Обратный клапан⁠⁠

Я сел писать это не потому, что мне страшно, а потому, что перестало быть страшно, и вот это уже ни на что не похоже. Полтора года назад я был человеком, который не мог в одиночестве зайти в собственный санузел, а в прошлый вторник я сорок минут сидел на кухне и слушал трубу с интересом, с каким слушают за стеной чужой разговор. Где-то между этими двумя состояниями со мной что-то произошло, и я хочу, чтобы существовал текст, написанный мной сегодня, пока я ещё способен считать это неправильным.

Меня зовут Кирилл, мне тридцать один. В Петербург я переехал из Тюмени в двадцать втором, в двадцать семь лет, и в августе того же года снял однокомнатную квартиру на Ропшинской улице, Петроградская сторона, семь минут от Чкаловской. Дом 1910-го года постройки, пять этажей, лифт втиснули в лестничный пролёт уже при советской власти, поэтому кабина рассчитана на двоих, а шахта затянута ржавой сеткой, через которую видно, как проплывают чужие двери. Тридцать восемь тысяч в месяц, дёшево для Петроградки даже для того года, и дёшево по понятным причинам: окна во двор-колодец, кухня четыре метра, вода в душе идёт толчками, если у кого-то на стояке стирка. Я жил там два с половиной года, и первые два мне всё нравилось, включая темноту, которую я тогда искренне считал уютной.

Соседей я знал так, как их знают в съёмных квартирах. Никита из тридцать первой, который таскал по лестнице велосипед и каждый раз извинялся, хотя мне было всё равно. На третьем — семья с мальчиком, полгода разучивавшим на блокфлейте «В траве сидел кузнечик». Женщина из тридцатой, у которой была дочь школьного возраста и вечно сломанная коляска в парадной. И Ивлевы из двадцать седьмой, прямо подо мной: я жил в двадцать девятой, на пятом, они на четвёртом.

Осень

Началось всё настолько невыразительно, что я совершенно не удивляюсь, почему так долго не беспокоился. В октябре двадцать четвёртого я просто стал плохо себя чувствовать.

Просыпался разбитым после восьми часов сна и лежал, минут по двадцать отыскивая причину встать, хотя работа мне нравилась и никакой депрессии у меня не было. Появилась раздражительность, довольно противная: однажды сорвался на курьера за два звонка в дверь и потом полдня себя за это гнобил. Кожа стала серой с желтоватым отливом, под глазами появились синяки, которые не проходили к вечеру. Волосы после мытья оставались в раковине, сначала немного, потом столько, что я перестал их сразу смывать и начал складывать на бортик, чтобы посмотреть, сколько наберётся за раз. На ногтях пошли поперечные бороздки, как после тяжёлого гриппа. Мне было двадцать девять, и в декабре женщина в отделе кадров, куда я приезжал подписывать бумаги, посмотрела на меня, потом в паспорт, потом опять на меня и переспросила год рождения.

Проверяться я пошёл ещё в ноябре. Сдал большую панель в «Хеликсе» за свои, пять с чем-то тысяч, отдельно гормоны щитовидки, которые оказались в норме до скуки. Терапевт в клинике на Чкаловском прочитала бланк и спросила, не поднимая головы:

— Ферритин девять, витамин D одиннадцать. Вы в Петербурге давно?

— Третий год.

— Ну да. У нас тут у половины города такие цифры, особенно у приезжих. Первые годы всегда тяжело, организм не приспособлен. Железо, витамин D, гулять в светлое время и поменьше нервничайте.

Я вышел с назначениями в телефоне и почувствовал настоящее физическое облегчение, которое помню до сих пор. Всё объяснилось: не со мной что-то не то, а широта, сырость, отсутствие солнца и старость дома с плесенью в санузле. Я добросовестно пил всё, что она выписала, ходил в обед по Каменноостровскому набирать световой день, хотя набирать там было нечего, между домами стояла ровная серая муть. Лучше не становилось, и я решил, что мало пью железо, и стал пить больше.

Чат

В доме был чат в телеграме, «Ропшинская 8, наши дела». Сорок восемь человек: мусорка, машины во дворе, протечка на пятом, объявления про пропавшего кота. В конце октября я написал туда полушутя, что сдох окончательно и ухожу в спячку до апреля, и получил неожиданно много ответов.

