и по очереди втягивали запахи над кастрюлями. Третий, кажется, был из тех поваров, что поопытнее, стоял у разделочного стола и одновременно смотрел в четыре стороны: двумя глазами на нож, одним — в котел, еще одним — куда-то в даль.

Шалом очень старался не думать о том, сколько органов чувств можно добавить человеку, прежде чем он перестанет быть человеком. Получалось плохо. Невольно он вспоминал заветы предков, апологетов евгеники и очистительного огня.

— Дышать-то хоть можно? — тихо спросил Кеша.

— В идеале не стоит, — сказала Мышь, коротко улыбнувшись. Шалом только диву давался, как быстро опыт публичного оголения сделал ее более разговорчивой.

Кеша усердно тер пальцы лоскутом Кисиного платья, но липкая дрянь с дверной ручки намертво въелась в кожу.

— Спасибо, — соврал он Кисе. — Стало сильно лучше.

— Не за что, малыш, — Киса мягко потрепала Кешу по волосам, стараясь все же держаться подальше от его рук.

Олеся вошла последней и остановилась у двери. Чем хуже становились обстоятельства, тем меньше она позволяла себе выглядеть напуганной. И все же Шалом был уверен, что где-то внутри нее обрывки души отчаянно молили бросить всю эту дурную затею вместе с недалекими оперативниками.

— Нам туда, — сказала она, указывая в глубину, где за рядами конфорок и печей виднелась узкая служебная дверь.

Шалом только коротко кивнул. Разговоры, по его наблюдениям, вообще редко способствовали пониманию или как-то улучшали ситуацию.

Они пошли вдоль стены. Слева на столах собирали завтраки — белые тарелки, овсяная каша, яйцо всмятку, желтое масло с крошечной завитушкой в фарфоровой масленке, украшенной мелкими розочками. На карточках рядом значились номера комнат.

«Номер 214 — будить не раньше десяти».

«Детский блок — сегодня без сладкого, вчера перебор с непослушанием».

«Номер 327 — последняя трапеза, подготовить к переводу в прачечную».

Правее, на отдельном стеллаже, стояли банки вперемешку — аптечные пузырьки, что-то мутное вроде компота, темные напитки в узком бутылочном стекле. Этикетки писали явно второпях, кто в столбик, кто вкривь: аппетит, тихая радость, согласие столовое. На одной, покрупнее остальных и с датой — «желание остаться еще на день».

Шалом взял бутыль в руки, повертел. Внутри плескалась обычная на вид жидкость, только чуть гуще, чем должна быть вода. Он поставил бутыль на место, помедлил и все же подвинул ее вглубь полки, за ряд других. Потом вытер пальцы о край рукава и пообещал себе хорошую теплую ванну мирамистина, как только доберется домой.

У ближайшей плиты повар зачерпнул половником бульон, капнул туда из флакона что-то прозрачное и размешал. Маленький рот на его ладони приоткрылся, попробовал каплю и довольно облизнулся. Миска отправилась на поднос вместе с карточкой «Номер 112. От скуки».

Краем глаза Шалом успел заметить Кису, которая отбилась от группы и томно курсировала возле полки, сплошь уставленной склянками. Она не сводила с них глаз, а пальцы уже чуть подрагивали, готовые сжаться в кулаки.

Что-то подобное он видел в свою первую неделю в группе Грифа, когда он по юности и наивности все еще питал надежду навести там хоть какое-то подобие порядка.

Они ехали с мелкого, но неприятного дела. Гриф — за рулем, Киса — на пассажирском с яблоком, которое грызла со смачным причавкиванием, от которого у Шалома внутри что-то содрогалось. Огрызок она выбросила в окно не глядя, просто по привычке, и тот с гулким стуком впечатался прямо в лобовое стекло машины позади них.

Водитель, здоровенный детина на блестящем внедорожнике, закономерно воспринял это как личное оскорбление. Он поддал газу, поравнялся с ними на светофоре и заорал в открытое окно что-то про баб, которых пиздить надо.

