Одноклассники одноклассницы...⁠⁠

На первом снимке конца 50-х годов прошлого века – ученики первого класса Пятерыжской восьмилетней школы, в большинстве своем мои сверстники. Но меня среди них нет, хотя почти весь первый ряд пацанчиков – мои одноклассники. Объясню, почему так случилось.

Но сначала надо же хоть немного рассказать о славном селе Пятерыжск, в котором я рос и учился вместе с этими занятными человечками (смотрите, какой у персонажей первого ряда независимый, навсенаплевательский вид, хотя их и поставили на коленки. Однако эту позу они, понятное дело, приняли только потому, что их об этом попросили – чтобы не заслоняли стоящих за ними одноклассников).

Пятерыжск был основан как казачье поселение Сибирского линейного войска казачьего на высоком правом берегу Иртыша в 18 веке, в двухстах с лишним верстах от Омска. Жившие здесь казаки несли пограничную службу на стыке российской империи и киргиз-кайсацких степей, участвовали почти во всех войнах тех лет — били турок, французов, ходили в туркестанские походы, были участниками империалистической и гражданской, Великой Отечественной войн.

Многие ребятишки на этом снимке – потомки тех самых прииртышских казаков: Таскаевых, Кутышевых, Копейкиных, Коломниковых, Двиняниных, Саворовских (самые частые фамилии в Пятерыжске)…

В пятидесятые годы, с началом освоения целины, в бывшем казачьем форпосте стало много «понаехавших», значительно разбавивших местное население. В их числе была и моя семья, переехавшая в Пятерыжск из Татарстана – мать с отцом и еще двое их малолетних сыновей. Мне было около пяти тогда, а Ринату год с небольшим.

Помню, что Пятерыжск мне сразу понравился. Само село на вид было, даже можно сказать, невзрачным: всего несколько длинных продольных и коротких поперечных пыльных улиц, вдоль которых стояли приземистые, саманные и камышитовые, обмазанные глиной и выбеленные известкой дома с плоскими и реже – двускатными шиферными крышами, попадались, но очень редко, и деревянные пятистенки с железными крышами, с небольшими кленовыми и тополевыми палисадниками.

Но село это стояло на высоком берегу Иртыша, и там, под крутым яром, расстилались шелковые зеленые луга, кудрявые ивовые рощи, за которым неспешно струила свои зеленоватые воды замечательная казахстанско-сибирская река – теплая, ласковая, с обилием самой разнообразной рыбы.

Иртышская пойма также богата на озера, на ягоды (черная смородина, ежевика, калина) и грибы (в основном шампиньоны, грузди). А сам старый береговой склон, немного поодаль от села, был весь поросший колючими зарослями боярышника, иргой (мы ее просто называли красной ягодой), черемухи.

Вот там-то, а не на улицах селах, и протекало наше счастливое детство, не обремененное наличием в наших скромных жилищах телевизоров, и уж тем более компьютеров и прочих нынешних прибамбасов, приковывающих детей к стульям и диванам.

А мы были относительно свободными и носились по этим чудесным лугам и береговым склонам, рощам босиком, с исцарапанными и сбитыми в кровь коленками, кувыркались в теплых водах озер и Иртыша до посинения, объедались «сметаной» (крахмалистое содержимое» толстых корней камыша-рогоза), нежной хрустящей сердцевиной самого камыша, сладким луговым луком, кисленьким щавелем, и домой возвращались, только когда понимали, что пора бы уж, а то ведь потеряют…

Что удивительно, ничего с нами за эти долгие часы единения с природой не случалось – мы были как заговоренные, что ли. Ну, разве что оса или пчела тебя ужалит – а ты не лезь! – или нечаянно всадишь себе в босую подошву двух-трехсантиметровую колючку боярышника, да сам же ее и вытащишь, или большой палец ноги собьешь о корневище или кочку, ну так потом просто присыплешь ссадину горячим песком, и похромаешь дальше.

Но это все летом. Зимой, конечно, было немного поскучнее, но и то лишь потому, что из дома нас нередко не выпускали крепкие морозы или жестокие бураны, да и уроки надо было делать, родителям помогать по хозяйству. Зато когда погода позволяла и появлялось свободное время, мы его непременно проводили на улице: катались на коньках и играли в хоккей на замерзших озерах, скатывались на санках с крутых береговых склонов, ходили в лыжные походы на ту сторону замерзшего Иртыша.