Никита написал, что думал, будто это только у него, и что он второй месяц не может встать раньше одиннадцати, хотя летом бегал по утрам. Женщина из тридцатой рассказала, что дочь засыпает на уроках, педиатр поставил анемию и железо не помогает. Кто-то пожаловался на волосы, кто-то на то, что не может сосредоточиться и боится, что уволят.

Дальше случилось то, что случается в любом таком разговоре: написали, что это авитаминоз, стресс и новости, что сейчас у всех так и надо дожить до весны. Все согласились, покидали мемы про питерское дно и про то, что солнце в этом городе — городская легенда, обменялись ссылками на витамин D в «Озоне» и разошлись. Я тоже согласился и тоже поставил кому-то сердечко.

В доме тогда плохо было многим, но по-настоящему сыпался я один. Никита к декабрю просто плохо вставал, у девочки из тридцатой были анализы на анемию, а я за два месяца постарел так, что это заметил посторонний человек. Причина, как выяснилось, довольно глупая и полностью моя: я работал из дома, жил один, без пары, без питомцев, без режима, спал по восемь-девять часов и не заметил бы в своей квартире вообще ничего. Из всего подъезда я был самым удобным.

Ивлевы

Стас и Марина, оба любезные на грани странности. Стасу было лет тридцать пять, он здоровался первым и носил белые кроссовки, умудряясь сохранять их белыми в ноябре, что в этом городе достижение. Марина была примерно моего возраста, работала администратором в клинике на Ленина, ходила с распущенными волосами даже в дождь, и волосы у неё были такие, какие снимают в рекламе шампуня.

С ними жил кто-то третий. Я слышал этого человека через пол почти каждый день: шаги, кашель, звук переставляемого тяжёлого предмета, иногда вода в санузле в четыре утра. Марина один раз при мне сказала про «маму», и я успокоился, потому что версия закрывала вопрос. За два с половиной года я не встретил её ни в лифте, ни во дворе, ни у ящиков, ни на лестнице, и ни один сосед в чате ни разу не упомянул, что видел из двадцать седьмой кого-то, кроме Стаса и Марины.

Что меня в этих двоих смущало, я сформулировал только к зиме: дело было в цвете лица. К ноябрю в Петербурге все становятся немного одинаковыми: сероватыми, мятыми, с тусклыми глазами. Это выравнивается к июню, это нормально, у всех так. А они в любой день выглядели как на третий день хорошего отпуска, когда уже выспался, но ещё не обгорел. У Марины была очень ровная плотная кожа без единого пятнышка и совершенно чистые белки глаз, синеватые, как у ребёнка. У Стаса, когда он закатывал рукава, отчётливо проступали вены, и один раз в лифте я видел, как под кожей у него на предплечье прошёл короткий ровный валик, от локтя к плечу, слишком быстро и слишком прямо для чего бы то ни было анатомического. Лампа в кабине к тому времени мигала месяца два, я списал на неё.

Разговаривали мы редко, и почти в каждом разговоре они так или иначе спрашивали про сон. Как спится, во сколько я обычно ложусь, я же дома работаю, наверное, поздно, крепко ли я сплю, потому что они переживают, что у соседей ремонт начинается в восемь. Я отвечал честно и подробно, как отвечают на вежливый интерес, и в итоге рассказал этим людям свой распорядок сна во всех деталях.

Ночи

Звуки я начал слышать в ноябре и почти уверен, что они были и раньше, просто к ноябрю я стал спать особенно плохо и тревожно.

Просыпался я примерно в одно время, между тремя и половиной четвёртого, с ощущением, что в комнате только что что-то происходило и прекратилось. Разбудить меня, скорее, могло наступившее затишье, а не шум. Дальше я лежал и слушал, и слушать было что.

Первое шло из санузла. У нас там короб, за ним чугунный стояк ещё родной, советской замены, и в этом коробе по ночам стоял сухой ритмичный треск, очень частый, похожий на то, как щёлкают ногтем по ногтю, или как сыплется мелкий гравий в жестяное ведро. Шёл он сериями: несколько быстрых щелчков, пауза секунды в три, ещё серия, снова пауза. И иногда откуда-то снизу, глуше, через воду, отвечали в другом ритме. Я перебрал разные варианты — крысу, воздух в трубе, соседский бойлер и обратный удар в лежаке — и ни одна версия не объясняла, почему после каждой серии кто-то стучит в ответ.

