ОСТАВЬТЕ МЕНЯ В ПОКОЕ!!111!!
Порой мне снится лес. Мне кажется, что я бреду по нему без экипа, без оружия, босиком, а то и вовсе в домашних тапках, и по моим следам идет нечто — нет, не злое, просто неизведанное и оттого опасное, непредсказуемое.
Иногда я просыпаюсь, и в моих черных волосах трава.
Когда это случилось впервые, я долго стояла под душем и пыталась смыть запах той стороны. Включила везде свет. Слава всеобщей электрификации: пламя свечи или керосинки так тени не разгонит. А вот бегущий по проводам ток, врубающий во всю свою мощь лампу накаливания, — посильнее любого оберега.
Лес не отпускает. Лес зовет.
«Вернись», — шепчет он. — «Вернись туда, где в темноте прячутся тени, где у тебя была не работа, но служба, и где твоя жизнь имела смысл. Разве не беда твоего поколения, вас, последних, у кого в свидетельстве о рождении цифры начинаются с единицы и девятки, — полное отсутствие смысла? А у тебя, Дарина, смысл был. И какой! Спасать и искать, возвращать и отпускать. Скольких ты спасла, пока блуждала по нетронутым чащам центральной части большой страны? Скольких вернула: детей, подростков, стариков, женщин и мужчин? Сколько раз благодаря тебе мелькало в каналах: “Найден, жив!”?
Так вернись туда, где у тебя был смысл. Где было ради чего жить».
И вновь во рту появляется привкус леса.
Когда пытка памятью и совестью стала невыносимой, я начала работать по ночам. Удивительно, как много на окраинах круглосуточных супермаркетов с неровным мерцающим светом и тишиной, в которой слышно каждое слово случайных посетителей. Ночью можно почти ни с кем не разговаривать, знай себе готовь зал к наступлению дня и помогай случайно заблудшим посетителям. Они разные: то жители соседних домов, что буквально приходят за шоколадкой в халатах, то такие же «ночники», как и я.
В семь утра я ложусь спать — уже светит солнце, и лес больше не тревожит. Я сплю столько, сколько хочу, просыпаясь под вечер задолго до новой рабочей ночи. Ни с кем не общаюсь, у меня нет соцсетей. По вечерам смотрю странные шоу из каталога каналов, и часто единственный спутник в тишине — нестареющий Каневский, рассказывающий, как кого-то зверски задушили дефицитными колготками.
Порой вижу объявления о пропавших людях, но во мне уже ничего нет. Я сгорела дотла, как деревня в лесном пожаре. Не могу ни сочувствовать, ни жалеть, ни сострадать. Я сдохла, как аккумулятор в смартфоне.
Если не ловит сеть и нет электросетей — ты на чужой территории, и просто надейся, что тебя не заметят. А если испугался — тебе конец, ведь страх для чудовищ как свежая кровь.
Курю у входа в магазин. На часах два — моя рабочая смена в самом разгаре, и до утра еще жить и жить. Сама себе кажусь очень старой, хотя мне всего тридцать лет.
В лесу год за три, а то и больше.
Там время течет иначе, вы поймите. Я иногда уходила на день, на два, на три, а возвращалась — и уже стояла зима. Или наоборот: блуждала там, будто выживальщица, месяцами, а возвращалась в тот же день, что ушла.
И вот я вижу силуэт.
Напрягаюсь всем телом. Что он здесь делает? Зачем пришел?
Я ухожу в зал, иду в отдел с молочкой и начинаю расставлять товар. Мне приходится стоять на коленях, чтобы все расставить по нижним полкам.
Шаг, второй, третий.
Он уже здесь.
— Извините, не подскажете, где я могу взять чесночный хлеб? — раздается ровный, обманчивый голос.
Я не смотрю, не оборачиваюсь.
— Сейчас свежей выпечки нет, будет в районе шести утра.
— Может, осталось вчерашнее? Не посмотрите?
— Отдел закрыт.
— Жалко, — силуэт пожимает плечами и уходит в сторону отдела с энергетиками.
Сердце нещадно бьется. Этот голос я не слышала уже год, с тех пор как в последний раз пересекла границу леса. Зачем он вернулся, что от меня хочет? Нет, в конце концов, он же тоже человек, да и кто ему запрещает покупать чесночный хлеб в нашем супермаркете. Ну, работаю я здесь — и что.