Короче, у нас, как поется в популярной ныне песне, было детство. Да, у нас не было магазинных игрушек, даже коньки и санки зачастую были самодельные; мы одевались кое-как, опять же зачастую во все самодельное, пошитое деревенскими мастерицами (моя мама, кстати, обшивала не только всю нашу семью, но и всех своих соседей, даже телогрейки, или куфайки по-простонародному, шила!).

Но мы были предельно счастливы, потому что ничто и никто не мешали нам упиваться своим затейливым детским миром, каждый день открывающимся с новой стороны, преподносившим нам много занимательных приключений.

Мы были бы еще более счастливы, если бы не школа. Она, зараза, забирала у нас (кроме, разумеется, каникулярной поры), немалую часть нашего времени, когда мы могли быть предоставлены сами себе.
И с этим ничего нельзя было поделать – мы понимали, что учиться надо. Кто этого не хотел понять, того оставляли на второй год, и это было не только довольно позорно, но и чревато жесткими воспитательными мерами со стороны родителей — у наших папаш штаны тогда держались не на подтяжках, и ремней хватало на всех отстающих.

Мне тоже случилось остаться на второй год, причем сразу же, с первого класса. Но не по моей вине. Я уже учился в этом самом первом классе, который запечатлен на приведенном выше снимке, когда — не помню, в какой именно четверти, — родители мои почему-то сорвались с места и уехали на Урал, к родственникам.

Может, потому, что в Питере (кстати, забыл сказать еще одну немаловажную вещь — все пятерыжцы между собой именуют свое родное село для краткости Питером, а себя, естественно, питерскими) у них не выходило получить свое жилье, и мы все мыкались по каким-то углам? Увы, раньше я об этом родителей не спросил, а сейчас уже не спросишь…

Но, проведя в Краснотурьинске несколько месяцев, где у них тоже что-то не срослось, мама с папой вернулись опять в Пятерыжск – разумеется, с нами, двумя своими сыновьями. И поскольку на Урале я не учился, то в Питере опять пошел в первый класс. И немало удивился, увидев в нем сразу несколько своих прежних одноклассников – они тоже остались на второй год, хотя и, подозреваю, по несколько иным причинам, чем я.

Это были (все на первом снимке, в первом ряду, справа налево) Ленька Косарев, Генка Шаламов, Сашка Ковалевский, Колька Таскаев (Аркаша), кто рядом – не могу вспомнить, хотя похож на Ваську Смакотина, который потом тоже куда-то уехал с родителями, и Колька Кутышев (Барсик). На этом фото я узнаю еще кое-кого, но они все продолжили учиться классом выше.

А вот учительницу, увы, не могу признать, у меня была другая – Елизавета Ивановна Елишева, а затем еще одна Елизавета, но Михайловна. Елизавета Михайловна Маковенко, преподавательница русского языка и литературы, несколько лет также директорствовала в нашей школе. Ее видите на втором групповом снимке, в центре. Здесь мы, по-моему, уже ученики четвертого класса.

До выпуска из восьмилетки со мной дошли, кроме названных выше пацанов, Сашка Карпенко, Федька Завальский, Женька Лежень, Вовка Гончаров, Валерка Писегов, девчонки – сестры Анисимовы Люба, Люда, Валя, Тася Чабан и Люда Кадирова. Небольшой у нас был класс, всего шестнадцать человек - еще двоих почему-то на снимке нет.

Конечно, вполне законен вопрос: кем стали все эти ребятишки, какую пользу принесли обществу. Отвечу так: нормальными все стали людьми. Никто, правда, ни постов высоких не занял, ни в звезды не выбился, но каждый (ая) на своем месте, занятом во взрослой самостоятельной жизни, трудился честно и добросовестно, родил и воспитал детей, и многие уже, увы, оставили этот мир, навечно сохранившись на этих пожелтевших от времени карточках (им уже больше полвека!), да в памяти родных и близких...

Марат Валеев.