Второе было хуже, потому что происходило в квартире. Звук был такой, как если по паркету тянуть мокрый резиновый шланг: плавное движение с прилипанием, с влажным чмоканьем, когда резина отходит от лака. От порога комнаты до кровати у меня было метра три, и звук шёл эти три метра секунд пять, не прерываясь.

Встать я не мог, и это именно та часть, из-за которой потом всё объяснялось так складно. У меня был классический сонный паралич: я лежал на спине, слышал, дышал, видел серый прямоугольник окна и не мог шевельнуть ни рукой, ни головой, минуту или две. Врач мне потом спокойно объясняла, что при нарушенном сне это обычное дело, мозг просыпается раньше тела, и что в таком состоянии люди регулярно чувствуют в комнате чужое присутствие и давление на грудную клетку.

Давление было каждую ночь. Килограммов восемь-девять, не целиком, а той частью, которой оно на меня опиралось, холодное, вытянутое вдоль от солнечного сплетения к горлу, и оно слабо пульсировало с интервалом секунды в две, ровно, без сбоев. Пахло сырой землёй и застоявшейся водой, со сладковатой ноткой вроде сырого теста. Запах оставался на наволочке до утра, и я, обнюхав её при свете, решил, что плесень из санузла добралась до шкафа с бельём, и дважды перестирал всё постельное.

И была точка. Под левой ключицей, в ямке, каждое утро обнаруживалось крошечное пятнышко с розовым ободком, меньше комариного укуса. Оно не чесалось, не болело и к обеду бледнело до незаметности. Интернет предлагал клопов, аллергию на порошок и стресс, так что я вызвал дезинсекцию за одиннадцать тысяч. Мужчина с фонариком осмотрел матрас, плинтусы и стыки обоев, сказал, что клопов у меня нет и близко, но обработать можно, если мне так спокойнее. Мне было спокойнее.

В конце ноября я сделал единственную умную вещь за всю эту историю, причём случайно. Я поехал к другу на день рождения, остался ночевать у него в Мурино на диване и проспал одиннадцать часов подряд. Проснулся здоровым человеком: без тяжести, не чувствуя посторонних запахов, без точки под ключицей, с ясной головой, и это ощущение было настолько сильным, что я всю дорогу домой ехал с мыслью, что дело в квартире, в плесени, в чём-то материальном, что можно найти и вывести. Дома я в тот же вечер полез смотреть, нет ли грибка за коробом в санузле, и просидел там с фонариком минут двадцать. Ничего не нашёл, кроме старой подсохшей полосы на плитке у самого пола: тонкой, глянцевой, будто по ней протащили что-то мокрое. Я потёр её тряпкой, полоса не сошла, и я решил, что это подтёк от краски, которой в девяностые красили короб.

Запись

Камеру я поставил в первых числах декабря, и не потому, что подозревал в доме что-то нечеловеческое. К тому моменту я был уверен, что хожу во сне, и эта версия была хороша, она закрывала всё сразу: и разбитость, и шаги, и точку под ключицей, потому что сомнамбула вполне может обо что-то оцарапаться в темноте. Я взял старый телефон, поставил приложение, которое пишет непрерывно и режет запись на файлы по двадцать минут, положил его на полку стеллажа напротив кровати и оставил в коридоре ночник. Картинка получалась серо-зелёная, с крупным шумом, из тех, где половину происходящего нужно домысливать.

Нужный файл был третьим за ночь, с 3:08 до 3:28.

Я смотрел его днём, на кухне, с кофе, и до пятой минуты там ничего нет, кроме меня, спящего лицом к камере, и шума холодильника на звуковой дорожке. Потом в проёме из коридора у самого пола появляется движение: что-то длинное втекает в комнату, приподняв переднюю часть сантиметров на тридцать, и продолжает втекать неприлично долго, метр за метром. Идёт оно медленно и без всякой осторожности, свойственной тому, кто боится быть замеченным.