Только не узнать он меня не мог.
От него пахнет лесом, землей и чудовищами — и хрупкий мир, который я выстраивала, снова рушится.
— А вы знаете, что чеснок разжижает кровь? — снова голос позади меня. Я вижу отражение посетителя в стеклянной створке: худой, невысокий, черные волосы до плеч, круглые очки, закрывающие глаза. — Байку о том, что чеснок якобы против вампиров помогает, точно упыри придумали. Как и коврики «Добро пожаловать».
Пожимаю плечами. На моем придверном коврике написано: «Уходите, вам не рады».
— Пробейте на кассе.
— Если оплата картой, у нас есть терминалы…
— Они не верят, что мне далеко не восемнадцать.
Он идет медленно, будто издеваясь. Долго ищет по карманам банковскую карту, но достает только камни да листья.
— Как быть, неужели потерял, — демонстративно говорит он. — Значит, расплачусь железом.
На бесполезную пластиковую подставку сыплется россыпь бронзовых десятирублевок. Начинаю считать. Раз, два, три, четыре… шесть, семь…
Одна из десятирублевок покрыта спекшейся кровью.
— Да как же ты заколебал! — говорю я. Скопившееся напряжение вырывается наружу, и на мой крик оборачивается охранник. — Что тебе от меня надо?!
Покупатель усмехается, а потом чуть опускает солнцезащитные очки.
Глаз у него нет. Только две черные лакуны, в которых клубится мутный туман.
— Рад тебя не-видеть, Дарина. Сколько лет прошло? Два года, три?
— Меньше года.
— Эх, то-то я думаю, почему в том ларьке до сих пор помнят, что я не занес за сигареты.
— Что тебе от меня нужно?
— Мне? Ничего. А вот тебе, напротив, я уверен, кое-что нужно.
— Например?
— А что нужно всем? Уверенность в будущем. Цель. Ощущение собственной важности, — он указывает на окровавленную монету.
— Здесь ты ошибся. Единственное, чего я хочу, — чтобы меня оставили в покое и дали жить спокойно.
— Вот оно как? — усмехается ночной гость. — А жизнь ли это, Дарина? Ты спряталась в четырех стенах, закрылась ото всех. Сейчас ты еще молода, и тебе кажется, что ты нашла извращенный комфорт. Но годы пройдут, они пройдут, Дарина, и в них не будет ничего, кроме серой тоски и одиночества. И тогда ты сама отправишься в лес, но он тебя к себе не пустит, ты просто потеряешься там, как теряются беспомощные старики, ушедшие по грибы.
И он уходит, оставив меня один на один с мерцающими лампами.
Днем мне снова снится лес.
Когда-то давно, в какие-то совсем незапамятные времена, неведомые силы проложили борозду — может, то был какой культурный герой или полубог, — разделили мир людей и тот, иной, населенный чудовищами и тенями. Чаща, древняя и темная. Никогда не задумывались, что случалось с теми, кто пропал навсегда? Кого не нашли? Какая неведомая сила позвала и не вернула?
Я сама никогда не слышала этот зов — но догадывалась, что он есть. Было во мне что-то, что горело пожаром и заставляло бросать все, когда приходило сообщение о пропаже человека. Я выходила в поиск и ночью, и зимой, и в те мерзкие ноябрьские дни, столь свойственные средней полосе. Я искала. Находила. Живых и мертвых, детей и взрослых.
И постепенно Лес меня затягивал. Не было какого-то дня или откровения, когда я вдруг осознала, что, кроме беспощадной природы и человеческого идиотизма, есть кое-что еще — кое-что столь же древнее, как мифический хаос. Чудовища. Тени. Иная сторона. И из поисковика я стала егерем — должность столь же почетная, столь и древняя, столь же и важная.
А тот Безглазый — имени у него нет, как нет его у теней — всегда ждал меня и других. Помогал, советовал, чему-то обучал. До сих пор не знаю, человек ли он. Внешность и манеры его обманчивы, словно у мифического трикстера.
Я думала, что всю жизнь буду так — ради других, ради странного баланса в мире. Ну, вроде как девочка-волшебница из мультиков нулевых, только вместо лунной призмы — перочинный нож, а вместо матроски — охотничий камуфляж.