Шалом уже потянулся к ремню, готовый выйти и заступиться за честь дамы.

— Сиди, — лениво бросил Гриф и потянулся за сигаретой.

— Он же ей…

— Вот именно, — Гриф хмыкнул и щелкнул зажигалкой. — Дай девочке душу отвести. Хорошо поработала, заслужила.

Шалом не успел даже как следует возмутиться такой вопиющей безответственностью старшего по званию. Киса, до того молча дожевывавшая яблоко, закинула в рот жвачку и вдруг оказалась снаружи.

Огромный кусок арматуры нашелся у нее в руках также стремительно, как кролик оказывается в руках умелого фокусника. Первый удар пришелся по лобовому стеклу внедорожника, второй — по фаре, третий — по капоту. Лупила она наотмашь, с оттяжкой и наслаждением.

Мужик, оглушенный и деморализованный, только и успел высунуться в окно, чтобы завизжать про полицию и страховку.

Киса оценивающе прищурилась на разинутый в крике рот мужика и плюнула жвачкой с точностью заправского ковбоя. Мужик захрипел, схватился за горло и обиженно засипел уже что-то нечленораздельное.

Шалом смотрел на это с нарастающим, почти праведным ужасом. Он открыл было рот, чтобы напомнить про закон, устав и элементарные нормы поведения при исполнении, но Гриф лишь похлопал его по плечу:

— Ты рот прикрыл бы, а то и тебе плюнет.

Шалом тогда всерьез решил, что это досадное исключение — дурная несдержанность, которую несложно скорректировать наставлениями. Годы спустя он признавал свою тогдашнюю убежденность одним из немногих примеров, когда ошибался настолько фундаментально.

Этот взгляд и характерное подрагивание пальцев он запомнил очень хорошо. У склянок была секунда-другая перед тем, как их существование оборвется со звоном и хрустом стекла.

— Нет, не стоит — сказал Шалом достаточно выразительно, чтобы Киса его услышала.

— Я ничего не сделала и даже не сказала!

— Я вижу, что ты собиралась. Не ври.

— Они этим кормят людей, — надулась Киса. — И мы просто пройдем мимо?

— Мы идем за Грифом, — сказал он.

— Очень удобная отмазка. Дело-то секундное. Давай я щас...

Шалом тяжело вздохнул. Он поймал взгляд Кисы и одной рукой крепко обхватил ее за плечи. Объятия с коллегами не входили в топ его любимых развлечений, но так оставалась хотя бы небольшая иллюзия контроля.

— Я бы тоже предпочел устроить здесь пожар. Но если начнем, они перекроют проход. Или позовут тех, кто умеет его перекрывать. Или просто накормят нас чем-нибудь, после чего мы с радостью останемся помогать на раздаче.

Киса молчала, пыхтела и нервно пожевывала губу. Шалом неотрывно смотрел ей в глаза, стараясь не моргать и не дышать лишний раз.

Мышь посмотрела на эту немую сцену и приготовилась помогать разбираться с последствиями. Кеша перестал тереть пальцы. Даже Олеся с любопытством повернула голову.

— Ладно. Потом, — выдохнула Киса.

Шалом коротко кивнул и отпустил ее плечи.

До служебной двери они дошли почти спокойно. По пути их все же попытались накормить. У самого прохода на столе сам собой сдвинулся поднос: чашка бульона, ломоть хлеба и салфетка, сложенная треугольником.

— Комплимент от заведения, — сказал рот на ладони ближайшего повара.

— Тронуты. Но, увы, брезгуем, — ответил Шалом.

Он обошел поднос, стараясь не смотреть на хлеб. В животе неприятно сводило от голода.

Мышь предусмотрительно отодвинула поднос подальше и дождалась, пока Кеша пройдет вперед.

Олеся открыла служебную дверь. За ней была очередная лестница и технический коридор, жаркий до головной боли.