Дальше есть три или четыре кадра, где ночник дал блик и стали видны детали. Я перематывал их по одному, пока меня не начало мутить, и досматривал уже во дворе, на лавке, где было светло и ходили люди. Тело кольчатое, с сегментами, как у дождевого червя, только толщиной примерно с предплечье, и каждый сегмент мокро блестит, будто смазанный. Двигается оно волной, подтягивая за собой всю длину, но спереди, из первых сегментов, растут конечности: тонкие, суставчатые, сложенные в два-три раза и прижатые к телу, похожие на лапы сенокосца, и их не меньше восьми, точнее посчитать я так и не смог. Когда оно доходит до кровати, эти лапы раскрываются, находят упор на паркете, на изножье, на стене, и оно подтягивается наверх очень аккуратно, придерживая себя, чтобы не уронить на меня сразу весь вес.

Ничего похожего на голову у него нет. Передний сегмент раскрывается воронкой, и внутри воронки видны концентрические ряды, уходящие вглубь и всё время слабо проворачивающиеся, как несколько вложенных друг в друга колец. Если вы когда-нибудь видели вблизи миногу, вы примерно представляете, о чём речь. С той лишь разницей, что эта диаметром сантиметров пять.

Потом оно устраивается у меня на груди, вытягивается вдоль, наклоняет воронку к левой ключице и перестаёт двигаться, и так проходит одиннадцать минут, за которые на записи не происходит вообще ничего. Я сплю, оно лежит, и раз в две секунды по его телу от меня в сторону коридора проходит слабое сокращение. Потом оно снимается с кровати, стекает на пол и в проёме останавливается, повернув воронку к полке с телефоном. Держит так секунд шесть. Потом уползает в коридор, и следующие сорок минут на записи слышно только, как в санузле дважды набирает и сливает воду бачок, хотя в квартире я был один.

Запись я показал двоим. Дима, к которому я ездил на день рождения, отсмотрел половину, сказал, что видит мокрый плед, который я во сне сталкиваю с кровати, и что ему это напоминает те видео, где в темноте любая тряпка выглядит как черт знает что. Второй друг, Саша, который монтирует видео за деньги, отнёсся серьёзнее: прогнал файл через свою программу, показал мне, как в темноте шум матрицы дорисовывает контуры, и объяснил, что при таком освещении камера телефона вообще не источник данных, а генератор клякс. Он был совершенно прав технически и абсолютно не прав по существу, и доказать я ничего не мог. Фрагмент я выложил в один тематический паблик, получил сорок комментариев в стиле «неплохой рендер» и удалил через день. Файл у меня до сих пор лежит в облаке, и я его больше ни разу не открывал.

Валера

В полицию я не пошёл, тут и объяснять нечего, любой на моём месте проиграл бы этот разговор в голове и отказался от идеи. Вместо полиции я вызвал аварийку, потому что у меня была легенда: щелчки в стояке, запах, возможно, засор.

Приехал мужик лет пятидесяти пяти, Валера, двадцать лет в этом районе. Он послушал короб, посмотрел унитаз, зачем-то понюхал полотенце и спросил, один ли я живу. Потом присел с фонариком у пола, повёл лучом по той самой глянцевой полосе на плитке, которую я принимал за подтёк краски, и ничего про неё не сказал, только выключил фонарик раньше, чем закончил смотреть. Потом сел на бортик ванны и спросил, во сколько я слышу щелчки.

Я сказал: между тремя и половиной четвёртого.

Он помолчал секунд пять и сказал, что летом на нашем участке меняли кусок коллектора и промывали лежаки под несколькими домами, и что после таких работ вся дрянь оттуда идёт вверх, потому что низ ей на время перестаёт нравиться. Сказал он это ровно тем голосом, каким сантехники говорят про воздушные пробки, и я не сразу понял, что он имеет в виду не дрянь.

Дальше он объяснил вещи, которые я потом проверил и которые оказались правдой в технической части. Стояк чугунный, диаметр сто десять миллиметров, и это единственный канал такого диаметра, который заходит в квартиру. Ванна и раковина сидят на пятидесятых, туда не пролезет ничего. Поэтому, сказал Валера, если к вам что-то приходит из труб, оно приходит через унитаз, и другого варианта нет.

Я спросил, что значит «если приходит».