Но потом что-то сломалось. Тоже не в один момент. Я видела, как убивали других егерей, как чудовища пожирали потеряшек, обрекая их семьи на вечные поиски. Сама не раз видела то, что видеть человек не должен. Не было одного триггера. Просто копилось — понемногу: усталость, страх и то самое, что, наверное, можно назвать эгоизмом.
И однажды я не пошла никого искать.
Кажется, это была девушка. Совсем как я. Возвращалась домой с ночной смены — не дошла.
Могла ли я ее найти? Смогла бы разогнать в разные стороны человека и тень? Не знаю.
Я не пошла ни на следующий день, ни на последующий. Вскоре перестала замечать объявления о потеряшках. Стала спать. Смотреть телевизор. Гулять. Лесные чудовища постепенно превращались в страшную сказку, и только когда спрашивали: «А чем ты вообще занималась десять лет», — вспоминала, как шла по болотам и в лицо светило красное мертвое солнце.
Вечером Безглазый стоит у дверей подъезда. Он о чем-то говорит с парнем-курьером, показывает листовку — тот вглядывается и качает головой. Потом садится на электровелосипед и исчезает в недрах городской застройки.
Безглазый задирает голову и видит меня, стоящую на балконе. Когда-то мне было интересно, как же он вообще воспринимает реальность — в конце концов, он даже неплохо читал. И уж точно не был человеком.
Сейчас мне так же все равно, как и то, чей портрет в его руках.
Через пять минут слышу стук в дверь.
— Уходи! — кричу я.
— Дарина, я пришел с миром!
— Да иди ты на…!
— Дарин, вопреки популярному мнению, я не нечистая сила и матами не изгоняюсь, увы.
Я опускаюсь на пол и прислоняюсь спиной к двери:
— Что ты от меня хочешь?
— Ее зовут Аня, — говорит Безглазый. — Ей тринадцать. Родители в разводе, отец музыкант, мать и отчим живут в Истре. Есть сводные братья. Она занимается дзюдо и играет на гитаре. Хочет тоже на сцену. У нее есть друзья, которые и подняли тревогу, когда Аня не пришла на день рождения одного из них. Никто не знает, где она, уже два дня. Вчера она оказалась на земле чудовищ.
— Попроси других егерей.
— Они уже ее ищут.
— А я тебе зачем тогда?
Безглазый не отвечает. Я и так знаю — чем больше нас, тем лучше.
— Не жалко девочку?
— Жалко, — соглашаюсь я.
— И все же не пойдешь?
— Не пойду.
— Ты будешь жалеть. О каждом потерянном.
— Может, и буду. Просто я так больше не могу. Десять лет! Десять лет я отдала Лесу. Десять лет я спасала, и искала, и ничего не просила для себя. Десять лет жизни, с двадцати одного до тридцати одного. А если добавить время той стороны, то для меня прошло и все двадцать. Ты говоришь: «жизнь человека — целый мир», и нельзя считать, кто более достоин спасения, а кто нет. Разве моя жизнь менее ценна? Разве мы, егери, чем-то хуже? А что насчет утраты смысла… За это не беспокойся, я этот смысл найду.
— Ну что же, тогда прощай. Я больше не вернусь.
Сердце сдавливает рука стыда — как я могу сидеть в тепле и безопасности, когда кто-то нуждается в помощи? Но чтобы стыд возымел действие, должно хоть что-то тлеть, а я сгорела дотла много лет назад.
В эту ночь у меня выходной, и я выхожу на улицу. Долго сижу на скамейке и смотрю на засвеченное городскими огнями небо.
— Смотрю, не на работе, — окликает меня сосед-курьер. Он катит электровелосипед к подъезду, а пустой термокороб болтается за лямку на ручке.
— Отдыхаю, — протягиваю руку, называю имя.
— Андрей, — отвечает мне сосед.
Андрею тридцать, ровесник. Раньше был «офиком», сократили. Новую работу искать не стал — «достигаторство переоценено». О чем-то еще болтаем: Андрей рассказывает, как не мог выйти из апартаментов в центре города, потому что на выход нужна ключ-карта, а они есть только у жильцов, а я про скандал, учиненный покупателями, которые не успели до закрытия винного отдела.
В ту ночь Лес мне не снится. Но на языке чувствую привкус земли.
По осмысленности сюжета это точно ИИ