На стене в конце коридора висела табличка: «Бойлерная. Посторонним вход воспрещен». Рядом темнело маленькое запотевшее окно. За мутным стеклом что-то гудело, шипело и двигалось в красноватом свете.

Кеша попытался заглянуть.

— Не надо, — сказала Олеся.

— А что там?

— То, благодаря чему наверху тепло и есть еда, — Олеся неприязненно поморщилась. Шалом никак не мог определиться, хотел бы он настолько же тонко чувствовать мир или все же крепкий сон был ему дороже.

За последним поворотом жар резко оборвался. Перед ними оказалась гостиничная дверь из темного лакированного дерева. С латунной ручкой, начищенной до блеска.

На ней висела долгожданная табличка: «Администрация». Ниже, маленькими буквами: «Прием по личным вопросам».

Шалом остановился. После прачечной, сортировочного центра, кухни и мутного окна бойлерной эта чистота должна была стать облегчением и отдушиной, но ему почему-то все еще не хотелось открывать дверь.

Олеся подошла ближе. Впервые за все время она выглядела почти испуганной.

— Там? — спросил Шалом.

Она кивнула.

За дверью было тихо, как ни прислушивайся — ни звука.

— Ну что, — сказал Шалом. Он попытался вспомнить, что Гриф обычно говорил в такие моменты, чтобы разрядить атмосферу. — Попросим книгу жалоб?

Дверь администрации легко поддалась и плавно открылась.

Внутри мягкий свет подчеркивал красоту темного тяжелого дерева, очерчивал зеленый абажур лампы и стойки с папками. За столом администратора никого не было.

Шалом уже шагнул вперед, но на полпути услышал короткий вскрик Мыши где-то у себя за спиной, и движение оборвалось. Ему потребовалась пара мгновений, чтобы понять, что именно ее напугало.

Перед стойкой, на коленях, в луже крови и слюны стоял кто-то крупный, изломанный, в разодранной рубашке. Мозг отказывался собирать увиденное в привычную фигуру начальника. Лицо было разбито. Челюсть, вытянутая и перекошенная, напоминала пасть с обрывками кожи и клочками меха. Зубы сомкнулись на шее черной мокрой твари.

Тварь дергалась, скребла когтями паркет и пыталась уползти под стойку. Кровь и слюна капали с подбородка Грифа на начищенный пол.

Кеша тихо сказал:

— Блядь.

Гриф поднял глаза.

— Ну наконец-то, сука, — прохрипел он, почти не разжимая пасти.

Из стен, из папки, из самой стойки раздался вежливый голос:

— Проходите. Прием уже начался.

***
Предыдущие рассказы серии:
Отдел №0 - Алеша
Отдел №0 - Агриппина
Отдел №0 - Мавка
Отдел №0 - Лихо одноглазое
Отдел №0 - Кораблик
Отдел №0 - Фестиваль
Отдел №0 - Страшные сны
Отдел №0 - Граница
Отдел №0 - Тайный Санта
Отдел №0 - Белый
Отдел №0 - Белый, часть 2
Отдел №0 - Белый, часть 3
Отдел №0 - Любящий
Отдел №0 - Домой
Отдел №0 - Договор
Отдел №0 - Трудотерапия
Отдел № 0 - Труженск
Отдел №0 - Лес
Отдел №0 - Мясо, часть 1
Отдел №0 - Мясо, часть 2
Отдел №0 - Свои, часть 1
Отдел №0 - Свои, часть 2
Отдел №0 - Жильцы
Отдел №0 - Чужие
Отдел №0 - Ахетатон, часть 1
Отдел №0 - Ахетатон, часть 2
Отдел №0 - Кисловодск, Кеша
Отдел №0 - Кисловодск, Киса, часть 1
Отдел №0 - Кисловодск, Киса, часть 2
Отдел №0 - Кисловодск, Лялечка и все-все-все
Отдел №0 - Кисловодск, Спуск, часть 1