— В коллекторах их полно, — сказал он. — Мужики их мокрицами зовут, хотя на мокрицу это не похоже. Ты работаешь двадцать лет в колодцах, ты много чего видишь и привыкаешь не рассказывать, потому что или на водку спишут, или к психиатру отправят. Они внизу и живут. Наверх поднимаются с октября по март, и не потому, что зимой голодно, а потому что зимой у людей и так всё плохо. Я сам не сразу понял, сколько лет у меня заявок именно в эти месяцы: жильцы жалуются на слабость, на запах, на то, что вода ночью уходит. Летом никто не жалуется.

Он ещё рассказал, как старые мужики в аварийке говорили ему про блокаду, когда часть коллекторов перемёрзла и им некуда было деваться, кроме домов, и что тогда в центре люди заколачивали уборные досками, и это не помогало, потому что доски отрывают снизу вверх без всякого труда. Я тогда решил, что он меня пугает, потому что ему скучно.

Перед уходом Валера дал мне два совета. Первый: поставить на выпуск обратный клапан, канализационный, самый обычный, и не жалеть на него денег. Второй: не рассказывать в чате дома и не звонить в УК.

— Их не жильцы прикрывают, — сказал он, обуваясь. — Их никто не прикрывает. Просто про такое никто в жизни не поверит, а вот про то, что ты тронулся, поверят с первого раза. Тебе же самому легче про авитаминоз думать. Мне тоже легче.

Клапан

Обратный клапан я поставил через два дня, в середине декабря, руками мастера с «Авито» за три с половиной тысячи. Это простая вещь: коробка с заслонкой внутри, которая пропускает в одну сторону и закрывает проход в другую.

Я спал так, как не спал с августа, и утром обнаруживал ровную кожу на ключице, и с облегчением думал, что вся эта история обошлась мне в пару-тройку тысяч и один неприятный декабрь.

Я не выдержал и рассказал об этом в домовом чате, а потом понял, насколько прав был Валера.

Написал я осторожно: что в доме, похоже, что-то не то с канализацией, что ночью из стояка идёт запах и слышны звуки, что многим последнее время нехорошо, и что я поставил обратный клапан и советую поставить всем. Ответили девять человек. Восемь написали, что от УК ничего не дождёшься и что в прошлом году так же собирали на крышу. Девятым было сообщение из двадцать седьмой квартиры, первое за два года: Марина написала, что мне бы, если честно, лучше сходить к врачу, что я правда неважно выгляжу последнее время, что витамина D сейчас не хватает вообще всем в этом городе, и что не надо себя накручивать. Под сообщением собралось семь сердечек, и обсуждение закончилось.

Днём

Ночи стали тихими, и я решил, что победил. Через неделю я понял, что просто перестал быть ночной сменой.

В конце декабря у меня сбился график: я работал до четырёх утра, отсыпался с семи до полудня, потом ещё падал часа на два после обеда, потому что сил не было ни на что. И вот после этого дневного сна, где-то около четырёх часов дня, я начал просыпаться с тем же самым: с холодом в грудине, с запахом сырой земли на футболке и с точкой под левой ключицей, которая к вечеру бледнела.

Телефон я переставил в санузел и включил запись на весь день. Файл нашёлся с первого раза, с 14:31 до 14:51.

На нём видно, как крышка унитаза поднимается. Не отбрасывается, а ровно поднимается, сантиметр за сантиметром, потому что её придерживают снизу, и в щель выходит сначала одна тонкая суставчатая лапа, которая упирается в бортик, потом вторая, потом передние сегменты. Эта была крупнее той, ночной, и светлее, желтовато-серая, как сваренное мясо, и двигалась она медленнее и тяжелее, будто ей неудобно в собственном теле. Выбиралась она долго, минуты полторы, и вода в чаше за ней стояла ровная, без единого всплеска.

А главное — потом, когда она уходит из кадра в коридор, на записи слышно, как внизу, у Ивлевых, открывается и закрывается входная дверь.

Клапан после этого я, естественно, проверил. Лепесток был отжат и оставлен открытым, а шпилька погнута. Так я и понял, чем отличаются два вида визитов: ночные приходят аккуратно и уходят, не оставляя следов, а эта просто ломает то, что мешает, и ей совершенно всё равно, что я это увижу.

С тех пор я знаю, что днём по квартирам ходит та, которая никогда не выходит из дома. Через два дня я встретил Марину у почтовых ящиков, и она сама, без всякого повода, сказала, что мама у них лежачая, почти не встаёт, поэтому они и не выносят её на воздух, и попросила прощения, если мама шумит днём, потому что она иногда переставляет мебель, когда ей скучно.

Аня

В середине января я позвонил хозяйке квартиры под предлогом продления договора и спросил, кто жил здесь до меня. Она сказала: девочка, Аня, жила почти три года, съехала внезапно в марте, потеряв залог, и вела себя перед этим странно, звонила ночью и просила разрешения поменять сантехнику за свой счёт.

Аню я нашёл во «ВКонтакте» за полчаса и написал ей ровно одну фразу: про обратный клапан на выпуске. Она ответила через сорок минут и предложила встретиться, но не на Петроградке.

Мы сидели в кофейне на Сенной, и она говорила спокойно, как человек, который давно всё это себе объяснил и не собирается ни в чём меня убеждать. Выглядела она нормально, обычная девушка двадцати восьми лет, разве что очень худая.

Клапан, сказала она, помогает недели две, максимум три, и дальше зависит от того, насколько ты им интересен. Воевать с тобой за железку никто не станет, потому что в доме двадцать квартир и почти в каждой кто-то спит, так что ночные просто уходят на этаж ниже и возвращаются к тебе позже. Доски, замки, мешок с водой на крышке — не помогает вообще, они всё это снимают снизу. С октября по март они наверху, в апреле уходят обратно вниз, и апрель — это единственное, что работает само.

Потом она сказала главное, из-за чего я, собственно, и пишу этот текст.

— Ты сейчас думаешь, что просто устал искать квартиру, — сказала она. — Что дорого, что переезд в феврале — это глупо, что надо дотерпеть до лета, что ты разберёшься, когда будет посвободнее. Я тоже так думала, с декабря по март. Это не ты думаешь.

Я спросил, что она имеет в виду.

— Апатия — не побочный эффект, — сказала она. — Это их инструмент. Ты не сопротивляешься не потому, что слабый, а потому, что тебя такого удобнее держать.

Я спросил, почему они не убивают, если берут каждую ночь. Она сказала, что мёртвый жилец — это полиция, опись, вскрытые полы и чужие люди в подъезде, и что это самое последнее, что кому-то из них нужно. Пустая квартира им не приносит ничего, а живой человек, который ходит по врачам и пьёт железо, приносит стабильно и много лет. Она сказала это без всякой злости, буднично, как объясняют особенности тарифа.

На прощание она попросила больше ей не писать. Не грубо, а так, как просят не напоминать неприятные события из прошлого.

Февраль

Валера погиб восемнадцатого февраля. Мне это рассказали в аварийке, когда я позвонил и попросил конкретно его: женщина в диспетчерской сказала, что Валерия Павловича больше нет, что он спускался в колодец на Ораниенбаумской, что была загазованность и нарушение регламента, потому что он полез один, без второго человека и без газоанализатора, чего никогда за двадцать лет себе не позволял.

Я сел тогда на подоконник и очень долго считал дни между его визитом ко мне и этим колодцем. Их получилось шестьдесят два. Я до сих пор не знаю, есть между этими событиями связь или нет, и, честно говоря, я больше склоняюсь к тому, что есть, и что это я его туда отправил своей заявкой про щелчки в стояке. Это единственная часть истории, от которой мне по-настоящему плохо, и апатия её почему-то не берёт.

Через неделю после этого я встретил Стаса в лифте. Он зашёл на четвёртом, встал ко мне лицом, потому что иначе в этой кабине встать нельзя, и улыбнулся. От него пахло чистым бельём и очень слабо той самой сырой землёй.

Он спросил, как спится. Я сказал, что плохо. Он покивал и сказал, что февраль хуже декабря, что это общеизвестно, и спросил, пью ли я витамин D. Я сказал, что пью. Он сказал, что от него мало толку, потому что дело не в таблетках, а в широте, и что организм к такой зиме просто не приспособлен, и что надо дотянуть до апреля, а в апреле всегда легчает. Говорил он доброжелательно, и, если бы я не видел записи, я бы в этом разговоре не заметил ничего.

Когда мы проезжали второй этаж, он сказал тем же тоном, что телефон с полки мне лучше убрать, потому что он мешает, и что клапан я поставил зря, потому что деньги можно было потратить с большей пользой. Потом двери открылись, он придержал их рукой, пропустил меня вперёд и добавил в спину, что уехать я, конечно, могу, никто меня не держит и держать не будет, просто пусть я не рассчитываю, что станет сильно легче.

Март

Съехал я второго марта, тоже потеряв залог, потому что предупредил хозяйку за неделю вместо месяца.

Про последнюю ночь на Ропшинской я хотел не писать, но без неё весь остальной текст будет неполным.

Я проснулся в три двадцать, как обычно, и оно уже лежало у меня на груди, и я, как обычно, не мог шевельнуться. Разница была в том, что в ту ночь я и не пытался. Я лежал, смотрел в потолок, слушал, как оно медленно сокращается, чувствовал холод под ключицей и думал совершенно спокойно, что осталось потерпеть сутки, что коробки собраны, что зря я вообще тратил деньги и нервы. Потом незаметно для себя заснул.

Оно пробыло на мне гораздо дольше обычного, я понял это по тому, что за окном уже начинало сереть. Точка под ключицей в то утро не побледнела к обеду, и на следующий день тоже, и через неделю в Кудрове она всё ещё была на месте, только перестала быть точкой: под кожей от ключицы к плечу прощупывался мягкий шнур, миллиметра два толщиной, как леска, залитая силиконом. Он не болел. Хирург в поликлинике в Кудрове сказал, что это, скорее всего, тромбированная вена или фиброзный тяж после травмы, и предложил наблюдать.

Сейчас

Прошло полтора года с небольшим.

В Кудрово мне стало лучше, месяца через три: перестали выпадать волосы, ушла серость, я снова мог встать в семь и получить от этого удовольствие. Дом здесь новый, стояк пластиковый, и он всё равно сто десять миллиметров и всё равно уходит в тот же городской коллектор, что и весь остальной город, о чём я стараюсь думать пореже.

Я много раз приходил к мысли, что терапевт была права с самого начала: сырой дом, железо, отсутствие света, год по пять часов сна, а видео — это ночник, шум матрицы и воображение в плохом состоянии, о чём мне и говорил Саша, который в этом профессионально разбирается. Голова возвращается к этому объяснению сама, без усилий.

Чат старого дома я так и не покинул, только отключил уведомления, и иногда листаю. Никита уехал в Отрадное к родителям, «дом хороший, но я в нём не живу, а доживаю». Девочке из тридцатой поставили анемию неясного генеза и отправили в Педиатрический. В двадцать седьмой всё хорошо, они там теперь даже пишут иногда: в сентябре Марина помогала собирать на замену домофона и была очень активна.

Ещё у меня осталась привычка рассматривать людей в метро. В ноябре в вагоне синей ветки едет человек сорок, и тридцать шесть из них серые, желтоватые, с тусклыми глазами, и это нормально, это мы все, это широта. А трое или четверо сидят с густыми волосами, с ровной кожей и чистыми белками глаз, отдохнувшие, и иногда смотрят на остальных спокойным взглядом человека, который знает, что дома его ждёт ужин. Их гораздо больше, чем одна квартира на Ропшинской. Судя по тому, как в этом городе выглядят люди в ноябре, их ровно столько, сколько нужно.

И вот то, из-за чего я это дописал именно сегодня. У меня месяц не выпадает ни одного волоса, я проверял специально, и кожа у меня сейчас лучше, чем была в двадцать лет. Я неделю назад заметил, что ем примерно раз в двое суток, и не потому, что нет аппетита или денег, а потому что не возникает потребности. Шнур под ключицей стал длиннее, теперь он идёт от плеча вниз, под грудину, и хирург про это пока не знает. Просыпаюсь я по-прежнему в три двадцать, лежу и слушаю санузел, и мне не страшно, а любопытно, и я знаю, что это и есть самое неправильное во всём тексте.

В нашем кудровском чате на прошлой неделе девушка с четырнадцатого этажа написала, что вся семья с осени ходит как выжатая, дети капризничают, у мужа сыпется всё, что может сыпаться, и спросила, не в воде ли дело. Ей ответили, что это авитаминоз, погода и стресс, у всех сейчас так, и посоветовали витамин D. Я поставил сердечко.

А про её мужа я знаю то, чего знать не должен: он единственный в этой семье, кто не встаёт ночью в туалет, и поэтому спит крепче всех.